Ведьма была довольно молода. Одевалась по-девичьи, русых волос не покрывала, хотя на вид ей было лет двадцать пять. В таком возрасте уже не сватали – для брака Дарьяна была безнадежным перестарком. Но, судя по всему, замуж и не стремилась.

Нойда смотрел на нее с любопытством. Он таких женщин прежде не видал. Обыкновенно на девку или бабу взглянешь, и сразу все с ней ясно: из какого рода, замужем или нет, кто муж, сколько детей, здорова ли, что у нее на уме, с чем пришла к ведуну… Эта же – непонятная. Глядит в упор, лицо дерзкое, красивое. Взгляд жесткий, не девичий вовсе. Глаза яркие, холодные, голубые с темными ободками. Такие глаза у словен звались рысьими. И считались очень привлекательными – если парню достались.

Изба Дарьяны стояла на отшибе, как и положено дому ведуньи. Хозяйство небедное, благоустроенное, как, впрочем, у всех в Щеглицах. Нойда невольно обежал взглядом стены, оглядел полки. Сколько всего насушено, наварено… Когда только успела эта молоденькая еще, в сущности, девица?

Ведунья заметила его взгляд, усмехнулась.

– Это тетушка Мизга всю жизнь собирала, – объяснила она. – Она меня по тринадцатой моей весне взяла в ученицы. Я сиротой осталась, а Мизга была мне дальней родней. Но я и так с самого раннего детства к ворожбе тянулась. Вот так все одно к одному сложилось…

– А где сейчас твоя почтенная наставница? – спросил нойда.

– Умерла прошлой весной… Внезапно, никто не ожидал. Все сперва дивились, а потом уж не до того стало. Знаешь, верно, что у нас в Щеглицах творится? Это порча. Скоро дознаюсь, кто напустил.

Нойда неторопливо кивнул, изучая ведунью.

– Стало быть, ты ее место заняла… А не молода ли ты для колдовства?

– Ты тоже не вовсе одряхлел, лопарь, а уже на весь свет знаменит! – вскинула голову Дарьяна.

– Была бы ты еще вдовица, я бы понял… У нас девки не ворожат, – объяснил саами. – Если только на суженого.

– У нас тоже, и что с того? Судьба моя – быть ведуньей, людям помогать. Я рождена была для этого. Я иду неторным путем, ничего не боюсь. Понял, старик?

Рысьи глаза Дарьяны смотрели прямо в узкие белесые глаза нойды. Он вдруг ощутил, как мурашки пробежали по его рукам и спине. Нойда привык к совсем другим взглядам. К почтению. К страху. Взгляды, полные затаенной боязни, мольбы, иногда – враждебности, порой – жадного любопытства…

В ранней юности нойду часто принимали за переодетую девицу – мал ростом, тонок станом, хорош собой. Теперь чаще считали стариком. Седые косы, строгое, изрезанное ранними морщинами лицо… Правду сказать, с людьми дело иметь так было проще. Но не вышло ли, что нойда из горького и одинокого отрочества сразу шагнул в одинокую холодную старость?

А эта молодая женщина глядит на него без страха. Не как на знаменитого ведуна, не как на диковинного чужеземца. Нет, как равный на равного, как боец на противника. Так оценивают друг друга два полных сил воина. Всякий охотно готов и воевать, и пировать – уж как пойдет…

Дарьяна насмешливо улыбнулась, будто прочитав мысли саами.

– Вот и нечего строить из себя премудрого старца, – промурлыкала она. – Эка важность, седых волос полна голова! Ты не намного старше меня, я же вижу. Ты силен, лопарь, – да и я сильна. Так почему ты явился сюда поучать меня?

– С чего ты взяла, что я пришел поучать?

Ведунья широко усмехнулась:

– Тебя наняли в Лихой Горке, чтобы вылечить бесплодную бабу. А я тебе дорогу перебежала. Что, куклу мою нашел? Так вот, мне эту куклу заказали еще до твоего прихода. Так что нечего тут…

– А может, я поучиться у тебя хочу? – прищурился саами. – Я таких кукол делать не умею…

Однако ведунья на его слова ответила лишь веселым хохотом:

– Ты, великий ведун, учиться станешь у девки?

– Так и есть, – степенно кивнул нойда. – В Саами-Ма чтут женщин. Наши гейды мудры и сильны. Они обретают силу иначе, чем нойды, однако их могущество нисколько не меньше…

– О, это любопытно, – протянула Дарьяна, садясь на лавку. – Расскажешь, лопарь? Как обретают силу ваши ведуньи? Может, хочешь медовухи? Пирога?

Безымянный замешкался с ответом. Крайне невежливо отказываться, когда хозяин дома угощает. «Но будь я проклят, если хоть что-то съем или выпью из ее рук…»

– Ну и зря. – Дарьяна отпила медовухи, вернула кувшин на место. – Я слышала, тебя вчера ученик бросил? Верно, неспроста?

Нойда порадовался, что не принял угощения.

«Умна, небрезглива – и очень любит власть… И тени под глазами залегли… Что-то ей спать мешает…»

Разведка была закончена. Пора приступать к делу.

– О кукле твоей хочу спросить, – проговорил нойда. – Сделана она была верно, да вот плата за нее высока.

– Ты о чем? – округлила глаза Дарьяна.

– Негоже взимать такую плату, пользуясь тем, что у людей беда. Да и вообще с кого бы то ни было…

– Не пойму я тебя, лопарь!

– Все ты понимаешь. Я говорю о расплате жизнью.

– Что?! – подскочила ведунья. – Ты, лопарь, мухоморов объелся! Я еще не ополоумела, чтобы заключать с людьми и духами такие заветы! Да меня тут знаешь как уважают?!

– Эх, рано я куклу сжег, – процедил нойда. – Надо было сунуть ее тебе под нос…

– Ага, то есть нету куклы! И предъявить нечего! – возликовала девица. – Да ты просто завидуешь! Оговорить меня хочешь!

Нойда почувствовал, что начинает злиться.

– Ты пыталась убить женщину из соседней деревни с помощью заклятой куклы, – резко сказал он. – Нет, они бы получили ребенка – но Тихомира умерла бы при родах. Кому пошла бы ее жизнь?!

– Хватит чушь нести, – не менее резко отозвалась ведунья. – Я тебе что, упыриха? Я просто сделала куклу и взяла за нее обычную плату. Не нужны мне ничьи жизни! Все, что я хочу, – помогать, чтобы люди меня уважали, чтобы со всех деревень ко мне за помощью шли… Хватит меня оскорблять. Убирайся!

Она подбежала к двери, распахнула ее:

– Вон!

– Хорошо, я уйду, – негромко произнес нойда. – Ты в своем доме хозяйка…

Проходя мимо двери, он нагнулся, делая шаг под низкую притолоку. Внезапно его рука взметнулась и схватила девку за косу на затылке. Рванула, запрокидывая голову…

Дарьяна вскрикнула от боли, попыталась вырваться, но куда там. Нойда держал твердой рукой, не обращая внимания на попытки царапаться и отбиваться, и пристально вглядывался ведунье в глаза. Его бледно-голубые глаза, обычно тусклые, спрятанные под тяжелыми веками, распахнулись и наполнились нездешней силой, взламывая кладовые чужой памяти. Дарьяна задрожала, подвывая от боли; глаза закатились, рывки и пинки стали слабее, ноги подогнулись…

Нойда отпустил ее волосы.

«Да она не врала… Она правду говорит!»

Однако, вместо облегчения, он еще сильнее обозлился. Поскольку теперь вовсе перестал понимать, что происходит.

Дарьяна тяжело дышала, опираясь на стену, испуганно глядя на лопаря. Она наконец осознала, что впервые в жизни столкнулась с ведуном, чья сила превосходит ее многократно.

– Дарьянушка! – раздался вдруг женский крик со двора. – Ты дома? Скорее, помощь нужна!

Со двора донеслись шум, гам, песий лай. Дверь распахнулась, и в избу ворвалась целая толпа взволнованных женщин. Они тащили молодую бабу, а та уже и идти не могла, лишь стонала, еле перебирая ногами. От ее одежды валил пар. Вслед за ней внесли пронзительно вопящего младенца. Оказавшись в избе, женщина сомлела и повалилась прямо под ноги нойде.

– Обварилась! – голосили женщины. – Целый горшок щей горячих на себя вывернула!

Нойда уже стаскивал с бабы запонец и сарафан. Мокрая, горячая ткань обжигала руки. Вместе с нижней рубахой отстал большой кусок кожи…

– Плохо дело, – проговорил он, поднимая глаза на Дарьяну. – Что у тебя есть?

– От ожогов много всего, – быстро отвечала она, кидаясь к туескам и горшочкам. – Сейчас, сейчас, голубушка… А с ребенком что?

– Погляди, Дарьянушка, она ведь на руках его держала, когда котелок будто сам с печи соскочил…

Ведунья не ответила – она щедро поливала ошпаренный бок женщины пахучим густым зельем.

– Давайте мне! – нойда протянул руки, принимая вопящего младенца.

Быстрого осмотра хватило, чтобы понять: ребенок цел и невредим. Ни единой капли вара на него не попало.

– Точно на руках держала? – недоверчиво спросил нойда, возвращая бабам дитя.

Все хором подтвердили, что так и было. Нойда, отдав ребенка, вернулся к ошпаренной. Не надо было быть шаманом, чтобы понять, как та страдает. Саами хорошо знал, что тут делать, – привычно наложил руки на виски и пропел краткое заклинание. Воздух зарябил, в облачке на миг соткался призрак лягушки. Нойда посадил лягушку на ожог и легко коснулся лба женщины, погружая ее в спокойную дрему. Дарьяна тем временем наложила повязку на густо покрытый целебной мазью ожог.

– Сейчас она заснула, хватит ей пока, – сказал нойда. – Оставьте ее тут. Проснется, сама домой уйдет. Завтра вечером снова приду и, как настанет время менять повязку, снова зачарую рану. Хуже нет боли от ожогов, зачем страдать попусту…

– Сама зачарую, – поспешно сказала Дарьяна. – Не утруждайся.

Женщины принялись горячо благодарить за исцеление. Незаметно появились на столе какие-то объемистые свертки… Ведунья лишь кивнула, едва взглянув.

Когда за последней щеглихой закрылась дверь и осталась лишь обваренная, спящая на лавке, Дарьяна порывисто повернулась к саами.

– Видел?! У нас тут беда, я справляюсь как могу! Сил не жалею! А еще меня черным словом!..

– Я уже понял, что это не ты виновна, – ответил нойда.

Он и в самом деле понял, а теперь удивлялся еще сильнее. Несчастья, одолевавшие Щеглицы, не были вызваны чьим-то злым умыслом. Обычно порча или любое другое вредоносное колдовство имеют очень явный источник в ненависти того, кто их навел. Но не здесь.

– Хочешь, возьми половину, – Дарьяна кивнула на узлы на столе. – Заслужил!

Нойда молча отвернулся:

– Мы не ищем награды.

Дарьяна хмыкнула:

– Смотри, в другой раз и того не предложат! Не возьмешь плату – имя уронишь!

– Ты беспокоишься об имени? Ох, девка… Скоро будут еще смерти, попомни мои слова…

– И что? – вскинулась ведунья. – Мне руки опустить?

– Я не о том. Видишь ли, когда люди боятся, страх часто обращается в ненависть…

– Ерунда! – подбоченилась Дарьяна. – Или намекаешь, что я однажды не справлюсь? Хочешь, чтобы я в сторону отошла, а тебе вся слава досталась?

Нойда видел, что упрямая девица не слышит его и слушать не желает. Пожав плечами, он вышел из избы и неспешно направился обратно в Лихую Горку. Чутье и опыт подсказывали ему, что неприятности только начинаются.

* * *

Где находится лес Древних Зверей? Могучих первопредков, что не ушли в новые рождения по Древу душ, а навеки остались между мирами, сохраняя связь с потомками, помогая, а порой и наказывая… Шаманы едва ли задумываются о подобных вещах. Они призывают духа-проводника – и идут за ним.

Нойда тоже не думал, снова отправляясь на разговор к пращуру Псу. Однако он знал, что тот черный лес под незнакомыми звездами, куда вел его сайво-лось, находился на берегу моря. Об этом говорил налетавший порывами ветер, и от запаха соли и водорослей сердце саами начинало биться чаще. Чем глубже Безымянный нойда заходил в призрачную чащу, тем явственнее слышал далекий накатывающий шум, который мог быть только ударами прибоя…

Оказавшись на знакомой уже прогалине перед глухой стеной непроглядного ельника, нойда призвал пращура обитателей Лихой Горки. Когда-то они наверняка звали себя Псами, но давно забыли об этом.

А вот пращур не забыл. Поэтому черный зверь с горящими белыми глазами быстро явился на зов пришлого ведуна.

Правда, даже не скрывая, как недоволен и раздражен.

– Я знаю, правнуки провинились перед тобой, – начал нойда, обходя взглядом оскаленные клыки. – Одного прошу, бесплодием не наказывай! Ты же не станешь рвать глупых щенков за детскую шалость, даже если они очень разозлили тебя? Буйное пламя жизни ненадолго затмило их разум, а ты хочешь карать их за это несчастием до конца их дней? И не только их, но и весь твой род…

«Не за это я покарал их, – раздалось в голове нойды хриплое рычание первопредка. – Будет им всем урок!»

– Они и так стыдятся! – воскликнул нойда. – От великого срама даже родителям не открылись!

«Стыдятся они… – глаза зверя вспыхнули двумя холодными лунами. – Эти двое безмозглых щенков даже не поняли, что натворили!»

– А что они натворили?

«Он еще спрашивает! Они позабыли меня, шаман! У них нет страха, нет уважения… Я для них – просто чур, кусок дерева! Глупый кобелек меня скидывает с постели, чтоб не мешал! Вот я им и напомню… Пусть родичи глядят на их слезы и внукам рассказывают, каково обижать Дедушку Пса!»

– Не получается назидания, – вздохнул нойда. – Никто даже не понял, что все это из-за тебя. А молодые не скажут. Лучше к чужой ведунье побегут, но вину не исповедают.

«Ведунья, гр-р-р… – В рычании Пса нойде померещился ядовитый смех. – Дурная сучонка, взявшаяся кусать за хвост матерого зверя! Забывший Богов пусть ждет скорой и жестокой расплаты!»

– А что, если поновить с ними завет? – скромно предложил нойда. – Я несу им повесть о грозном чуре и непочтительных детях, дождавшихся наказания. А ты их прощаешь.

Клыки призрачного пса в последний раз сверкнули и скрылись. Опустилась шерсть на загривке.

«Ладно. Прими и поведай всем мою волю. За то, что оскорбили чура и нарушили священный обряд, три года у них детей не будет. Пусть им никто ночным плачем миловаться не мешает…»

– На том благодарствую, – поклонился нойда.

Свечение белых глаз погасло, растворилась в ночной тьме призрачная корбá.

Нойда глубоко вздохнул, возвращаясь в мир живых.

Ночь выдалась сырой, промозглой. Накрапывал мелкий дождик. Костер едва тлел. Кожаная рубаха саами блестела от капель. Шаман закашлялся и с неудовольствием понял, что в горле саднит, а в носу хлюпает.

Вообще нойда был недоволен приговором пращура Пса.

– Для чура что три дня, что три года, – ворчал он, вытягивая затекшие ноги. – А у людей все что угодно может за это время произойти…

«Ты чего так возгорелся? – подал голос Вархо, который вместе с сайво-лосем сопровождал его в лес духов. – Опять кипишь, как котелок…»

– …у нерадивой хозяйки, да. Потому что неправильно это – когда зверь-прародитель своих родных правнуков карает бесплодием! Он должен благословлять, приводить новое потомство, а не отсекать корни собственного древа!

«А возгорелся-то чего?»

– Не знаю, – буркнул нойда, вставая и стряхивая с шапки воду.

Ему вспоминались души несчастных родичей, что носились потерявшейся стаей между мирами, – души, которым он недавно помог обрести покой. Нойда примирился с ними и узнал, что рода Лахтака больше нет. Не удержаться на земле дважды наказанным богами: в первый раз – за своеволие, второй – за трусость…

И то, что нойда увидел в зеркале Суур-Ку, попало прямо в больное место.

«Кто там был, такой счастливый, подле своего очага, окруженный родней, нянчащий детей и внуков? Мне было показалось, что это я… Но откуда жена и дети у изгоя, одиноко бредущего по свету? Без роду, племени… даже без имени…»

В мысли зачем-то влезла Дарьяна, но саами тут же отмахнулся от нее.