– Ну вот, – широко развела руками Рябина. – Клеть свадебная. Тут все мной устроено. Смотри, ведун. Если что, спрашивай, все расскажу.

Нойда с любопытством огляделся. Клеть – пристройка к избе с маленькими окошками-продухами – своей печи не имела, но замерзнуть тут было бы сложновато. Тесная хоромина была, словно амбар, набита всем, что только могло поспособствовать семейному благополучию и плодовитости будущих супругов. По обычаю обустраивала свадебную клеть будущая свекровь, мать невесты. Больше до самой свадьбы сюда никому не то что заходить – и заглядывать не разрешалось. Ведь это не просто спальня – теперь здесь священное место, храм плодородия.

Алтарем тут служила, разумеется, постель новобрачных – застеленная на необмолоченных снопах и такая высокая, что только по мешкам с житом и вскарабкаешься. Ее заботливо накрыли косматыми, пушистыми шкурами. Вокруг постели все было уставлено кадушками, горшками, кринками с медом, ячменем, рожью… На лавке у стены стояла большая кружка для медовухи и свадебное угощение под полотенцем: бублик, означающий новобрачную, и сваечка, на которую теста не пожалели.

Стены были украшены свежими рябиновыми ветками с пламенеющими гроздьями ягод.

– А там что? – спросил нойда, указывая на постель.

В шкурах почти потерялась деревянная фигурка с локоть величиной. Изображала она грозного с виду мужа. Брови нахмурены, рот едва намечен в бороде, руки сложены на груди. У ног мужа был вырезан какой-то зверь – то ли жался к коленам, то ли восставал из вышивки на длинной рубахе.

– Это наш чур-батюшка, – объяснила Рябина, кланяясь деревянному мужу. – Он самый важный тут! Он дитя во чрево приводит.

– А-а, – протянул нойда, разглядывая изображение у ног предка. – Зверь-дедушка…

И подумал: ну хоть в брачном обычае вене соблюдают древний закон. Нойде уже давно казалось, что словене начали забывать своих зверей-прародителей. Верно, потому что перестали селиться в лесной чаще, как те же весь или меря, полюбили светлые поля, луга и речные берега. В лесу-то дедушку-зверя поди забудь…

– Кто это, волк? – спросил саами.

– Нет, собака.

– Вот как!

– Да, колдун. Сказывают, когда здесь только-только наши пращуры первые избы срубили, вышел из лесу большой пес и обернулся добрым молодцем. – Рябина вздохнула: – А сыновья его, по преданию, на щеглицах женились… Может, в самом деле щеглицкая девка с собой проклятие притащила?

– Не бывает такого, – с досадой ответил нойда.

* * *

До самого вечера грозный чур с собакой у ног не шел из головы у нойды. Выйдя из клети, он подробно расспросил будущую свекровь о том, как проходит обряд. Нойде уже приходилось охранять свадьбы от сглаза, но что происходит в свадебной клети – колдуна уже не касалось…

А между тем за закрытой дверью брачного чертога совершалось самое важное: обряд приглашения души, чтобы ей впервые – или снова – родиться на земле. Незримо являлся предок-прародитель и приводил одного из давно умерших родичей в ждущее чрево. Так же, как и сама молодая незадолго перед тем «умерла» в родительской семье и вновь родилась в роду мужа.

Почему чур отказался приводить новую душу?

К закату нойда надумал, что ему нужно сделать. И довольно улыбнулся, потому что дело было привычное. И как раз такое, в чем мог помочь шаман.

Когда настала ночь, Безымянный нойда потихоньку, чтобы никто из деревенских не заметил и не увязался, ушел в березовую рощу – ту самую, где накануне вытачивал сувель. В небе низко стояла большая осенняя луна. Малые лесные духи встретили его с радостным нетерпением.

– Не надейтесь, варгана сегодня не будет, – со вздохом сказал им нойда.

Разводя костер, снова вздохнул – привык уже, что костром занимался Лишний. Но при одной мысли о неблагодарности спасенного близнеца лицо саами стало жестким. Он нахмурился и больше уже не вздыхал.

Надел шаманскую шапку, опустил на глаза бахрому, закрываясь от мира живых, открываясь миру духов.

Бросил в костер горсть сушеных трав, чтобы видеть ярче и лететь быстрее.

Взял в руки колотушку, призвал дух лося.

Сайво был новый, дичился его.

– Веди, – приказал нойда. – Веди меня в лес душ…

Сайво-лось поднял голову, принюхался и пошел. Нойда оставил свое тело сидеть у костра и бесплотным духом отправился следом.

Они шли во тьме, среди черных стволов, что становились выше и выше. Луна исчезла. Затем появилась с другой стороны. Взглянув на небо, нойда уже не узнал рисунок звезд.

– Веди меня в лес душ, где живут Древние Звери, предки всех зверей и людей…

Деревья стали огромными, как будто нойда и ведущий его лось превратились в муравьев. По сторонам звериной тропы покачивались исполинские папоротники. Время от времени из лесной тьмы доносились странные и жутковатые голоса. Нойда подумал, что с Древними Зверями, издающими подобные звуки, он, пожалуй, встретиться не хотел бы.

Наконец сайво-лось фыркнул и остановился. Они стояли на озаренной луной лесной поляне. Перед ними чернела глухая стена леса. Нойда понял, что дальше идти не следует.

– Дедушка-Пес! – позвал он. – Услышь меня, Пес с Лихой Горки!

Только шорох ветра в еловых лапах был ему ответом.

– Внуки твои в беде, – продолжал уговаривать нойда. – Где одна ветка загнила, там кабы все дерево не пропало!

Среди ветвей ярко зажглись два серебряных глаза. Черный зверь стоял, вздыбив шерсть, опустив голову.

Нойда вежливо поклонился. Зверь ответил угрожающим рыком.

– Зачем гонишь? – укоризненно спросил саами. – Прежде выслушай…

«Эй, братец», – раздался вдруг голос из колотушки.

– Что тебе, Вархо? – отозвался нойда, не сводя взгляда с недружелюбного предка-пса. – Не видишь, я занят…

«Я же твой сайво-охранник или как?»

– Что случилось? – сквозь зубы спросил нойда.

«Возвращайся, – вкрадчиво ответил равк. – Смерть проспишь…»

Нойда не сразу понял. Затем крепко зажмурился и глубоко вздохнул, приказывая духу вернуться в тело. Белые глаза погасли в чаще, умолкло ворчанье. Затем и сам лес духов поглотила тьма.

Шаман сдвинул шапку на затылок, открыл глаза, несколько раз моргнул. Он сидел возле кострища. Огонь давно прогорел, даже угли не тлели. Луна плыла высоко над деревьями.

«Это ж сколько я тут просидел?» – подумал он, потягиваясь.

Затекшее тело отозвалось болью…

И тут нойда заметил, как мимо березовой рощи крадутся две тени.

Саами бесшумно, плавно поднялся на ноги, быстро укрылся за старым стволом. Тени пробежали мимо него, не заметив. Мелькнул светлый платок…

«Молодуха из Лихой Горки, – подумал нойда, провожая незнакомцев взглядом. – Куда ее понесло в такой глухой час? А за ней мужик с топором… Не гонится – значит, охраняет… Эге, да это же Смеян. А баба, стало быть, Тихомира… Куда же они собрались…»

– Вархо! Куда молодые бегут?

«Что Вархо? – проворчал бывший побратим. – У тебя теперь есть лось, его и спрашивай».

– Прошу, не время препираться из-за лося! Куда их несет?

«Известно куда – в Щеглицы. Я же тебе сразу сказал – там корень всех бед!»

– Тупой нож, – шепотом выругался нойда и незаметно последовал за парой, стараясь не приближаться.

Смеян с Тихомирой и в самом деле направлялись в сторону Щеглиц. Они быстро, явно по знакомой тропе, обошли заросшую лесом Лихую гору. Когда к шелесту деревьев прибавилось журчание и бульканье невидимого ручья, молодые остановились.

Нойда прижался к дереву, почти перестав дышать. Его охватила внезапная тревога. Как будто поблизости таился в засаде голодный хищный зверь…

«Здесь кто-то есть, – подумал он. – Кто-то или что-то. Оно не двигается, но прислушивается, так же как и я… И чего-то ждет… Человек ли, дух, не знаю, но я ничего подобного прежде не встречал!»

Молодые стояли спокойно и перешептывались, явно не чуя никакой опасности. Чего-то ждали.

Тут им навстречу шагнула тень.

Нойда едва не бросился наперерез. Однако заставил себя остановиться. Это было не то, что помстилось ему, голодное в засаде… А просто женщина.

Неизвестная протянула Тихомире большой сверток. Было видно, как тайные гости из Лихой Горки низко кланяются ей, как Смеян что-то передает в ответ. Женщина произнесла несколько слов, в какой-то миг даже начала тихонько петь.

«По голосу взрослая баба, – отметил нойда. – А платка не носит, ходит простоволосой…»

Тихомира, прижимая сверток к груди, снова принялась кланяться. Неизвестная женщина кивнула и исчезла – будто в тень вошла и растворилась во мраке.

Пара заторопилась в обратный путь. Уже не бежали, но и не мешкали. Нойда, хмурясь, следовал за ними.

«Глянь, как она сверток несет…» – послышался голос Вархо.

– Сам вижу…

Когда впереди показались огороды и избы, нойда нарочно немного отстал. Почему-то он был уверен, что домой сейчас парочка не пойдет, – и не ошибся. Пошушукавшись, муж с женой направились прямиком в березовую рощу. Вскоре во тьме блеснул огонек, потянуло дымом. Нойда, мрачно усмехнувшись, вышел на поляну.

Тихомира и Смеян сидели у костерка. Оба улыбались и шептались, над чем-то склонившись. Затем Смеян поцеловал жену и отодвинулся. А та, прижав сверток к груди наподобие младенца, принялась укачивать его и запела.

Напев был обычный, колыбельный. Но вот слова…

– Туу-ти, туу-ти, винду-винду линду…

Нойда, больше ничего не выжидая, кинулся к костру.

Пение вмиг оборвалось. Тихомира испуганно вскрикнула. Смеян вскочил, хватая топор.

А Безымянный нойда смотрел лишь на куклу без лица у груди молодой женщины. Большую, спеленатую и убранную как младенец.

Нойда и сам не взялся бы объяснить, что именно с этой куклой было не так. Просто в тот миг он увидел ее как черную яму. Непроглядный пролом в Нижний мир…

Он выхватил куклу и отшвырнул ее в сторону, словно гадюку.

Тихомира вскочила с отчаянным криком, как будто у нее отобрали живого младенца.

Смеян петухом налетел на нойду.

– Ты что творишь, тать?! – заорал он – и осекся, узнав колдуна.

– Страшное зло! – воскликнул нойда. – Не тронь куклу! Кто тронет – будет проклят!

Смеян поймал за руку кинувшуюся было к свертку жену и замер, недоверчиво глядя на колдуна.

– Ты чего, лопарь? Это ж просто бабья ворожба…

– Это смерть, – уверенно сказал нойда. – Для нее, для тебя… А то и для всего рода.

«И кто еще скажет мне, будто проклятием заразиться нельзя…»

– Говорите, – угрюмо велел он. – Все, что от родни и от меня скрыли! Скажете – помогу чем смогу. Не скажете – сей же час иду будить Негорада.

– Да ты…

– А ну брось топор! Слово скажу – рука отсохнет, железо против тебя обернется!

Топор глухо стукнул, упав наземь.

– Не говори батюшке свекру, ведун! – взмолилась Тихомира. – Он и так меня сулил домой отослать…

Причитая, она не отводила полного слез взгляда от куклы.

– Не говори отцу! – подхватил Смеян. – Он нас пришибет, а то и разлучит, как грозился…

– Правду, – напомнил нойда. – Давайте подскажу. Начнем со свадебного обряда…

Молодые переглянулись. Даже при слабом свете костра было заметно: оба смутились.

– Мы сперва не заметили… – всхлипывая, пробормотала Тихомира. – А потом подумали: может, ничего страшного?

– Да и стыдно такое рассказывать, – буркнул Смеян. – Одним словом… Ведома ли тебе, лопарь, наша вера отеческая? В первую ночь молодые посередь ложа чура кладут, а самим играть заповедано, не вздумай губы тянуть! Вот побудет с нами незримо батюшка-предок… потом уже – честныʹ е утехи!

– А мы не утерпели, – густо покраснев, призналась Тихомира. – Нас ведь долго женить не хотели, батюшка Негорад все воли не изъявлял. Вот, дождались… ну и позабыли про чура…

– Я еще чую – что-то мешает, – опустив голову, добавил Смеян. – Вгорячах выпихнул его с постели на пол…

– Вот чур и обиделся, детей не дает!

Нойда кивнул. Что-то подобное он и предполагал. Он уже понял, что чур оскорблен не на шутку. Насколько, что готов собственным потомкам вредить! Надо было хорошенько обдумать, как искупить вину и успокоить Дедушку-Пса.

Но это лишь полдела.

Саами поглядел на куклу без лица.

– А эту жуть кто вам подсунул?

– Так Дарьяна, ведунья из Щеглиц, – объяснила Тихомира. – Она очень умелая, хоть и молодая. Ее тут все знают, со всех окрестных деревень к ней ходят. Она всем помогает! Мы к ней и раньше бы пошли, да сперва надеялись, что само получится… А потом дело к осени, родня ворчать начала…

– У неплодных никто сестер-братьев в супруги не возьмет, – объяснил Смеян. – Подумают, порча… Ну, мы и пошли к Дарьяне.

– И проклятия не побоялись?

– В Щеглицах неплодных от веку не водится, – сказала Тихомира. – А проклятие… Люди говорят: коли судьба против тебя, так и собственная собака укусит…

Нойда задумчиво кивнул:

– Что за колыбельную ты пела?

– А это меня Дарьяна научила. Тути-тути линду…

Нойда вскинул руку, останавливая ее:

– Ты понимаешь, что поешь?

Молодка испуганно помотала головой.

– Стало быть, тебе дали заклинание, и ты просто начала его петь? О боги… Эта ваша Дарьяна – словенка?

– Да, – удивленно ответили оба разом.

– Тогда и вовсе чуднó. Ладно, ступайте восвояси. Я попробую помочь вашей беде.

– А…

– Куклу оставьте.

Пара, оглядываясь, медленно удалилась в сторону деревни. Нойда дождался, когда они исчезнут из виду, навалил в костер хвороста и, едва тот разгорелся поярче, бросил безликую в огонь.

– Уходи, – прошептал он, – а как дело не сделано, так и платы тебе не будет.

«Слава богам, что Тихомира не успела допеть!»

Так-то ворожба с помощью куклы-младенца нойде была хорошо знакома. К ней любили прибегать деревенские ведьмы, и у словен, и у чуди. Создавалась кукла – непременно без лица, чтобы не вселился злой дух, – и мать, напевая колыбельную, начинала звать своего младенца. Того самого, что заплутал и не мог найти к ней путь. Считалось, что на материнский голос нерожденная душа непременно придет.

Словом, ворожба была самая обыкновенная. Но вот плата…

И вновь черная бездонная яма у груди женщины привиделась нойде.

«Такой завет люди с богами заключать не должны, – думал он, глядя, как чернеет и корчится в пламени колдовская кукла. – Ужасный завет!»

Люди порой заключали такую сделку от полного отчаяния. Или, очень редко, от великой любви.

Вархо тоже мог бы кое-что об этом рассказать…

«Неужто эти двое были готовы на все ради ребенка? – размышлял нойда. – Не-ет, сдается мне, им просто не рассказали о плате. Какой же изверг подсунул им куклу, не объяснив, чего она будет им стоить?»

По крайней мере, на этот вопрос у него был ответ.