Майор Равчеев сидел на скамейке у родного ОВД и дышал свежим воздухом. О том, чтобы вернуться в здание отдела, он даже думать не хотел, так устал от допросов. Три часа кряду, три долгих, мучительных часа, толок воду в ступе и под конец начал чувствовать, что от духоты в допросной в буквальном смысле задыхается. Оставив задержанных на попечении конвоя, он вышел на улицу, сел на лавку и закрыл глаза. В этой позе он просидел минут десять: ни о чем не думая, ничего не желая, лишь тишины и покоя.

С момента нападения на капитана Кулумбетова прошло три часа. Все это время Равчеев вел допросы задержанных. Пока он был занят раненым капитаном, пока дожидался приезда неотложки и следил за тем, чтобы врачи скорой не напортачили, ребята из патруля начали преследование нападавших. Чилика взяли почти сразу, он и из парка выбежать не успел. Сухой попался в двух кварталах от места нападения, попытался оказать сопротивление, но его быстро скрутили и «объяснили», что не в его интересах продолжать сопротивляться. Администратора Сиволапова взяли прямо на работе, а его жену с помощью участкового уполномоченного доставил в отделение лейтенант Островерхов.

В отдел вызвали следователя Круглова, назначенного подполковником на дело Чередниченко, и тот вместе с Равчеевым начал допросы подозреваемых. Чем дольше майор наблюдал за попытками Круглова расколоть задержанных, тем явственнее понимал: с этой задачей ему не справиться. Все трое, даже ни разу не сидевший Сиволапов, ушли «в глухую несознанку». Все трое твердили, что никакого отношения к нападению на капитана Кулумбетова, выдававшего себя за постояльца гостиницы Сингалиева, не имеют. Виктор Чилкин, которого взяли в парке, заявил, что оказался там только потому, что решил прогуляться. Сухой же и вовсе отрицал, что был в парке.

С подачи майора Равчеева на квартирах задержанных произвели обыски. Искали все, что могло доказать их причастность к ограблениям Головина, Михеичева и Чередниченко. Увы, обыски ни к чему не привели. Ни одной вещи, ранее принадлежавшей жертвам, найдено не было. Тогда Равчеев отправил дежурную машину за администратором Светланой, чтобы она взглянула на задержанных и сказала, не видела ли кого-то из них в гостинице. Ей предъявили для опознания сначала Чилика, затем Сухого. Результат оказался неожиданным. В Сухом Светлана опознала «хромого», который ошивался в холле гостиницы в тот день, когда уезжал инженер Чередниченко.

Равчеев изъял обувь Сухого и отправил в криминалистический отдел для сравнения со следами, найденными на месте преступления под мостом. Ботинок с левой ноги Сухого идеально совпал с отпечатком с места преступления. После этого Равчеев, с молчаливого согласия следователя, надавил на Сухого, и под тяжестью улик тот сломался. Он признал, что состоял в сговоре с гражданином Чилкиным, который и предложил ему участвовать в ограблениях. Изображать из себя хромого Катышков придумал еще в те времена, когда только начинал промышлять на рынках. Он обнаружил, что, если у человека есть какое-то увечье, на его внешность никто внимания не обращает. Запоминается только хромота, и больше ничего. Кроме того, с хромого, даже если добропорядочный гражданин «поймает его за руку», спроса меньше. Поругает бедного калеку такой гражданин и отпустит. Прочувствовав все плюсы такого положения, Катышков и в этом деле решил изображать из себя хромого, чем и ввел в заблуждение оперативников.

Сухой подтвердил догадку майора о том, что администратор Сиволапов давал им наводки на зажиточных постояльцев, но в самих ограблениях не участвовал. Признался Сухой и в участии во всех пяти эпизодах, включая нападение на капитана Кулумбетова, потребовав отметить, что понятия не имел, что тот работает в милиции и находится при исполнении. Деньги подельники делили сразу, а вещи жертв сбывали перекупщикам. Однако адреса перекупщиков назвать не смог, ссылаясь на то, что этим делом занимался Чилик. Не признал он и участие в убийствах, уверяя, что ни одну жертву и пальцем не тронул. Не душил, не бил, не колол и вообще не делал ничего, что могло навредить их здоровью.

Когда Чилик и Сиволапов узнали, что Сухой «запел», начали говорить и они. Да с такой скоростью, что следователь едва успевал за ними записывать. Сиволапов рассказал, как шурин впервые привел к нему своего дружка Сухого и как они начали обрабатывать его, пытаясь склонить к совершению преступления. Не последнюю роль в этом сыграла и супруга Сиволапова Тамара, которая подливала масла в огонь, обвиняя мужа в том, что он не хочет обеспечить ей достойную жизнь. В конце концов Сиволапов согласился и начал собирать сведения о постояльцах гостиницы, а также о тех, кто приезжал на отдых в санатории, которые обслуживал гостиничный автобус. Сиволапов клялся и божился, что понятия не имел о том, что его подельники собираются убивать тех, кого ограбили. Твердил, что не знал об этом до того момента, пока не услышал о смерти Чередниченко. Даже заявил, что сильно пожалел о том, что рассказал Чилкину о внушительной сумме денег в иностранной валюте, которую совершенно случайно увидел в номере Чередниченко. Узнав о смерти инженера, он хотел порвать с подельниками, отказаться участвовать в их делишках и больше не передавать никаких сведений шурину, но тот пригрозил расправой, и Сиволапов не посмел выйти из игры.

Чилик, хоть и был не столь разговорчив, как его дружки, тоже наговорил немало, но и он вину за убийства и жестокое избиение жертв на себя не взял. Как только речь заходила о том, кто именно наносил удар в висок или кто именно избивал ногами жертву, он тут же замыкался в себе и молчал как рыба. Майор Равчеев вспомнил, что перед тем, как приехала скорая, Кулумбетов произнес: «Их было трое». Тогда Равчеев подумал, что он имеет в виду Чилика, Сухого и Сиволапова, но позже стало ясно, что Сиволапов гостиницы не покидал и в парке быть не мог. По всему выходило, что преступная группа состояла не из трех, а из четырех человек. Тогда вставал вопрос: кто этот третий, вернее, четвертый? И был ли он вообще? Придя к такому выводу, Равчеев пошел дожимать Сухого, полагая, что раз он раскололся первым, то и про последнего подельника расскажет быстрее.

Оказавшись в допросной один на один с Сухим, он начал издалека.

– Значит, тебе, Катышков, надоела романтика свободного вора и ты решил переквалифицироваться в мокрушника? – почти по-доброму спросил он.

– Веня Сухой никогда мокрухой не занимался и заниматься не намерен, – говоря о себе в третьем лице, заявил Сухой.

– Поздно спохватился, Веня. На тебе уже четыре трупа, а если мой напарник не выживет, то еще и смерть оперативного работника. – Равчеев озабоченно покачал головой. – Не завидую я тебе, Катышков. За такое тебе вышка светит, или ты этого не понимаешь?

– Я никого не убивал! – развязно проговорил Катышков, но в его глазах Равчеев прочитал страх. Неконтролируемый, животный страх за свою шкуру.

– Катышков, – начал Равчеев, внимательно глядя на карманника, – пойми одно: от твоих показаний зависит твоя же судьба. Мы уже знаем, что вас было не трое. Это, как ты понимаешь, преступный сговор. Четыре человека мертвы, налицо умышленное убийство с отягчающими: группой лиц, с особой жестокостью, с корыстной целью. Ни один суд не поверит, что ты, Катышков, участвовал во всем этом и не замарал руки. Нет, Веня, тебя расстреляют, к гадалке не ходи. Вот если бы ты сотрудничал со следствием и признал, что был четвертый…

Майор намеренно не закончил фразу, ожидая реакции Катышкова. Сухой хмуро посмотрел в сторону майора, упрямо мотнул головой:

– Не было никакого четвертого. Все выдумки. Я все рассказал, другого не добавлю.

– Не упрямься, – спокойно проговорил Равчеев. – Ты же не первый день на свете живешь. Помоги следствию – и тебе это зачтется. Ты ведь сам говорил: не хотел никого убивать, просто хотел урвать немного денег. Я тебе верю, Сухой. Но если будешь молчать, может статься так, что заговорит твой дружок Чилик, и тогда он всю вину повесит на тебя.

Катышков сжал губы, заерзал на стуле, но промолчал.

– Подумай, – продолжил майор мягко. – Ты не убийца. Ты вор, да, но не убийца. Помоги нам, а заодно и себе. Неужели тебе все равно, что тебя сделают крайним? Решил паровозом пойти? Что ж, раз так, не стану больше тебе докучать. Бывай, Сухой. Свидимся-то вряд ли, с того света не возвращаются.

Равчеев захлопнул папку с материалами дела, которую до этого держал в руках, поднялся с места и направился к выходу. Уже у двери Сухой его остановил.

– Стой, – бросил он, но Равчееву этого хватило. Он вернулся к столу и спросил:

– Решился-таки?

Сухой тяжело вздохнул, опустил взгляд.

– Был… – выдавил он наконец. – Был четвертый. Его Чилик привел, вроде из авторитетов. Бугай и злющий как черт. Это он всех четверых порешил, еще и бахвалился этим. Я крови терпеть не могу и лохов в принципе не сказать, что ненавижу. В конце концов, они меня кормят. А этот так просто всех людей ненавидит. Ему слова не скажи, сразу за перо хватается. Если бы знал заранее, что так будет, ни за что не подписался бы на дело. Потом уж поздно было задний ход давать. Чилик, тварюга, подставил нас всех, когда этого бугая в дело взял. А может, и не он его взял, а тот бугай схему разработал. Я не спрашивал, да сейчас это уже не важно.

– Имя? Где его искать? – быстро спросил Равчеев.

Сухой тут же замкнулся, покачал головой:

– Имени не скажу. Где искать – тоже. Не просите. Все, что мог, – сказал. Меня и за это на зоне легко на перо посадят.

Равчеев кивнул, делая пометку в протоколе.

– Не жалей, Катышков, ты принял верное решение, – произнес он и вышел из допросной.

И вот теперь Равчеев сидел на лавке, дышал и не мог надышаться. Постепенно усталость отпустила, и мозг с удвоенной энергией взялся за прежние мысли. Сухой сказал, что именно четвертый совершал убийства, и он ему поверил. Почему? Да потому, что все сходилось. Ни Сухой, ни даже Чилик не были по-настоящему жестокими убийцами, но ведь кто-то сотворил все эти зверства? Так почему не поверить, что Сухой сказал правду?

Следователь все еще продолжал допрос Чилика, но для Равчеева результаты этого допроса особого значения уже не имели. Раз уж Сухой не сдал четвертого подельника, то Чилик и подавно не сдаст авторитета, под которым ходит. Он скорее вину на себя возьмет, под «вышку» себя подведет, но его не сдаст. А им нужен именно тот, кто повинен в смерти четырех человек. Не возьмут четвертого, значит, дело сделано лишь наполовину. Бугай, как назвал его Сухой, найдет себе новых шестерок и начнет все сначала, только в другом месте, в другом городе. А между тем его, Равчеева, напарник, лежит на больничной койке и борется за жизнь по вине этого, четвертого. Неужели ничего нельзя сделать? Нет, он, майор советской милиции, так легко не сдастся! Поднявшись со скамейки, Равчеев решительно вошел в здание.

Войдя в допросную, где следователь Круглов мурыжил Виктора Чилкина, Равчеев прислонился к стене и начал сверлить Чилика взглядом. Тот заерзал на стуле, видно, взгляд майора ему не понравился.

– Чего уставился? – не выдержав, буркнул он, глядя на Равчеева.

– А ты чего занервничал? – произнес Равчеев. – Или чувствуешь, что удача от тебя уплывает?

– Да пошел ты! – огрызнулся Чилик, но взгляд его остался настороженным.

– Я вот все думаю: и как это тебя угораздило связаться с хладнокровным убийцей? Ты ведь и уголовником по-настоящему не был. Как лох последний по малолетке залетел, играя в братка, живущего по понятиям, вину на себя взял. Потом теток грабил, которые отпор дать не могли. А уж твоя последняя отсидка и вовсе позорное пятно на репутации вора. Бабу свою же ограбить! Это же надо так низко пасть.

– Много ты понимаешь в воровских законах, – пробубнил Чилик, но уже не так уверенно.

– Я, может, и не много понимаю, но и ты далеко от меня не ушел. – Равчеев даже улыбнулся. – Сидишь тут, туза пикового из себя корчишь, а на деле как был чьей-то шестеркой, так ею и остался.

– За такие слова… – начал Чилик и осекся.

– Ну, ну, продолжай, – все так же весело произнес Равчеев. – За такие слова твой авторитетный друг меня бы уже голыми руками располосовал, а ты сидишь тут и дуешься, как баба.

– Нет у меня никакого авторитетного друга, – огрызнулся Чилик.

– Верно, нет, – охотно согласился Равчеев. – Не друг он тебе, это точно. Ты всего лишь выполнял его приказы, а теперь под расстрел за него пойдешь. Удобно он устроился, ты не находишь?

– Повторяю еще раз: не было никакого другого подельника, кроме придурка Кеши и Сухого, – заученно повторил Чилик.

– Ну да, ну да, – покивал Равчеев. – И деньги вы на троих делили, и награбленное сами сбывали, да только все трое запамятовали кому. Наверное, самогонкой мозг отравили, вот и позабыли все. Или ты самогон у старого вокзала на одного себя брал?

Чилик вскинул голову, растерянно взглянул на майора и тут же отвернулся. Равчеев ждал, что он бросит какую-то реплику по поводу самогонной точки, но тот промолчал. И тут Равчеева осенило: что, если Чилик ходил в тот дом вовсе не за самогоном? Что, если пустые бутылки – это всего лишь прикрытие?

– Что же ты затих, Чилкин? – обратился он к Чилику. – Или самогонщик запретил тебе о нем в милиции упоминать?

– Пошел ты, – вяло огрызнулся Чилик, но головы так и не поднял.

– Знаешь, какая мысль пришла мне в голову, Чилкин? Думаю, в этом самом доме прячется загадочный четвертый подельник, – намеренно растягивая слова, выдвинул предположение Равчеев.

– Когда мне пришлют адвоката? – резко меняя тему, спросил Чилик. – Сам знаешь, начальник, я калач тертый и права свои знаю. Так где мой адвокат?

– Почему именно сейчас, Чилкин? – Равчеев сделал вид, что удивился, у самого же нервы были натянуты как струна. Желание Чилкина увести разговор в сторону возникло не случайно, вот что он думал. Адвокат ему потребовался только потому, что стало слишком горячо. Он, майор Равчеев, подобрался к правде слишком близко.

– Мое право выбирать, когда адвоката требовать, – не глядя в глаза майору, пробубнил Чилик. – Я хочу сейчас. Ни слова больше без адвоката не скажу.

Равчеев испытующе смотрел на Чилика долгих две минуты, затем резко развернулся и вышел из допросной. В голове его зрел новый план. Он знал, что подполковник Ковальчук сидит в кабинете и ждет результатов допроса. Знал и то, что парни, которые участвовали в операции с «живцом», тоже по домам не разошлись, ждали вестей из больницы о состоянии Кулумбетова. «Все складывается как нельзя лучше, – размышлял он. – Главное, чтобы подполковник мне доверился».

Равчеев поднимался по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На втором пролете он столкнулся с процессией, следующей вниз, и ему пришлось посторониться. Двое конвоиров вели Тамару Сиволапову. Ее прическа растрепалась, тушь растеклась по лицу, но взгляд темных глаз оставался злобным и надменным. Увидев майора, она скривилась и прошипела:

– Это все ты! Ты во всем виноват!

– Простите, не понял? – удивленно произнес Равчеев. – Разве мы с вами знакомы?

– Думаешь, ты такой умный? – Тамара дернулась из рук конвойных, но те держали крепко, и она зло выругалась. – Чего вцепились в меня, как в трофей, идиоты? Куда я отсюда денусь? – И без перехода снова накинулась на майора: – Кто тебя просил лезть в нашу жизнь? Кто просил, я тебя спрашиваю?

Майору стало любопытно, он подал знак конвойным, и те остановились, дав ему возможность поговорить с задержанной.

– Не припомню, когда и при каких обстоятельствах мы с вами познакомились, – вопросительно глядя на Тамару, сказал Равчеев.

– Ты приходил в мой дом, – бросила Тамара. – Разнюхивал что-то. Расспрашивал соседей обо мне и о моем муже. И не смей отнекиваться!

– Я и не отнекиваюсь, – заверил женщину майор. – Только вот не припомню, чтобы заходил в вашу квартиру.

– Этого и не нужно! Глазок у меня на что? – парировала Тамара. – Я видела, как ты со старой каргой Ниной Ивановной болтал. Потом еще с тупым ублюдком с нижнего этажа. Думал, они тебе все мои секреты разболтают?

– Надеялся, – честно признался Равчеев. – Одного я не пойму: раз вы меня видели, узнали, кто я, то почему не предупредили своего брата или хотя бы мужа о том, что на их след напала милиция?

– Зачем это мне? – искренне удивилась Тамара. – Я к их делам непричастна. Никого не грабила, никого не убивала, так что мне милиции бояться не с чего.

– Вот как? И вы не слышали о таких статьях, как «укрывательство» или «соучастие»? – Равчеев покачал головой. – А ведь ваше поведение подходит под обе эти статьи. Вы и знали о преступлениях, и прикрывали своих брата и мужа, а главное, пользовались награбленными деньгами. Не на них ли вы купили себе новую мебель?

– Откуда вы знаете? – Тамара отшатнулась.

– Ваши «тупые ублюдки» соседи рассказали.

Внезапно Равчеев потерял интерес к разговору. Ему стало противно, что молодая, симпатичная, ни в чем не нуждающаяся женщина заставила мужа пойти на преступление, а теперь еще пытается уйти от ответственности. Он вновь подал сигнал конвойным, и те поспешили вниз, уводя Тамару. Дойдя до последней ступеньки, Тамара вдруг вырвалась из рук конвойных и бросилась обратно. Равчеев этого не видел, лишь услышал шум борьбы. Он повернулся, чтобы посмотреть, что произошло, и в этот момент Тамара набросилась на него. Она пыталась добраться до его глаз и все повторяла:

– Сдохни, сдохни, сдохни…

Втроем им удалось успокоить обезумевшую от страха и гнева женщину. Конвой увел ее в камеру, а Равчеев, приведя себя в порядок, поспешил к подполковнику. Добравшись наконец до места, он быстро вошел в кабинет, где подполковник Ковальчук сидел за столом, задумчиво постукивая пальцами по крышке стола.

– Ну что у тебя, Равчеев, – поднял на него взгляд Ковальчук, – есть новости?

– Есть, товарищ подполковник, – без лишних предисловий начал майор. – В ходе допроса выяснилось, что в момент нападения вместе с Чиликом и Сухим был еще один подельник. Об этом же пытался сообщить и Кулумбетов, пока его врачи не увезли. По словам Сухого, именно он наносил жертвам смертельные раны.

– Так почему ты еще здесь? Почему не поедешь и не задержишь преступника? – Подполковник даже привстал на стуле от волнения.

– Не все так просто, товарищ подполковник. – Равчеев выдержал паузу и продолжил: – Оба, и Чилик, и Сухой, категорически отказываются выдать четвертого подельника. Из Сухого удалось выбить признание, что четвертый существует, и это все.

– Тогда зачем ты пришел ко мне?

– Есть одна версия, – начал Равчеев. – За время слежки за Чилкиным мы дважды фиксировали его посещение одного и того же дома на правом берегу Волги, недалеко от старого железнодорожного вокзала. Слежку вел старший лейтенант Духовенко, он выяснил, что хозяин дома торгует самогоном. Тогда мы решили, что Чилкин ходит в дом за спиртным, но теперь я думаю, что именно там обитает четвертый подельник, и в этом доме они держат схрон на случай облавы, обысков и прочих непредвиденных обстоятельств. Торговля самогоном всего лишь прикрытие.

– Почему ты так решил? Есть основания?

– Есть. Сейчас я проверил свою теорию. Когда заговорил с Чиликом об этом доме, он напрягся, – сообщил Равчеев. – Нет, даже испугался. И про самогонщика говорить отказался, и тему попытался перевести.

– Ты считаешь, что в том доме может быть четвертый подельник?

– Именно так. Если предположить, что подельник захочет забрать награбленное и скрыться, логично, что он появится именно там. Только действовать нужно быстро, товарищ подполковник. Прошло слишком много времени, он мог уже уйти.

– Готовь опергруппу, – не раздумывая отдал приказ подполковник.

– Есть готовить опергруппу, товарищ подполковник, – козырнул Равчеев.

– Как планируешь действовать на месте?

– Въезжаем тихо, без сирен и лишнего шума. Сначала осматриваем периметр, затем проникаем внутрь. Важно не спугнуть подельника. Если он там, у нас есть шанс взять его быстро, а заодно обнаружить вещи, похищенные у жертв. Если нам повезет, хоть один из них окажется из той категории преступников, которые хранят трофеи, чтобы те напоминали им о совершенных преступлениях.

– Есть риск для группы?

– Дом старый, возможны тайные выходы или проходные подвалы, но времени на изучение плана дома нет. Придется действовать наугад. К тому же неизвестно, есть ли у него оружие. И все же это лучший вариант, товарищ подполковник.

– Все ясно, майор. Действуй по обстановке, держи меня в курсе событий.

– Спасибо, товарищ подполковник.

Ковальчук кивнул, внимательно посмотрел на Равчеева:

– Не подведи, Антон. Это может быть наш единственный шанс взять преступника.

– Понимаю, товарищ подполковник. Сделаю все, что в моих силах.

* * *

Опергруппа прибыла на место в рекордно короткий срок. Старый железнодорожный вокзал, забытый временем и людьми, стоял, словно мрачный памятник ушедшей эпохе. Сквозь туман, внезапно опустившийся на город, он казался призраком из прошлого: облупившиеся стены, черные провалы окон, ржавые рельсы, уходящие в никуда. Здесь, среди заросших бурьяном путей и полусгнивших товарных вагонов, время будто остановилось. Только редкий крик вороны нарушал вязкую тишину.

Дорога к дому, где укрывался последний из подельников, пролегала через заброшенные рельсы, заросшие кустарником. Влажный воздух был пропитан запахом ржавчины и сырости, а полусгнившие шпалы хрустели под ногами. Группа двигалась цепочкой, каждый держал дистанцию. Впереди, чуть пригнувшись, шел майор Равчеев, за ним следовал лейтенант Островерхов, чуть в стороне двигались два сержанта из патрульно-постовой службы, Кривицкий и Мяликов, позади них еще двое из опергруппы соседнего района, а замыкал цепочку старший лейтенант Духовенко. Нервы у всех были напряжены до предела. Каждый из них знал: сегодня им предстоит столкнуться с человеком, для которого человеческая жизнь давно перестала что-либо значить.

Дом, в котором укрывался подельник Чилика и Сухого, стоял на отшибе, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами, дверь хоть и старая, но крепкая. Оперативники заранее распределили позиции: парни из соседнего района заняли левый фланг, сержанты правый, Духовенко взял на себя тыл, Островерхов прикрывал майора.

– Готовы? – спросил Равчеев, обводя взглядом команду.

Ответа он не ждал, знал по опыту, что в такие минуты вопрос этот звучит риторически. Выждав минуту, Равчеев поднял руку, готовясь подать сигнал. В этот момент дверь неожиданно распахнулась и на пороге возник мужчина: высокий, широкоплечий, с грубым, изуродованным шрамами лицом, на котором читались и злость, и хищная настороженность. В его руке блеснул старый трофейный пистолет.

– Стоять! Милиция! – выкрикнул Равчеев.

Мужчина мгновенно вскинул оружие, но не выстрелил. Он оценивал ситуацию. Его глаза метнулись влево, затем вправо, и он захлопнул дверь, пытаясь запереться изнутри.

– Начали, ребята! Не дайте ему уйти! – скомандовал Равчеев.

Островерхов и Кривицкий бросились к окнам, Духовенко обошел дом с тыла, а Равчеев с силой ударил плечом в дверь. Дерево треснуло, но не поддалось.

– Поднажми! – крикнул он Островерхову.

Вдвоем они навалились на дверь, и та с грохотом распахнулась внутрь. На них пахнуло затхлостью и гарью. В углу, за столом, стоял тот, за кем они пришли: убийца и грабитель. Он держал пистолет обеими руками, целясь в оперативников.

– Бросай оружие! – приказал Равчеев, не сводя взгляда с противника.

– Не дождешься, – прохрипел тот. – Лучше сдохну, чем сяду!

– У тебя нет выхода, – сказал Духовенко, появившись в дверном проеме с другой стороны. – Дом окружен.

Рецидивист метнулся к окну, но Кривицкий уже был там, перекрыв путь. Мужчина резко развернулся, выстрелил в потолок, пытаясь напугать оперативников, но те не дрогнули.

Равчеев бросился вперед, стараясь сблизиться с противником до того, как тот успеет выстрелить снова. Мужчина отступил к стене, держа всех на прицеле.

– Ты все равно не уйдешь! – бросил Равчеев. – Сдавайся, пока цел!

– Я вас всех с собой заберу! – зло выкрикнул преступник.

В этот момент Духовенко, воспользовавшись заминкой, метнул в сторону противника табурет. Тот инстинктивно отклонился, и этим воспользовался майор. Он бросился на бандита, и выбил пистолет из его руки. Завязалась короткая, но ожесточенная схватка. Преступник оказался силен, он бился отчаянно, не щадя ни себя, ни других.

Островерхов и Духовенко навалились на него, пытаясь скрутить, но тот вывернулся, ударил Островерхова локтем в лицо. Кривицкий подоспел сзади, заломил руку, но преступник, изловчившись, вырвался и, схватив отлетевший в сторону пистолет, направил его на сержанта.

Все произошло в считаные секунды. Равчеев, увидев опасность, шагнул вперед, чтобы прикрыть товарища. Раздался выстрел. За секунду до выстрела майор выбросил вперед руку и ударил преступника в челюсть. В этот момент пуля с глухим хлопком вонзилась Равчееву в грудь. Он, отшатнувшись, опустился на колени, кровь быстро пропитывала рубашку.

От удара бандита повело в сторону. Островерхов с Кривицким тут же повалили преступника на пол, Духовенко выбил пистолет из его руки и защелкнул на запястьях наручники. Островерхов прощупал рукава, карманы и брюки, на случай, если пистолет был не единственным оружием бандита. Тот оказался пуст, и Островерхов повернулся к Равчееву.

– Товарищ майор, как же так! – растерянно воскликнул он, глядя на расплывшееся красное пятно на груди Равчеева.

Майор попытался что-то сказать, но губы не слушались. Дыхание стало прерывистым, лицо бледнело на глазах. Оперативники понимали: счет идет на минуты. Духовенко заметался по комнате в поисках того, чем можно было бы заткнуть рану. «Если ничего не делать, майор истечет кровью, – вертелось у него в голове. – Надо вызвать скорую! Нет! Пока приедет скорая, будет слишком поздно». Стянув со стола скатерть, он свернул ее в жгут и бросился к майору, на ходу отдавая распоряжения:

– Кривицкий, остаешься в доме и ждешь приезда криминалистов с понятыми. Островерхов, вы с ребятами пакуйте этого урода, запихивайте в УАЗ и везите в отдел. Сержанты, на нас самая сложная задача – переместить майора в «Волгу» и доставить до больницы живым. Снимайте дверь, сооружайте носилки, да аккуратнее, не разгромите дом. Здесь все должно остаться в целости до приезда криминалистической бригады.

Духовенко не был ни старшим по званию, ни самым опытным из участников облавы, но ни один из оперативников и не подумал высказать недовольство по поводу его распоряжений. Через пять минут все указания Духовенко были выполнены, и обе служебные машины помчались на левый берег Волги. В доме остался лишь сержант Кривицкий. Он стоял на крыльце и провожал товарищей взглядом.