Семнадцатого апреля Роджер сошел на берег в Копенгагене. По мнению сэра Джеймса Харриса, окольный путь в Санкт-Петербург имел некоторые преимущества перед прямым. Лукавый дипломат заметил, что идея Роджера выдать себя за француза вполне разумна, но обречена на неудачу, если Роджер явится в Санкт-Петербург, не имея ни рекомендаций, ни связей. Пусть проведет несколько дней в Дании и Швеции, попробует себя в новом образе, обзаведется знакомыми в скандинавских столицах, заручится их поддержкой и уже тогда отправляется в Россию. Первый корабль из Эдинбурга отплывал еще не скоро, и в оставшееся время Роджер решил отправиться на несколько дней в Лимингтон к матери. До этой поездки он встречался несколько раз с сэром Джеймсом.

Сэр Джеймс, сыгравший немалую роль при заключении Тройственного союза, должен был получить в качестве награды звание пэра и титул барона Малмсберри. Через два дня после обеда у Брукса они с Роджером отправились в Хемпшир, где Роджер получил немало ценных советов, касающихся его поездки в Петербург.

Сэр Джеймс имел немалый авторитет в своем ведомстве и при этом сохранял дружеские отношения с подчиненными. Его женой была некая миссис Амианд, чья сестра вышла замуж за сэра Гилберта Элиота. Младшая сестра Элиота была замужем за Уильямом Эденом, заключившим недавно торговый договор с Францией, а ее младший брат, Хью, служил послом в Копенгагене. Именно Хью Элиот и мог вывести Роджера на политическую сцену балтийских стран. Для этой цели сэр Джеймс снабдил Роджера соответствующим письмом. Еще он дал ему письмо к преподобному Уильяму Туку, священнику торговой фактории в Санкт-Петербурге, где хранились все доставленные туда британские товары, прежде чем их развозили получателям. Сэр Джеймс сказал, что священник человек проницательный, долго жил в России и хорошо знает ситуацию в стране. Именно ему Роджер должен передавать письма, чтобы тот в свою очередь направлял их мистеру Алену Фицгерберту для пересылки с посольской почтой в Лондон.

Поднимаясь вверх по проливу Зунд, где движение кораблей оказалось весьма оживленным, Роджер был приятно удивлен открывшейся ему плодородной холмистой местностью с уютными домиками и живописными, утопающими в зелени парками. Не меньшее впечатление произвела на него и датская столица. Шестьдесят лет назад сильнейший пожар почти уничтожил ее, так что все главные здания были относительно новыми. Роджеру ни разу не доводилось видеть такого просторного города.

Эдинбург Роджер покидал уже под именем шевалье де Брюк. Ему порекомендовали «Серебряное сердце» как лучшую гостиницу, и по прибытии он отправился прямо туда и зарегистрировался под своим новым именем. Разместившись, он написал по-французски мистеру Элиоту, заметив, что имеет при себе письмо от сэра Джеймса Харриса и хотел бы узнать, когда его можно доставить. В тот же вечер пришел ответ, гласивший, что посол будет рад его принять на следующий день в одиннадцать утра.

Утром Роджер нанял экипаж и отправился в Кристиансхольм, пригород, где в маленькой, но очень красивой вилле располагалось британское посольство. Как только Роджер остался один на один с мистером Элиотом, он признался ему, что он – англичанин, и предоставил свои верительные бумаги. Одарив его улыбкой, посол сел читать, и у Роджера появилась возможность поразмыслить над деталями той легенды, которую предложил ему сэр Джеймс.

Хью Элиот происходил из Минто в Роксбургшире и был вторым сыном шотландского баронета. Он получил военное образование, но благодаря дружбе отца с лордом Суффолком, тогдашним министром иностранных дел, сам того не ожидая, в возрасте двадцати одного года стал послом его императорского величества в Баварии. После деловой поездки в очаровательный и веселый город Мюнхен двадцатипятилетнего молодого человека перевели на менее приятную, но более ответственную должность в Берлин. Там он влюбился в прекрасную фройляйн фон Крауф, женился на ней, но через несколько лет узнал, что она ему неверна. В это тяжелое для него время его перевели в Копенгаген, но он тайком вернулся в Берлин, чтобы похитить свою маленькую дочь, успешно сразился на дуэли с любовником жены и наконец развелся.

Хью Элиоту, хрупкому, светловолосому, голубоглазому шотландцу, сейчас было тридцать шесть лет. Роджер подумал, что выглядит Элиот гораздо старше, но приписал это трагической развязке неудачной женитьбы.

– Я охотно окажу вам услугу, если смогу, мистер Брук, – произнес Хью Элиот, прочитав письмо, – но ваше французское имя несколько затрудняет задачу. Я не могу представить ко двору человека, не имеющего британского подданства.

– Понимаю, сэр, – с поклоном ответил Роджер, – и меньше всего мне хотелось бы ставить вас в затруднительное положение. Сэр Джеймс, однако, предложил, чтобы вы устроили мне встречу с французским послом. Я скажу ему, что я уроженец Страсбурга, но последние полгода прожил у родственников в Англии, и, не имея рекомендаций от соотечественников, воспользовался любезностью друзей в Лондоне, снабдивших меня рекомендательными письмами.

– Очень похоже на Джеймса Харриса, – улыбнулся Элиот. – Он предположил, что, как только я представлю вас барону Ла Узу, вам останется лишь завоевать его расположение, и тогда вы сможете появляться в Дании повсюду под видом француза с таким же успехом, как если бы ваши карманы была набиты рекомендательными письмами из Версаля.

– Да, именно на это он и рассчитывал, – улыбнулся в свою очередь Роджер.

– Тогда будем считать дело решенным. Я не стану приглашать господина барона сюда, это может показаться странным. Но он наверняка будет на soirée[16] у графа Бернштофа в следующий вторник, и мы поедем с вами туда. Чем еще я могу вам помочь?

– Не сочтите это бесцеремонностью с моей стороны, но я хотел бы вас попросить ввести меня в курс дел, касающихся отношений скандинавских королевств с Россией.

– С удовольствием. Обычно я провожу воскресенья с моими друзьями Ревентлоу, но завтра вполне могу отложить визит, и, если вы отобедаете со мной, мы обсудим интересующий вас вопрос.

– Но мне не хотелось бы нарушать ваши планы… – начал было Роджер.

Но посол махнул рукой, не дав ему договорить.

– Поверьте, мистер Брук, – сказал он, – я поступаю так из чистого эгоизма – мне очень хочется послушать последние сплетни из Лондона, поэтому я и сам буду ждать нашей встречи с нетерпением. Вы очень обяжете меня, если составите мне компанию. Как долго вы собираетесь пробыть в Копенгагене?

– Это, сэр, целиком зависит от вас. Данное мне поручение весьма туманно. Я готов задержаться здесь, если получу полезную информацию, которая поможет мне лучше ориентироваться в политических событиях. Но это вовсе не значит, что я не стремлюсь побыстрее добраться до места назначения и приступить к делу.

– Вы правы, знание подоплеки проблем очень вам пригодится. Завтра вы получите представление о датском дворе. С помощью господина Ла Уза или еще как-нибудь вы должны быть непременно там представлены, чтобы собственными глазами увидеть главных действующих лиц. А после этого вам здесь больше нечего делать. Дания придерживается строго нейтралитета, так что Копенгаген стал похож на болото. В Стокгольме вы узнаете гораздо больше.

Появился слуга с кувшином горячего шоколада. Они поболтали еще с четверть часа о пустяках, после чего Роджер откланялся.

Остаток дня он бродил по датской столице и с радостью обнаружил, что может легко общаться. Все благородные господа, с которыми он заговаривал, а также лавочники и извозчики бегло говорили на немецком или же на французском. Вскоре Роджер узнал, что немногие дворяне знали датский язык, считая его варварским, простонародным.

Королевский дворец в Кристианборге показался Роджеру огромным для такого небольшого города, а церкви вызвали разочарование. После реформации датчане приняли самый строгий кальвинизм и их молельные дома выглядели по-пуритански мрачно. Дворяне одевались по последней французской моде, в отличие от большинства горожан, облаченных в строгие черные костюмы; а простолюдины в потрепанной одежде навели Роджера на мысль, что, как и во Франции, здесь богатство соседствует с ужасающей бедностью. Еда, которую подавали в гостинице, показалась Роджеру превосходной: хоть и незамысловатой, но восхитительно свежей, разнообразие рыбных блюд прямо-таки поразило его.

В воскресенье город принял весьма строгий и торжественный вид. Лавки закрыты, на улицах не слышно разносчиков, развлечения любого рода запрещены. Роджер был рад, когда настало время ехать в Кристиансхольм. В воздухе все еще ощущалась прохлада, но близился май, и нежная зелень садов, мимо которых он проезжал, уже загустела и распустились первые яркие цветы. В дипломатической миссии высокий голубоглазый Хью Элиот приветливо встретил Роджера, и они сели за обед à deux[17]. Основное содержание меню также составляла рыба, в том числе деликатесный лосось, и хозяин пояснил, что благодаря вхождению Норвегии в датские доминионы такого лосося можно найти на рынках Копенгагена круглый год и всего за несколько пенсов.

После обеда они взяли вино и перешли в библиотеку, где уютно расположились у стола, стоявшего в нише эркера. Оттуда открывался чудесный вид – через сад на пролив Зунд, где на волнах колыхалась целая армада небольших яхт, стоявших на приколе по случаю воскресенья.

– Теперь к делу, – произнес Хью Элиот, наполнив стакан Роджера. – Прежде чем охарактеризовать вам людей, определяющих судьбы страны, я должен сделать небольшое отступление. Не сомневаюсь, вы заметили, какие строгие правила действуют здесь в воскресенье. Но нынешний день показался бы вам полным бурного веселья по сравнению с тем, что происходило до восшествия на престол в 1746 году короля Фридриха Пятого. До него двор жил в каком-то беспросветном мраке, и по воскресеньям, и всю неделю. Но при Фридрихе Пятом все изменилось, по крайней мере для знати. Он был одним из самых невоздержанных монархов, даже Людовик Пятнадцатый вряд ли превзошел его в распутстве. Конечно, здешняя церковь считала его своим заклятым врагом, но датские короли – абсолютные правители. У нас нет парламента, и ни дворянство, ни духовенство не имеют законных прав противостоять королевской воле. Слово монарха – закон. Король Фридрих освободил аристократию от власяниц, и с тех пор нравы при дворе стали несколько свободнее, тогда как большая часть населения по-прежнему ведет пуританскую жизнь. Не говоря уже о распутстве, Фридрих Пятый был скверным правителем, но благодаря весьма даровитому премьер-министру графу Бернштофу Дания в его времена вполне процветала.

– Граф Бернштоф – дядя нынешнего премьер-министра? – спросил Роджер.

– Да, и племянник так же талантлив, как и его дядя. Фридрих Пятый был женат дважды. Его первой женой стала Луиза, дочь нашего короля Георга Второго. Она родила ему двоих детей – Кристиана Седьмого, нынешнего правителя Дании, и Софию Магдалину, которая сейчас замужем за шведским королем Густавом Третьим. Во второй раз Фридрих, на свое несчастье, женился на Юлиане Марии, дочери князя Брюнсвик-Вольфенбюттеля. Фридрих умер в 1776 году, и с тех пор эта подлая, амбициозная и бесстыдная германская принцесса стала проклятием для королевского дома Дании.

– Насколько я понимаю, это ее называют вдовствующей королевой?

Элиот кивнул.

– Суть проблемы в том, что у нее тоже есть сын, принц Фридрих, и она не оставляет попыток посадить его на трон вместо его единокровного брата, Кристиана. Пока Кристиан оставался наследником, Юлиана Мария, его приемная мать, весьма жестоко с ним обращалась. Говорят, даже пыталась его отравить, морила голодом, била, лишила хорошего образования. С юных лет она окружала его распутниками, намеренно спаивая. Она делала все возможное, чтобы он поскорее умер или же стал не способен управлять государством.

– Так вот откуда его безумие?

– Несомненно. Воспользовавшись его болезнью, Юлиана Мария предприняла попытку посадить на трон своего глупого, безобразного, с лошадиным лицом сына Фридриха. Но попытка не удалась – Королевский совет не признал сумасшествия Кристиана и не счел возможным его сместить.

– В чем выражается это сумасшествие?

– В бессмысленных и часто жестоких шутках. А чего еще ждать от столь извращенного и неразвитого существа? Ему не свойственны ни величие, ни даже опрятность – он жрет как свинья и не сдержан в своих порывах, непредсказуем. В разговоре может выказать некоторое хитроумие, но в выражениях не стесняется. Во время королевского банкета вдруг начинает швырять в собравшихся посуду. Он изуродовал все статуи и картины во дворце, кидаясь в них чем попало, а по утрам бьет два-три десятка окон, бросая камешки с пятидесяти шагов.

– И женой такого человека стала младшая сестра короля Георга!

– Да, бедняжке Каролине Матильде едва исполнилось пятнадцать, когда она приехала из Англии, чтобы стать королевой, и вскоре она превратилась в прелестную женщину: очень высокую, светловолосую, с великолепным цветом лица, который называют «кровь с молоком», прекрасными зубами и огромными выразительными синими глазами. Королеву полюбила вся Дания, разумеется, кроме Юлианы Марии. Ее ненависть к молодым государям достигла пика, когда Каролина Матильда родила Кристиану наследника – кронпринца Фридриха. Кронприц стал еще одним препятствием на пути своего сводного дяди к трону. Так как сын Юлианы Марии не пользовался любовью, Каролина Матильда после рождения наследника стала необычайно популярной, но это продолжалось недолго.

– Именно тогда, – улыбнулся Роджер, – на сцене появляется знаменитый доктор Штруензее?

– Вы знаете эту историю? – удивился Элиот.

– В общих чертах – ведь события происходили лет девятнадцать назад. Прошу вас, продолжайте.

– Штруензее отличался не только мужественностью и красотой, но был сущим дьяволом во всем, что касалось женщин, при этом он оказался очень хорошим доктором и к тому же весьма заметным политиком. После рождения сына было решено, что Кристиану следует съездить за границу, посмотреть другие королевские дворы. С собой монарх взял графа Хольке – самого распутного своего фаворита – и доктора Штруензее. Они побывали в Гааге, Лондоне и Париже, живя в каждом городе по нескольку месяцев, и король предавался самым низменным развлечениям. Хольке часто подбивал его на такие дела – случалось, в Амстердаме уводил прямо с торжественных приемов в портовые бордели. Штруензее был слишком умен, чтобы мешать королю развлекаться, но, пожалуй, он единственный мог смягчить приступы королевской жестокости и заставить его держать себя подобающим образом в приличном обществе. Кроме того, с помощью разных снадобий он облегчил головные боли короля и избавил его от бессонницы. Таким образом, он стал незаменим для своего августейшего пациента и по возвращении занял место графа Хольке, став первым фаворитом.

С этого момента уже ничто не могло остановить стремительного движения Штруензее к вершинам власти. Не забудьте, в этой стране король – абсолютный самодержец, чья воля ничем не ограничена. Ему надо только подписать декрет, чтобы изменить закон, увеличить налоги, удвоить или совсем распустить армию, а также осыпать любого из подданных высочайшими милостями или же наоборот – без суда обречь на пытки и смерть. Штруензее, развлекавший короля непристойными книжками и поивший его своими зельями, от которых его величество постоянно пребывал в одурманенном состоянии, легко мог получить королевскую подпись под любым документом. Через несколько месяцев доктор сместил всех прежних министров и стал единоличным правителем Дании.

– И любовником королевы, – прибавил Роджер.

– Да, хотя, честно говоря, она сама прошла более половины пути ему навстречу. Но при таком муже – кто мог ее осудить? Излишества Кристиана во время поездки по Европе привели его к полной импотенции, признаки которой появлялись у него еще в молодости. Вдобавок он заразил свою несчастную супругу триппером. Герр доктор вылечил ее и занял место ее мужа. Их любовная связь могла продлиться многие годы к обоюдному удовольствию, если бы не политические реформы Штруензее, из-за которых он приобрел множество врагов. Сожительство же Каролины Матильды с доктором дало вдовствующей королеве оружие против любовников.

– И какие же это реформы?

– Многие из них были превосходны. Штруензее отменил пытки в тюрьмах, цензуру почты и принял закон, согласно которому соблазнитель подвергался в суде наказанию вместе с соблазненной им женщиной, если ее признавали распутной. Можете представить, какую ненависть лицемерных бюргеров и святош-кальвинистов это вызвало. Они уже не могли, как прежде, тискать в углу своих служанок, а когда родится ребенок, прогонять их на улицу, воздевая руки к небу в притворном негодовании. Но всего больше Штруензее невзлюбили за то, что он освободил крестьян. До этого крестьяне считались собственностью того дворянина, на чьей земле они родились, и закон принуждал их жить на этой земле до самой смерти, оставаясь вассалами своего господина. Штруензее дал крестьянам свободу, и результат чуть не оказался губительным для Дании. Этот грубый, подлый, озверевший народ бросил землю и устремился в большие города. Поля оставались невозделанными, начался жестокий голод, а в городах оголодавшие толпы устраивали бунты и грабежи.

– Однако эти преобразования вполне соответствовали духу времени.

– Да. Ошибка Штруензее была в том, что он провел их слишком поспешно – не подготовив должным образом и не обдумав последствий. Тем временем Каролина Матильда, которой исполнилось всего двадцать два года, со всем пылом юности наслаждалась тем, что уже стала взрослой. По ее примеру многие придворные дамы завели себе любовников, и дворец превратился в место вакханалий. Еще хуже было то, что королева взялась размалевывать лицо, а выезжая охотиться, надевала короткие штаны в обтяжку и сидела на лошади, как мужчина.

– Не вижу ничего дурного в том, что она ездила верхом по-мужски.

Элиот рассмеялся:

– Сравните Данию с Англией времен Оливера Кромвеля, друг мой. Городские жители мало знали о том, что происходило за стенами дворца, но, видя королеву в таком наряде, приходили в негодование и называли ее Вавилонской Блудницей. К несчастью, охота стала настоящей страстью Каролины Матильды. Она заставляла своих придворных надевать разные охотничьи костюмы: в голубых и серебряных тонах – для охоты на оленя, в зеленых и бронзовых – на зайца, в малиновых и золотых – на ястреба. Представьте, какое впечатление производили подобные кавалькады на честных датских бюргеров, принужденных наблюдать их пять-шесть дней в неделю. За год, проведенный за границей, Кристиан промотал четверть миллиона фунтов на вино и женщин, но его подданные ничего об этом не знали. А развлекающаяся Матильда была все время у них перед глазами, и они возненавидели ее.

– А что король? Он ведь не совсем выжил из ума – почему он смирился с тем, что его лишили и королевства, и жены?

– Ему не было запрещено посещать все придворные забавы, его брали на охоту, но без особого позволения никому не разрешалось с ним разговаривать. Штруензее приставил к королю графа Брандта, приказав ему спать в прихожей королевской опочивальни, как и положено стражу. Точнее, не королевской опочивальни, а прежней комнаты Штруензее, потому что доктор занял покои короля и переселил к себе Кристиана под тем предлогом, что король не должен общаться с Матильдой во время своих припадков. Это был триумф Штруензее – когда летом 1771 года королева родила девочку, все знали, что отец ребенка – он.

– Но конец наступил быстро?

– Нет, лишь через полгода. Юлиана Мария тайком собирала ярых врагов новоявленного властителя. Целью заговора, во главе которого она поставила Рантцау, было якобы освобождение короля. На самом же деле вдовствующая королева хотела удалить Штруензее и заменить его своим сыном, Фридрихом, на посту регента. Шестнадцатого января 1772 года при дворе давали бал. Брандта выманили, посулив ему ночь у любовницы, граф Рантцау проник в покои Кристиана и уговорил его подписать приказ об аресте Штруензее и королевы. Ранним утром оба были схвачены. Штруензее отправили в городскую цитадель, а Матильду – в замок Кроненбург. Больше они не виделись.

– Несмотря ни на что, мне их жалко, – вздохнул Роджер.

– Я сочувствую больше ей, чем ему, – ответил Элиот. – Королева до конца сохраняла самообладание, бросая вызов врагам, тогда как Штруензее проявил себя отчаянным трусом. Верно, его вздернули на дыбу, но в сделанном им признании были такие интимные подробности его отношений с королевой, которые не могли придумать его палачи. В общем, он решил принести королеву в жертву, чтобы заслужить прощение. Но это ему не удалось, и он был казнен вместе с графом Брандтом, мужественно встретившим смерть, в то время как Штруензее пришлось тащить на веревке.

– А королева?

– Она получила развод, и Юлиана использовала все свое влияние, чтобы ее казнили за измену, но мой предшественник, сэр полковник Мюррей Кейт, пригрозил, что Британия объявит Дании войну, если с королевой что-нибудь случится. Его величество вознаградил твердость посла, вручив ему красную ленту ордена Бани. Три английских корабля были отряжены, чтобы доставить Матильду в Ганновер. Там в замке Целль королева прожила еще три года до своей смерти.

– Значит, победу одержала вдовствующая королева?

Элиот улыбнулся:

– У нее было двенадцать лет, чтобы реализовать свои амбиции. К моменту развода короля и Матильды кронпринцу едва исполнилось четыре года. Пока он был мал, Юлиана Мария правила через своего убогого сына. На посту премьер-министра оказался ее же ставленник Гульдберг. Однако судьба не была к ней благосклонна. Маленький кронпринц возненавидел своего дядю и приемную бабку и, повзрослев, вступил в тайную переписку с графом Бернштофом, сидевшим в то время в тюрьме; вместе они подготовили государственный переворот. Юлиана Мария, как могла, откладывала обряд конфирмации, но после того, как он состоялся, принц получил возможность бывать на заседаниях Тайного Совета. Появившись там впервые, он вынудил своего слабоумного отца подписать указ, объявляющий его регентом, – с тех пор подпись короля должна была заверяться подписью принца. Его дядя и Гульдберг были так ошеломлены, что не успели ничего предпринять и лишились власти.

– Вот это удар, – улыбнулся Роджер.

– Верно. На это ушло несколько дней. К тому времени я занимал должность уже пару лет и тут же предложил юному принцу свою поддержку. Как только в гавань вошли британские корабли, я решил использовать их экипажи против вдовствующей королевы. Но делать этого не пришлось. Юлиана Мария и ее сын потеряли всякую инициативу. Граф Бернштоф был освобожден, и принц занял королевский трон. Это произошло четыре года назад. Сын бедной Каролины Матильды – мудрый и даровитый правитель.

– Удивительная история, – заявил Роджер. – Теперь я с еще большим нетерпением буду ожидать встречи с ее участниками.

Оставшуюся часть вечера они говорили о разных предметах, а перед уходом Роджера договорились, что во вторник вечером Хью Элиот заедет за ним в гостиницу, и они вместе отправятся на вечер к премьер-министру.

На вечере все шло так, как было задумано. Роджера, а теперь шевалье де Брюка, должным образом представили барону Ла Узу, обаятельному лощеному дипломату. Они немного поговорили о Париже, и Роджер сказал, что провел там год после того, как получил образование в Страсбурге. Он не погрешил против истины, говоря о своей дружбе с аббатом Талейран-Перигором, виконтом де ля Тур д'Овернь и графом де Шуазель-Гуффир, который, как Роджеру было известно, до сих пор занимал должность французского посла в Константинополе. Роджер намекнул также, что его связывает больше, чем простое знакомство с бароном Бретелем, герцогом де Полиньяком и другими членами дружеского кружка королевы Марии Антуанетты. Ла Уз был приятно удивлен обаянием Роджера и его достойными восхищения знакомствами и уже через десять минут заверил Роджера, что представит его в субботу в королевской гостиной.

В конце следующей недели Роджер вместе со своим новым знакомцем отправился во дворец Кристианборг. Внутри дворец оказался еще больше, чем выглядел снаружи. Несколько десятков придворных почти потерялись в просторном зале приемов, но огромные камины придавали ему уютный вид.

Французский министр представил Роджера полусумасшедшему королю – ему было тридцать восемь лет, но выглядел он гораздо старше. Король, тщедушный человечек с неприятным взглядом, очень смутил Роджера, когда ткнул его пальцем под ребра и задал пару крайне неприличных вопросов. Граф Бернштоф отвлек внимание его величества от нового гостя, и оставшуюся часть вечера король провел сидя на полу и играя с собакой.

Его сын, молодой кронпринц, являл собой полный контраст отцу и весьма остроумно беседовал с Роджером минут двадцать. Затем Роджера представили старой вдовствующей королеве и ее угловатому сыну с лошадиным лицом, а также другим придворным. Хью Элиот познакомил его с графом и графиней Ревентлоу, и они пригласили молодого человека посетить их на следующей неделе вместе с британским министром. Да и многие другие звали Роджера к себе.

Итак, цель достигнута. Все теперь знали, что Роджер – французский дворянин, и он вернулся в гостиницу очень довольный. На следующее утро он снова проехал по тихим воскресным улицам города, направляясь в тенистые парки Кристиансхольма, где провел несколько приятных часов в особняке Ревентлоу.

Когда гости разъезжались, было еще светло – уже начинались долгие вечера северного лета. Элиот предложил Роджеру проехаться с ним до миссии. Они проскакали галопом через парк, где на траве лежали причудливые длинные тени деревьев, и дипломат, натянув поводья, перевел свою лошадь на шаг. Роджер последовал его примеру.

– Я хотел поговорить с вами, – сказал Элиот. – Мне, конечно, приятно общаться с молодым французом, но вряд ли я смогу пригласить вас к себе еще раз. Это может вызвать подозрение у Ла Уза, он подумает, что вы не совсем тот, за кого себя выдаете. Поэтому скажите: могу ли я еще чем-нибудь вам помочь, или вы получили о Дании вполне достаточно информации?

– Разумеется, если я пробуду здесь еще некоторое время, то смогу составить более полное представление, сэр. Две недели – слишком короткий срок, – ответил Роджер. – И все же мне надо ехать, как только позволят приличия. Вчера многие придворные любезно пригласили меня к себе, а Ла Уз просил отужинать с ним в среду. Поэтому я еще несколько дней буду делать визиты, а за это время узнаю, нет ли возможности в конце недели сесть на корабль, идущий в Швецию.

– Уехать в Швецию нетрудно – сообщение между Копенгагеном и Стокгольмом налажено хорошо.

Роджер кивком поблагодарил и продолжал:

– А что касается вашего второго вопроса – хотя я сейчас и в курсе придворной жизни, – о внешней политике Дании мне так ничего и неизвестно, и если вы мне об этом хоть немного расскажете, я буду вам очень обязан.

– Охотно, – улыбнулся Элиот. – Дания – по-прежнему морская держава, но в других отношениях это страна не очень влиятельная и должна строить свою политику соответствующим образом. Много лет внешняя политика Дании определялась ситуацией, складывающейся вокруг Шлезвиг-Гольштейнского княжества. Покойный муж императрицы Екатерины, Петр Третий, унаследовал от отца права на это княжество. Притязания Петра были абсолютно законны, и перспектива увидеть у своих границ русскую армию не могла не тревожить датчан. Так или иначе, в 1773 году им удалось уговорить Екатерину не претендовать на княжество в обмен на обещание не требовать возвращения Ольденбурга и Дельменхорста.

– По-моему, русским это было совсем невыгодно, – заметил Роджер.

– Естественно. Скорее всего, договор содержал секретную статью, о которой никто не знает.

– Убежден в этом. Императрица никогда не продешевит.

– Может быть, она потребовала, чтобы Дания оставалась нейтральной в случае войны России со Швецией. Несколько лет назад Дания опасалась, что король Густав Третий что-то замышляет против норвежских территорий. Кажется, чего лучше – заключить пакт со Швецией и застраховаться таким образом от возможной агрессии. Совсем недавно шведский король попытался склонить Данию на свою сторону, но у него ничего не вышло. В прошлом году, вскоре после начала войны России с Турцией, король Густав приезжал в Копенгаген навестить своего племянника, принца-регента, и пытался уговорить Данию вступить в альянс со Швецией против России; принц и граф Бернштоф были с ним очень любезны, но отвергли все его предложения.

– Возможно, они уже связаны договором о нейтралитете, как вы и предполагаете. В таком случае их не удастся втянуть в Тройственный союз.

– Боюсь, что нет. Единственная надежда на Густава, который может противостоять Екатерине на севере. Он умный и могущественный властитель, мечтающий возродить былую славу Швеции. Согласно секретным донесениям, Турция его субсидирует, и он собирается этим летом начать кампанию против России. Именно поэтому вам стоило бы съездить в шведскую столицу.

– Надеюсь получить рекомендательное письмо от барона Ла Уза к французскому послу в Стокгольме, – заметил Роджер. – Хорошо бы, сэр, и от вас получить такое письмо к британскому представителю.

– Я бы охотно это сделал, – горько рассмеялся Элиот, – но место британского представителя по причинам, известным только нашему министру иностранных дел, остается свободным уже довольно давно, и у меня есть все основания полагать, что в ближайшее время в этом смысле ничего не изменится, хотя Швеция – ключ ко всем событиям на севере. В мои обязанности входит наблюдение за ситуацией, но с такого расстояния увидеть можно немногое.

– Как вы думаете, – помолчав, спросил Роджер, – каковы шансы у Швеции в войне с Россией, если Густав решится напасть?

– Трудно сказать, – пожал плечами Элиот. – Пока Россия по-прежнему держит основные силы против Турции, Густав может воспользоваться моментом и застать русских врасплох. В то же время ему придется сражаться со связанными руками.

Что вы хотите этим сказать?

– Его любит простой народ, но ненавидят дворяне – король лишил их былой власти. Поэтому офицеры вряд ли станут выполнять его приказы с воодушевлением. Более того, у него нет ни одного стоящего генерала, тогда как в России и офицеры, и солдаты отличаются отчаян ной храбростью и безгранично преданы своей императрице. Я сам сражался в русской армии и могу поручиться за ее стойкость.

Роджер был удивлен.

– Сэр Джеймс говорил, что у вас смолоду были военные амбиции, но как получилось, что вы служили у русских?

– Просто я не понадобился британцам, – с улыбкой ответил посол. – Когда мне было десять лет, приятель моего отца, полковник одного из формирований, записал меня к себе в полк лейтенантом. Родители не позволили мне пойти на военную службу, пока я не закончу образование, но я с того самого дня считал себя солдатом. Прежде чем поступить в Оксфорд, я проучился два года в военной школе в Париже, а потом возобновил изучение военного дела в Меце и Страсбурге. Лишь тогда я узнал, что военный министр, лорд Баррингтон, не подписал мое назначение на должность лейтенанта.

– Это просто удар судьбы!

– Да. Я был горько разочарован. К тому времени мне исполнилось девятнадцать, и я не хотел служить под началом парней, которые были моложе меня на несколько лет. Я добился почетного звания капитана с разрешением служить в иностранных армиях. Лучшие перспективы предоставляла Австрия – в то время в ее армии служило более пятисот британских офицеров. Но судьба отвернулась от меня и в Вене, а позднее – в Варшаве и Константинополе. Находясь в Бухаресте, я впал в отчаяние и тут узнал, что Россия собирается воевать против Турции, а в Яссах обосновалась верховная ставка маршала Румянцева. Вскоре пришло письмо от отца, в котором он требовал, чтобы я вернулся домой. Я не исполнил его волю и предложил маршалу свои услуги. Службу я начал в Георгиу, где на нас неожиданно напали превосходящие силы турок. Это целая история. Я пробился через головы и ятаганы свирепых янычар прямо в реку и переплыл на другой берег – честно говоря, моей единственной мыслью было спастись. Большую часть пути я проделал, держась за хвост казацкой лошади.

– Вы слишком скромны, сэр.

– Нет, так все и было, – рассмеялся Элиот. – Мне повезло, что русские сочли мой поступок проявлением доблести. В донесениях маршал особо меня отметил, и отец, узнав об этом, сменил гнев на милость.

– Вам понравились русские?

– Они отличные солдаты и никогда не подведут в бою, но отправиться послом в Санкт-Петербург, при знаться, мне было бы нелегко. До сих пор помню, что написал в письме сэр Джеймс, когда служил там: «Императрица – поистине женщина пустая, испорченная, достоинства у нее скорее мужские, женских слабостей нет – только пороки. Люди высшего света – форменные обезьяны, только прикидываются медведями, а низшие сословия – самые настоящие медведи. Ни религии, ни добродетелей, ни морали тут не найдешь. Понятия чести на их языке выразить невозможно».

Они подъехали к воротам британской миссии.

– Скоро у вас сложится свое собственное мнение о Семирамиде и ее народе, – сказал Элиот, осадив лошадь. – В Стокгольме сведите знакомство с русским послом, графом Андреем Разумовским. Получите представление об их вкусах и манерах.

– Я уже имел такую возможность, встречаясь с графом Воронцовым, русским послом в Лондоне, – улыбаясь ответил Роджер.

– Возможно, вам удастся стать для Разумовского персона грата. Но это будет нелегко. Как и большинство представителей Екатерины, он надут, словно павлин, и полагает, что только принцы достойны общаться с ним на равных. Однако императрица очень ценит его, и, если вы войдете к нему в доверие, не исключено, что с вами, как с французом, он будет куда откровеннее, чем позволил бы это себе в обществе англичанина.

– Ваш совет я не забуду, – пообещал Роджер, поблагодарил британского посла за помощь и в сгущавшихся сумерках вернулся в город.

Прежде чем отплыть из Копенгагена, Роджер еще раз повидал Хью Элиота. Днем в субботу двенадцатого мая из Остер-Порта в Стокгольм отправлялся четырехмачтовый барк, а утром Роджер дал прощальный завтрак во французском ресторанчике на Ревернтц-Гаартен в районе Конгенс-Нитор. Владелец ресторанчика парижанин Маршал подал восхитительную еду, и Элиот, Ла Уз, граф Ревентлоу и другие господа, принимавшие у себя Роджера, пожелали ему счастливого пути.

В два часа пополудни шевалье де Брюк поднялся на борт корабля, увозя отменный французский кларет и письмо от барона Ла Уза для маркиза де Пона, французского представителя в Стокгольме. Итак, две недели в Копенгагене нельзя было назвать напрасно потерянным временем. Погода был отличная, и через три дня Роджер прибыл на барке в прекрасную шведскую столицу.

Сойдя на берег, Роджер отправил багаж в гостиницу «Ваза», пообедал там и послал господину де Пону записку с просьбой назначить ему встречу, чтобы передать письмо от барона Ла Уза. Вернувшись после прогулки по городу, он, к своему удивлению и удовольствию, нашел ответ французского посла, гласивший следующее:

«Ежегодное празднество, которое я даю в ознаменование восшествия на престол наших милосердных государей, должно было состояться в четверг, десятого числа, но его отложили до сего дня в надежде, что е. в. король Густав вернется в столицу и почтит нас своим присутствием.

Посему приглашаю Вас, своего соотечественника, опустив формальности, доставить мне удовольствие приветствовать Вас сегодня вечером в Швеции.

Честь имею…» и т. д.

К письму прилагался пригласительный билет, в котором сообщалось, что на празднестве будет бал-маскарад, и гостей ждут к восьми часам. Роджер велел подавать карету и поторопился в город, чтобы купить себе домино.

Продавцы и дворяне в Стокгольме, как и в Копенгагене, говорят по-французски или по-немецки. В большой лавке, торгующей шелком и бархатом, Роджер приобрел бледно-голубое домино и маску. В задней комнате гостиницы цирюльник причесал молодого человека на модный тогда французский манер: на висках – локоны, впереди – тупей, сзади – косица. По случаю торжества прическа была густо напудрена. Домино скрыло его алый камзол, отделанный золотом жилет и рубашку с оборчатым жабо. Поверх домино остался только монокль, висевший на черной муаровой ленте. Завершая туалет, Роджер надушился и прилепил мушку на левую щеку снизу. Чуть позднее половины восьмого он спустился к ожидавшему его экипажу.

Роджер уже узнал, что французское посольство занимало небольшой загородный дом на одном из многочисленных мысов, вдававшихся в воды фьорда, поэтому не удивился, когда экипаж свернул с мощеной мостовой в сосновый лес. Примерно через полмили карета снова свернула, и на этот раз резко, прямо на обочину дороги.

Впереди Роджер увидел огромную позолоченную карету с шестеркой лошадей. Одно колесо у нее отвалилось, и она накренилась вбок. Возле кареты среди слуг в богатых ливреях стоял широкоплечий бородатый мужчина, а рядом с ним – девушка с высокой прической, украшенной цветами и перьями. Оба были в масках и костюмах-домино.

Роджер выскочил из экипажа. Владелец кареты, не стесняясь девушки, ругал слуг по-французски такими словами, что и торговка рыбой покраснела бы. Когда молодой человек подошел, рассвирепевший мужчина ударом кулака отправил своего кучера в придорожную канаву.

Кашлянув, чтобы привлечь к себе внимание, Роджер сказал:

– Я вижу, сударь, вам не повезло, а судя по вашему домино, вы направлялись во французское посольство. Позвольте предложить вам и вашей даме разместиться в моей карете.

– Благодарю вас, сударь, вы нас очень обяжете, – ответил мужчина, с трудом сдерживая гнев.

Роджер повернулся к девушке и галантно поклонился.

– Готов служить вам, мадемуазель, – сказал он. – Позвольте представиться…

Девушка, махнув веером, прервала его.

– Нет, сударь, – засмеявшись, произнесла она. – Прошу вас, не делайте этого. Это так романтично, когда тебя спасает незнакомый рыцарь. Наши домино со хранят секрет до самой полуночи. Так что не будем представляться друг другу.

– С превеликим удовольствием, сударыня, – улыбнулся Роджер и с поклоном пригласил в карету своих новых знакомых.

Мужчина был невысок, но чрезвычайно широк в плечах, с низким покатым лбом; из-под напудренного парика выбивались черные волосы, глаза, видневшиеся в прорези маски, тоже были черными. Тяжелый подбородок выдавался вперед. Девушка была чуть выше среднего роста, со светлыми, почти серебристыми, лишь слегка напудренными волосами. В зеленых глазах то и дело вспыхивали веселые искорки. Под просторным домино угадывалась стройная фигурка. Роджер подумал, что перед ним шведы, и, объяснив, что только сегодня утром прибыл в Стокгольм, стал превозносить красоту шведской столицы.

Новые знакомые согласились с Роджером, а девушка заявила, что общество здесь весьма приятное. Они проговорили совсем недолго, когда экипаж остановился в длинном ряду других карет.

Французское посольство занимало небольшой, но роскошный особняк – настоящий дворец. Из прекрасно отделанной передней нарядная толпа медленно поднималась по широкой пологой лестнице на площадку, где гостей встречали маркиз и маркиза де Пон. Они тоже были в масках и не старались опознать своих гостей – только кланялись им в знак приветствия. Роджер прошел вместе со своими новыми знакомыми в бальную залу.

Пока музыканты настраивали инструменты перед вторым танцем, Роджер пригласил девушку на гавот и начал с ней легкий флирт, скорее из вежливости, чем из интереса. Вскоре он обнаружил, что эта игра ей знакома, – когда во время очередной фигуры он нашептывал ей на ушко милые пустяки, ее зеленые глаза весело блестели.

После танца он проводил свою партнершу в соседнюю комнату и попытался разузнать, кто она такая, но та не сказала, предложив ему подождать по полуночи. А на его просьбу пообещать ему первый танец после того, как маски будут сняты, ответила, что уже пообещала его другому и что после полуночи у нее вообще все танцы расписаны. Роджер изобразил горькое разочарование, но девушка утешила его, сказав, что Стокгольм – маленький город, и Роджер при желании сможет не раз ее повидать.

На следующий танец девушку пригласил высокий мужчина в черных перчатках: то ли он скрывал свои некрасивые руки, то ли был ранен.

Роджер, оставшись один, решил пройтись по парадным комнатам, после чего снова стал танцевать. Он сменил с полдесятка партнерш, но ни одна его по-настоящему не заинтересовала. Он не знал, красива ли его новая знакомая с зелеными глазами, однако догадывался, что она хороша собой, недаром все танцы у нее были расписаны. Размышляя, Роджер все больше утверждался в своем мнении. Ни одна из его скучных партнерш не шла с ней ни в какое сравнение. Было в этой зеленоглазой девушке что-то притягательное, и Роджер решил снова ее разыскать. Это оказалось не так-то просто. Все женщины были в домино, а в прическах большинства из них красовались перья и цветы. Даже то, что его новая знакомая была в сиреневом домино, а не в голубом, розовом или розовато-лиловом, как остальные, ему мало помогло.

Один раз Роджер увидел незнакомку – она танцевала менуэт в другом конце зала, – а когда толпа танцующих схлынула, снова потерял ее. Близилась полночь, и он отказался от дальнейших поисков – ведь она сама дала ему понять, что не прочь продолжить их знакомство, пока он будет в Стокгольме. И это служило некоторым утешением. Нет сомнения, ее отказ танцевать с ним нынешним вечером был не больше, чем кокетством, об этом говорила ее лукавая улыбка. Роджер подумал, что сегодня ночью ему должно повезти. Он в Швеции всего каких-то двенадцать часов, а уже принят во французском посольстве и, возможно, заведет интрижку с необыкновенно загадочной молодой женщиной. Роджер был не из тех мужчин, кого может отпугнуть слово «нет» в устах женщины. Как только все снимут маски, он непременно разыщет заинтересовавшую его девушку и так или иначе уговорит ее хоть на один танец.

Незадолго до полуночи все двинулись в гардеробные снимать свои домино, и взору предстали великолепные шелка, бархат, атлас и парча, хотя маски еще оставались на лицах. Бальная зала оказалась заполненной до отказа. Лакеи внесли серебряные подносы с пенящимся в бокалах шампанским. Появились посол и его жена, рядом с ними величественно выступала какая-то женщина. Следом шли мужчины и женщины с орденами и прочими знаками отличия, кто-то призвал к тишине, и хозяин произнес небольшую речь.

Он выразил сожаление, что дела задерживают его величество Густава в Карлскроне, и сообщил, что их почтила своим присутствием его августейшая супруга, королева София Магдалина. В этот момент величественная дама сняла маску, скрывавшую красивое, немного печальное лицо женщины, чей возраст приближался к сорока. Тогда и все остальные гости сняли маски и поклонились королеве.

Королева ласково улыбнулась и протянула послу руку для поцелуя. Затем хозяин продолжил свою речь, приглашая гостей выпить за здоровье короля Людовика Шестнадцатого и его супруги королевы Марии Антуанетты на пятнадцатом году их правления.

Когда шампанское было выпито и приветственные возгласы стихли, королева опустилась на мягкий стул, стоявший на небольшом возвышении, дав тем самым понять, что гости могут веселиться в свое удовольствие. Тут все стали разыскивать знакомых, приветствуя друг друга. Мужчины, которым посчастливилось свести приятное знакомство во время маскарада, сейчас пытались найти своих партнерш.

Роджеру наконец удалось пробраться сквозь толпу к маркизу де Пону. Он представился и поблагодарил маркиза за любезное приглашение на бал. Посол, невысокий подвижный сорокалетний мужчина с настороженным взглядом, расспросил о бароне Ла Узе, пригласил Роджера на завтрак через два дня, чтобы узнать новости из Копенгагена, и представил его маркизе.

Она была значительно моложе мужа и не то чтобы красива, но удивительно привлекательна и буквально покоряла свой хитроватой улыбкой и шаловливым взглядом. Роджер не переставал высматривать в толпе зеленоглазую чаровницу, которую подвозил на бал, но, вспомнив, что пора приниматься за работу, пригласил на танец хозяйку, хотя это было ему не по чину. Прикусив губку, маркиза бросила быстрый взгляд на собравшихся вокруг королевы уже немолодых мужчин.

– Чтобы моя репутация не пострадала, я должна развлекать убеленных сединами генералов, а не танцевать с красивым молодым кавалером, – прошептала она, глядя в синие глаза Роджера.

– Напротив, сударыня, – улыбнулся он в ответ. – Ваша репутация лишь укрепится, если вы пожалеете бедного соотечественника, оказавшегося в чужой стране.

– О да, мы оба здесь чужие, – вздохнула она. – Ах, чего бы я не отдала, чтобы вернуться в Версаль! Я принимаю ваше приглашение, сударь: разговор с вами напомнит мне о тамошнем веселье и поможет забыть бедную несчастную королеву.

Во время танца Роджер нашептывал на ушко маркизе те же милые пустяки, что и зеленоглазой девушке. Маркиза реагировала на них с большей страстью. Когда музыка стихла, Роджер хотел проводить партнершу и усадить на один из стоявших вдоль стены стульев, но она покачала головой:

– Увы, сударь, я должна вернуться к своим обязанностям. Было очень приятно познакомиться с вами. Приходите к нам почаще, пока вы в Стокгольме, – вы скрасите ennui[18] моего существования разговорами о милой Франции.

– Сударыня, встретив вас, я больше не сожалею о том, что покинул родину, – галантно отвечал Роджер, в очередной раз подумав о том, как удачно складывается нынешний вечер, – общение с очаровательной женщиной могло оказаться не только приятным, но и полезным для дела.

Возвращаясь в ту часть залы, где окруженная придворными сидела королева, Роджер заметил девушку с зелеными глазами. Стройная и изящная, она отличалась какой-то необычной, загадочной красотой.

– Не могли бы вы сказать мне, сударыня, – поспешно обратился Роджер к жене посла, – кто эта высокая светловолосая девушка? Вон та, в платье лимонного цвета с серебряными звездочками?

Маркиза искоса глянула на него своими бирюзовыми глазами.

– Она вам нравится? – В голосе ее звучала обида.

– Нет, сударыня, – солгал он. – Ни одна женщина в этом зале не может сравниться с вами. Но я подвез ее вместе с ее спутником сюда в своей карете. Их экипаж сломался.

– В таком случае вы прощены, – улыбнулась маркиза. – Но должна вас предостеречь – берегитесь ее. Эта молодая вдова очень коварна. Добиться ее расположения непросто, а как только очередной поклонник наскучит ей, она выставляет его на посмешище. Это Наталья Андреевна Строганова, дочь русского посла, графа Разумовского.

Роджер заметил, что зеленоглазая кокетка с легкой пленительной улыбкой наблюдает за ним. Он улыбнулся ей в ответ, не веря своей удаче, – как быстро и легко ему удалось добиться расположения французов и русских. Да, вечер удался. Но знай Роджер, что его ждет, он бежал бы отсюда прямо сейчас.