Приехав в Лондон, Роджер сразу направился в особняк маркиза Эймсбери на Арлингтон-стрит. В те времена дома многих аристократов были открыты для друзей и родственников, они могли там остановиться на несколько дней или несколько недель – как их устраивало. У Роджера не было в Лондоне своего pied-à-terre[8], и Друпи Нед настоял, чтобы Роджер пользовался его гостеприимством, дав указание мажордому в любое время предоставлять мистеру Бруку комнату.

Нед только вчера вернулся из «Омутов» и сейчас, находясь в своих покоях, развлекался тем, что разбирал коллекцию античных украшений, расставленную в небольшой стеклянной витрине. За этим занятием и застал его Роджер.

Полюбовавшись последними экспонатами друга, Роджер показал ему тиару Джорджины и спросил, за сколько, по мнению Неда, ее можно продать. Нед рассмотрел тиару своими близорукими синими глазами, затем взял лупу, чтобы получше разглядеть самые большие камни, и наконец сказал:

– На таких вещицах торговцы изрядно зарабатывают – цена тиары определяется не ее художественной ценностью, а ценностью материала. Вряд ли ювелир, покупая ее как лом, даст тебе больше тысячи, но на Хаттон-Гарден[9] ее можно выставить за тысячу двести.

– Я был бы тебе очень обязан, если бы ты помог мне ее продать, – произнес Роджер. – Я опять собираюсь ехать за границу, и девяти сотен мне бы хватило надолго.

Нед знал о бурном романе Роджера и Джорджины, но был слишком деликатен, чтобы расспрашивать о причине столь внезапного отъезда.

– Куда же ты собрался ехать? – поинтересовался он.

– Пока не знаю, – признался Роджер. – Помнишь, в ноябре мистер Питт предлагал мне службу по дипломатической части? Попробую написать ему и напомнить об этом его обещании. Может быть, он что-нибудь и предложит.

После ужина они еще целый час беседовали о событиях в «Омутах» и о других делах. Потом Роджер отправился к себе и написал письмо премьер-министру. Он просит встречи, намекнув, что хочет как можно скорее покинуть Англию. На следующее утро письмо было отправлено с лакеем на Даунинг-стрит.

Два дня минуло, а ответа не было. В четверг Роджер написал еще одно письмо, но к вечеру субботы так и не пришли ни ответ, ни даже уведомление о получении писем.

Обеспокоенный, он посоветовался с Недом.

– Если хочешь ускорить дело, – сказал тот, – по пробуй захватить мистера Питта в его логове. Съезди завтра в Холвуд-Хилл – его поместье возле Хайса в Кенте. Ты непременно его там застанешь.

Роджер ответил, что не хотел бы быть назойливым, на что Нед лишь пожал своими узкими плечами:

– Не будь таким щепетильным, друг мой. Ты оказал ему услугу, поехав в Голландию с конфиденциальным поручением, поэтому я гарантирую тебе теплый прием.

И вот на следующий день после завтрака Роджер верхом пустился в путь. Пробравшись по узким улочкам, заполненным толпами нарядно одетых людей, направлявшихся в церковь, он выехал наконец на старую кентскую дорогу и поскакал быстрее. В Нью-Кросс повернул на юг, миновал Левишем и очутился в сельской местности. В нескольких милях южнее деревни Бромли он спросил, где дом премьер-министра, и через десять минут уже был на подъездной дорожке.

Питт называл свое небольшое поместье Холвуд-Хилл «прелестным местечком, где не хватает только дома, в котором можно было бы поселиться». Дом, однако, имелся, и весьма внушительных размеров. Питт купил поместье три года назад, в основном из-за ухоженных садов, которые доставляли хозяину немало удовольствия, – он очень любил эти места, так как сам вырос в усадьбе неподалеку.

Роджер попросил о встрече с мистером Питтом, подчеркнув, что дело у него конфиденциальное. Лакей пошел докладывать и, вернувшись через несколько минут, сообщил, что мистер Питт ждет его в саду.

Молодой премьер-министр, одетый по-домашнему, сажал деревце магнолии. Рядом с ним на плетеном стуле расположился молодой человек примерно такого же возраста, чрезвычайно болезненного вида, чьи выразительные глаза и энергичное лицо резко контрастировали с немощным телом. При появлении Роджера Питт Младший поднял взгляд и его длинное, серьезное лицо осветилось улыбкой.

– Ах, мистер Брук, рад снова вас видеть. Я думал, вы обо мне забыли.

– Напротив, сэр, – поклонился Роджер. – На прошлой неделе я дважды писал вам, но, не получив ответа, осмелился нарушить ваш покой, за что приношу свои извинения.

– Увы! – печально покачал головой Питт. – Боюсь, я – самый ленивый человек, когда дело касается разбора корреспонденции. К стыду своему признаюсь, что далеко не всегда отвечаю на письма. Большую часть почты составляют счета, а я давно уже научился не просматривать их. – И, указав на своего приятеля, он добавил: – Надеюсь, вы знакомы с Уильямом Уилберфорсом.

Уилберфорс бы однокашником Питта по Кембриджу и со временем стал его закадычным другом. Один из влиятельных политиков, он всегда горячо поддерживал правительство Питта; в трудные времена эти двое были почти неразлучны, проводя все свободные вечера в Гуэтри-клубе (этот клуб основал один из сподвижников Питта в противовес клубу Брукса), а выходные дни – в доме Уилберфорса на Уимблдон-Коммон, где для Питта всегда была приготовлена комната. В 1784–1785 годах Уилберфорс долго путешествовал за границей, а когда вернулся, решил вести жизнь праведную и в последние годы, отойдя от политических баталий, большую часть времени посвящал социальным реформам. Он добился внесения ряда поправок в уголовное законодательство, направленных против богохульных и клеветнических публикаций. Не далее как несколько месяцев назад, сидя под раскидистым дубом в Холвуд-парке и размышляя, он решил посвятить свою жизнь борьбе за отмену работорговли.

Уилберфорсу еще не было и тридцати, но, как и его блистательный друг, он давно приобрел широкую известность, и поэтому Роджер, кланяясь ему, не преминул заметить:

– Я давно наслышан о зажигательном красноречии и добрых делах мистера Уилберфорса.

– Благодарю вас, сэр, – склонил голову Уилберфорс. – Простите, что не встаю, с января меня одолел злой недуг, и сюда я приехал лишь затем, чтобы попрощаться с мистером Питтом, прежде чем отправиться в Бат – на тамошних водах надеюсь поправить здоровье.

Питт озабоченно посмотрел на него:

– Боюсь, дорога вас утомила и вряд ли это пойдет вам на пользу.

– Нет-нет, я не мог не приехать, ваши уверения в том, что в начале следующей сессии вы будете действовать решительно, если даже меня там не будет, лучше любого лекарства.

Роджер понял, что у них шел разговор о политике, прерванный его появлением.

– Господа, – произнес он. – Я вижу, что помешал вам. Позвольте мне удалиться и подождать более удобного времени.

Взмахом худой руки Питт остановил его:

– Наше дело закончено, и мистер Уилберфорс ждет экипажа, чтобы вернуться в Уимблдон.

В это время как раз появился слуга и доложил, что экипаж подан.

Роджер помог Питту проводить больного к карете, они попрощались, и экипаж тихо отъехал.

– Вот уезжает настоящий святой, – заметил Питт, глядя ему вслед. – Он так великодушен, что даже закоренелый грешник не смущается его присутствием. Давайте вернемся в сад, мистер Брук. С вашего позволения, закончу посадку дерева и, клянусь, не пропущу ни единого слова, если вы соблаговолите поведать, с каким делом пожаловали ко мне.

– Мой рассказ короток, сэр. В ноябре прошлого года, после моего возвращения из Голландии, вы сказали, что могли бы мне предложить службу за границей.

– Да, помню, и вы тогда не отказались; странно только, что вы раньше не обратились ко мне.

Последняя фраза содержала скрытый вопрос. Роджер, понимая, что заслужить благосклонность премьер-министра можно лишь откровенным, но кратким объяснением по существу дела, сказал:

– Я давно собирался навестить вас, но запутался в любовных сетях.

Питт взглянул на него с любопытством:

– Двадцать лет – тот возраст, когда закладываются основы будущей карьеры. Я полагал, вы слишком честолюбивы, чтобы пожертвовать полугодом, как бы ни была ваша дама прекрасна.

– Она того стоила, – просто ответил Роджер.

– Должно быть, вы правы, раз говорите с таким убеждением, и я, признаться, завидую вам, – проговорил премьер-министр. – Знаете, у меня никогда не было любовных интриг. Не то чтобы слабый пол меня не привлекал, просто за недостатком времени я ни разу не смог довести дело до конца.

– Ваши потери обернулись на благо всего государства, сэр.

– Полноте любезничать, – улыбнулся Питт. – В душе вы наверняка упрекаете меня в том, что я при нес чувства в жертву амбициям. Но вернемся к вопросу, который привел вас ко мне. Я неплохо вас знаю, и ваше исчезновение на полгода не очень меня удивило. Вы не любите подчиняться, не стремитесь к регулярной службе, вас нисколько не интересует карьера чиновника в каком-нибудь министерстве. Для вас главное – собственные привычки и вкусы, вы находите удовольствие в путешествиях и обществе образованных людей; но для всего этого необходим большой годовой доход, а не те три сотни фунтов, что вы получаете от отца. Ваша наружность, ваш слог и отличное знание языков – латинского и французского, немного греческого, разговорный немецкий, а также хорошее знание внешней политики Франции и положения дел в Голландии открывают для вас неплохие возможности. У вас достанет способностей вести секретарскую работу и храбрости, чтобы при необходимости пустить в ход шпагу. Я прав?

– Вы льстите мне, сэр.

Роджер поддерживал молодое деревце, а Питт присыпал корни землей.

– Думаю, – продолжал премьер-министр, – что больше всего вам подошла бы работа моего личного агента на континенте. Дипломатические представители ее величества в большинстве своем очень способные господа, но их возможности в сборе информации весьма ограниченны. Они либо добывают ее сами, либо поручают это платным шпионам. Их явная связь с Сент-Джеймсским двором наносит немалый вред делу, к тому же наемные шпионы хороши, к примеру, для сбора информации о количестве кораблей в доках потенциального противника, но они не обладают достаточно высоким статусом, чтобы вызнать дипломатические секреты иностранных дворов.

– Вы предлагаете мне стать профессиональным шпионом? – прямо спросил Роджер.

– Да. Вас это оскорбляет?

Роджер немного подумал. Не к лицу джентльмену марать руки подобной работой. В то же время такая служба позволит Роджеру вести жизнь, не омраченную рутинными делами и глупостями вышестоящих чинов, что бывает довольно часто.

– После нашей последней встречи я навел о вас справки, – продолжал Питт, видя, что Роджер колеблется, – и узнал, что, помимо того блестящего хода, который вы сделали в отношении намерений Франции в Соединенных провинциях, ваш отец вывел вас на связь с нашим поставщиком секретной информации, мистером Гилбертом Максвеллом, и вы передали ему очень ценные сведения о новых укреплениях Шербура, а также экспедиции месье Лаперуза в Новую Зеландию. Раз уж вы действовали таким образом без всяких указаний, почему бы вам не продолжать в том же духе, с той лишь разницей, что вы будете знать, какого рода информация нам нужна в первую очередь?

– Тогда я действовал по велению сердца и отверг плату за свои незначительные услуги, однако, приняв ваше предложение, сэр, я окажусь в совсем другом положении.

– Верно. И все же я уверен, у вас достанет сил и способностей послужить в таком качестве родине. Будь вы просто богатым искателем приключений, я, делая предложение, взывал бы к вашему патриотизму и не сомневался бы в успехе. Но вы не искатель приключений, посему предлагаю вам послужить за плату, достаточную, чтобы сделать вас значительной фигурой при дворах европейских государей. В ином деле вы вряд ли мне пригодитесь.

– Ваши аргументы неопровержимы, сэр, – улыбнулся Роджер. – Они развеяли все мои сомнения.

– Тогда позвольте, завершая дело, сказать, что, если каждые несколько лет вы будете доставлять нам такие секреты, как прошлой осенью, я стану считать, что вы не менее ценны для нашей страны, чем взвод пехотинцев или девяносточетырехпушечный корабль.

– В таком случае я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать ваше доверие, – заявил Роджер.

Дерево было посажено, земля вокруг него плотно утоптана. Питт немного вспотел, любое физическое усилие давалось ему нелегко.

– Давайте вернемся в дом, – предложил он, отирая лоб, – выпьем по стаканчику шраба, и я изложу вам свои взгляды на внешнюю политику Англии. Вы, конечно, останетесь на обед?

– Вы очень любезны, сэр, – ответил Роджер, идя бок о бок с Питтом по траве и раздумывая о том, почему премьер-министра считают холодным, высокомерным и равнодушным.

Конечно, аристократ Питт мало считался с одобрением или хулой толпы – проезжая по улицам, он держал голову высоко, не удостаивая кивком даже своих сторонников. Верно было и то, что необычайные способности помешали ему в детстве и юности развлекаться в обществе сверстников. Он никак не мог справиться с некоторой неловкостью, которую испытывал, находясь в смешанной компании. Главным недостатком премьер-министра или скорее его достоинством была уверенность в том, что он один способен вести Британию по пути, уготованному ей судьбой. Еще в возрасте семи лет, узнав, что его великий отец удостоен звания пэра, он сказал: «Хорошо, что я не старший сын и смогу, как папа, послужить своей стране в палате общин». Из-за уверенности в себе, принимаемой людьми недальновидными за тщеславие, у него было немало врагов. По натуре Питт Младший был приветливым, терпимым, великодушным и в те редкие минуты, когда он позволял себе отдохнуть, оказывался гостеприимным хозяином и приятным собеседником.

Сидя за стаканом пахнущего мандарином напитка, Питт делился своими планами и надеждами.

– Мистер Брук, – говорил он. – Я никогда не считал, как многие, будто войны являются неизбежным злом. Во все времена они приносили разорение и несчастья простым людям, которые хотели лишь одного – жить на своей земле и мирно заниматься своим делом. Правители сильных государств и их приближенные в прошлом немало наживались на войнах с более слабыми соседями. Им доставались захваченные земли и контрибуции от завоеванных городов. Но времена, когда войны привлекали высшие классы боевым азартом и кровавой охотой, ушли навсегда.

Каждый новый конфликт в Европе приводил к все большей трате сил и средств тех стран, которые были в нем задействованы. В средние века лорды-феодалы шли воевать, прихватив только личную гвардию и немного слуг; сельское хозяйство и торговля при этом почти не страдали. Ныне все изменилось. Участвующая в войне страна вскоре начинает ощущать ее воздействие во всех областях. И бремя расходов столь велико, что проигрывают все – и победители и побежденные. С развитием промышленности и при нашей зависимости от зарубежных рынков в вопросах сырья и продукции эта тенденция будет усиливаться. Всего несколько лет войны могут привести сражающихся к полному краху. Поэтому впредь следует использовать любые средства, не считая, разумеется, сдачи противнику, способные предотвратить войну. А также с помощью убеждения или прямой угрозы интервенции, если это возможно, не допускать развития конфликтов между большими странами.

– Ваши доводы, сэр, настолько убедительны, что никто не стал бы их оспаривать, – заявил Роджер.

– Время, – продолжал Питт, – решающий фактор в дипломатии, направленной на предотвращение войн. Неожиданные шаги, ведущие к плохо просчитанным ответным действиям, будоражат дух нации и выливаются в вооруженные столкновения. Располагая секретными сведениями о намерениях того или иного правительства, мы получаем возможность все обдумать и оказать соответствующее влияние на потенциального агрессора прежде, чем он зайдет настолько далеко, что не сможет повернуть назад, не потеряв лица. Снабжать нас подобными сведениями – одна из сторон деятельности министерства иностранных дел, но, поскольку эта информация надежно хранится в кабинетах правителей, не так-то легко ее добыть. Помочь министерству и есть ваша задача. Но прошу вас, во время путешествий ничем не выдать вашу истинную цель. Сведения о военных и внутренних делах, местонахождении высших лиц и придворных интригах весьма ценны, но не следует слишком рисковать, добывая их. Ваше главное дело – выудить тайные устремления тех правителей и их советников, которые могут поставить под удар мир в Европе, и, если это в ваших силах, дать мне совет, какие именно меры следует предпринять, чтобы сохранить существующее равновесие.

Роджер поморщился:

– Благодарю вас за комплимент, сэр, но мне кажется, вы переоценили мои возможности.

– Нет, мистер Брук. Никто лучше меня не может о них судить. Прошлым летом вы сделали немало, спасая нас всех от войны. Тогда один своевременный шаг стоил девяти запоздалых. Страна все еще в долгу перед вами. Так что, если казна нашей секретной службы потратит тысячу гиней за те несколько месяцев, что вы проведете в Санкт-Петербурге, пусть даже без всякого результата, не вините себя, а рассматривайте это как заслуженный отпуск.

– Санкт-Петербург!

– Да. Именно туда я хочу вас отправить, потому что Россия на европейской сцене в настоящее время представляет собой большую загадку. Позвольте мне кое-что пояснить вам, и тогда поймете, почему для вашего первого задания я избрал двор царицы Екатерины.

Питт наполнил бокалы и продолжал:

– Когда я вступил в должность, Британия оказалась в полной изоляции. Все европейские державы либо воевали с нами, либо находились по отношению к нам в состоянии вооруженного нейтралитета. Главная угроза исходила от Франции, которая благодаря сильному влиянию королевы Марии Антуанетты была в тесном союзе с Австрией. Ввиду вековой вражды Фридриха Великого с Австрией Пруссия должна была стать нашим союзником, и я сделал первые необходимые шаги навстречу императору. Но он тогда уже выживал из ума, тайная ненависть к Англии взяла верх над здравым смыслом и первостепенными интересами государства, и он отнесся к моим предложениям пренебрежительно.

– Но ведь с его преемником дела пошли лучше.

– Да. Кто-то остроумно заметил, что Фридрих Великий обладал Соломоновой мудростью, а у его племянника, если и было что-то общее с этим древним царем, то только пристрастие к слабому полу. Но Бог с ним, главное, Фридрих Вильгельм Второй все-таки прислушался к своему дальновидному министру графу Герцбергу и нашему министру, мистеру Эварту, и понял, что союз с Британией очень важен. Теперь можно вычеркнуть Пруссию из числа наших врагов.

– После событий прошлой осени – и Голландию тоже.

Питт кивнул:

– Соединенные провинции были бы присоединены к Франции, если бы не наше своевременное вмешательство, которое позволило голландскому правителю удержаться у власти, и теперь он и его супруга – преданнейшие друзья Англии. Нам больше не надо бояться, что голландский флот сожжет наши корабли. Что же касается Франции, то она оказалась в весьма унизительном положении и теперь не только не является для нас угрозой, но и всячески стремится к миру с нами.

– Вы и впрямь так полагаете, сэр?

– Да. Сопротивление королевской власти за последние полгода так выросло, что Франция, мне кажется, не в силах развязать новую войну, пока не реформирует правительство коренным образом. Но и в этом случае я не вижу причин возобновления нашей вековой вражды. Торговый договор сработал на редкость удачно. Вы и сами могли заметить – французская мода, кухня и литература стали весьма популярны в Лондоне этой зимой, а во Франции, я слышал, во всем придерживаются стиля anglais[10].

– Не спорю, сэр, – отвечал Роджер, – но я бы не стал слишком полагаться на внешнее впечатление. Проблема, как мне кажется, глубже. Хотя население Франции в два раза больше, чем у нас, все же именно мы утвердились в Канаде и Индии и, владея морями, первыми вступили на необъятные новые земли, открытые капитаном Куком в Южном полушарии. Французы настаивают, что их стране необходимы новые земли и рынки для их товаров. Боюсь, именно это может послужить причиной новой войны с ними.

– Возможно, я слишком большой оптимист, – улыбнулся Питт. – Наверняка наш министр иностранных дел, милорд Кармартен, согласится с вами. Он клянется, что мне никогда не удастся закрепить нашу дружбу с Францией. Должно быть, здесь сказывается и влияние сэра Джеймса Харриса, который смертельно ненавидит французов.

– У него есть на то причины. Вспомните, сколько лет он провел на переговорах в Гааге в бытность свою министром, – заметил Роджер. – Если бы не его решительность в отношениях с голландцами, наше дело было бы проиграно. Во время моего недолгого пребывания там я не переставал восхищаться им.

– Хочу вас обрадовать, в ближайший час он будет здесь. Сэр Джеймс, Гарри Дундас и милорд Кармартен приедут отобедать со мной.

– Неужели? – воскликнул Роджер, не в силах скрыть своего удивления, – все знали, что отношения премьер-министра и сэра Джеймса Харриса весьма прохладные.

– Я знаю, о чем вы думаете, мистер Брук, – рассмеялся Питт. – Вас удивляет, что я принимаю у себя сэра Джеймса, тогда как он, будучи выпускником крайстчерчского колледжа, так часто и резко возражает мне в палате. Но я не переношу служебные отношения на личные. Мне кажется, его противостояние объясняется не ненавистью ко мне, а дружескими чувствами к мистеру Фоксу, его другу с юности. Фокс, Харрис и Уильям Эден были блестящей троицей в Оксфорде тех дней и с тех пор твердо стоят на одних и тех же политических позициях. Было бы несправедливо, исходя только из этих соображений, не замечать, что Харрис и Уильям Эден зарекомендовали себя выдающимися дипломатами. Помните – именно Эдена я направил в Париж для заключения торгового договора; и хотя назначение в Гаагу Харрис получил от правительства Рокингема, я подтвердил его, как только вступил в должность. Но давайте вернемся к нашему разговору. Мы беседовали о положении дел во Франции, не так ли?

– Вы говорили, сэр, что не ждете войны с этой страной.

– В ближайшие несколько лет не жду. Не опасаюсь я и войны с Испанией – сейчас она зависит от Франции и не станет действовать самостоятельно. Так же, как и Австрия. Реформы, проведенные императором Иосифом Вторым в доминионах, снискали ему славу монарха-революционера, но за это он вынужден платить немалую цену. Мадьяры, болгары, да и все остальные жители его империи восстают против новаций. Вступив в войну с Турцией как союзник России, австрийский император связал себе руки. Таким образом, сегодня только у России есть силы, а возможно, и желание затеять новую войну, способную зажечь пожар во всей Европе.

– Вы только что сказали, что Россия воюет с турками.

– А мы тайно поддерживаем их оружием и деньгами.

– И тем не менее не так давно пустили русские корабли на отстой в свои порты – а ведь они отправлялись в Средиземное море атаковать турецкий флот.

– Мы пошли на такой шаг, чтобы заручиться дружбой Екатерины. Но императрица избрала иную линию поведения и продолжает придерживаться ее. Более того, русские развернули свои базы на греческих островах. Благодаря снисходительности герцога Тосканского они укрепились в Генуе. Их выдвижение в Средиземное море – вот то, что беспокоит меня больше всего. Хотелось бы, чтобы вы разузнали, насколько прочно они намереваются укрепиться там.

– Русскому флоту не равняться с британским, и в случае войны мы сможем преградить им путь.

– Верно, но ни один флот не может держать главные силы в двух местах сразу, а в случае кризиса большая часть наших кораблей должна оставаться на севере, поскольку меня куда больше беспокоят претензии русской императрицы в Северной Европе. Хотя мы поддерживаем турок в надежде, что они полностью отвлекут на себя силы России, ресурсы этой страны огромны, и не исключено, что она развяжет еще одну кампанию, может быть, против того, что осталось от Польши, а может быть, против шведов на их финских территориях. Нам крайне важно узнать о тайных планах дальнейшей экспансии России в Европу, чтобы найти способ помешать русским или, на худой конец, повлиять на них, прежде чем Россия станет серьезной угрозой всей семье европейских государств.

– Я понял вас, сэр, – кивнул Роджер, – и сделаю все, что в моих силах. Должен ли я сноситься с вами напрямую или мне пересылать отчеты мистеру Гилберту Максвеллу?

– Лучше отсылайте их мне. Будете доставлять ваши письма в британское посольство лично послу мистеру Алену Фицгерберту, поскольку нежелательно, чтобы члены миссии знали о том, что вы состоите со мной в переписке.

– Это невозможно, если я захочу осуществить план, только что пришедший мне в голову. Полагаю, есть лучший способ разузнать о намерениях императрицы – я появляюсь у нее при дворе под видом подданного страны, которой она больше всего восхищается, и назовусь месье шевалье[11] де Брюком. В полунемецкой провинции Эльзас меня принимали за француза, так что в России с этим не возникнет трудностей. Но британский посол вряд ли станет поддерживать знакомство с каким-то там французом, да и в моем случае это вызвало бы ненужные подозрения, так что я предпочел бы не иметь с ним дела.

– Я вижу, месье шевалье, у вас особый талант к такого рода делам, и я был прав в своих расчетах. Мы посоветуемся на сей счет с сэром Джеймсом Харрисом. До назначения в Гаагу он на протяжении пяти лет был нашим представителем при дворе царицы и наверняка что-нибудь придумает. Поговорим об этом за обедом.

– Позвольте заметить: чем меньше людей будет знать о том, что я ваш секретный агент, тем лучше, – серьезно произнес Роджер.

– Не стану вам возражать, мистер Брук. Но вы можете положиться на людей, которые будут с нами обедать; у меня есть особые причины поставить их в известность о поручении, которое я вам дал. С детства я не отличался крепким здоровьем и боюсь, долго не проживу. Когда в возрасте четырнадцати лет я поступил в Кембридж, доктора посоветовали мне для укрепления организма пить портвейн. Пара стаканчиков этого великолепного вина перед началом заседания в парламенте благотворно влияют на мои ораторские способности. Только вряд ли портвейн продлит мне жизнь. Если мне суждено умереть раньше, чем мои надежды относительно нашей великой страны сбудутся, слава Богу, есть кому продолжить мое дело. Среди них – Дундас и Кармартен, поэтому они должны знать о вас, чтобы потом, если внезапная болезнь удалит меня с политической сцены, работать с вами дальше.

– Искренне надеюсь, что никакое горькое событие не лишит страну вашего управления, – с тревогой произнес Роджер.

Премьер-министр пожал плечами:

– Даст Бог, я проживу еще несколько лет, так что не думайте об этом.

Питт еще долго говорил об амбициях императрицы Екатерины и многочисленных войнах, начатых во время ее правления; о ее главной роли в разделе Польши в 1771 году, о присоединении Крыма и о новой войне с Турцией в августе прошлого года. В феврале к России присоединилась Австрия; все считали, что Густав III, шведский король, заключил секретный договор с Турцией, и Питт строил на этот счет различные предположения, в частности – решится ли шведский король в открытую выступить против своего могущественного соседа, когда лакей доложил о прибытии лорда Кармартена и сэра Джеймса Харриса.

Оба друга смотрелись прекрасно. Маркизу было под сорок. Дружелюбный, с приятными манерами, немного тщеславный и склонный раздражаться по пустякам, старший сын герцога Лидского и леди Мэри Годолфин, он вполне имел все, чтобы стать влиятельным политиком. Но не только поэтому Питт, в первый раз став главой правительства, предложил ему должность министра иностранных дел. Молодому премьер-министру импонировала честность и непримиримость маркиза в борьбе с коррупцией на предыдущем его посту.

Сэр Джеймс Харрис с открытым красивым лицом и сияющими глазами являлся личностью более яркой. Он начал свою дипломатическую карьеру клерком в посольстве в Мадриде. Летом 1770 года, когда все начальство разъехалось на каникулы по случаю страшной жары, Джеймс Харрис оказался временным поверенным и узнал, что испанцы в Буэнос-Айресе втайне готовят захват Фолклендских островов. Несмотря на свой молодой возраст – двадцать четыре года, – Джеймс Харрис сумел так поговорить с испанским премьер-министром, что тот отказался от попытки снаряжения флота. За это Джеймса Харриса повысили в должности и через два года отправили в Берлин секретарем посольства, еще через пять лет в возрасте тридцати одного года он стал послом в Санкт-Петербурге, а в тридцать семь, когда решил выйти в отставку и заняться на досуге политикой, его уговорили снова заняться дипломатической деятельностью, на сей раз в Гааге, в то время самой горячей точке Европы. Там, благодаря недюжинному уму, смелости и умению плести интриги, он подготовил настоящую контрреволюцию в интересах Британии.

Роджер не был знаком с лордом Кармартеном, но Харрис, едва дождавшись, когда их представят друг другу, хлопнул Роджера по плечу и пустился в воспоминания о праздниках по случаю счастливого возвращения Вильгельма V Оранского на трон – они оба тогда принимали участие в этих торжествах.

Роджер поинтересовался принцессой, которая некогда благоволила ему, и Харрис весело рассмеялся:

– Значит, и вы не устояли перед ней! Ничего удивительного. Она прекрасная женщина! Ее сияющие синие глаза не раз заставляли меня забыть о ее высоком положении. Не знаю, что было бы с нами без ее отчаянной храбрости. Я оставил ее в добром здравии, но, как всегда, уставшую от своего несчастного мягкотелого мужа, из которого вышел такой плохой самодержец!

– Странное совпадение, – заметил Кармартен. – И в Нидерландах и во Франции сами правители слабы и нерешительны, в то время как их жены не только красивы, но и обладают всеми качествами, необходимыми особе, носящей корону.

– Какие новости из Франции? – спросил Питт.

– Пока никаких. Парламент Парижа все еще пытается принудить короля отказаться от права выписывать lettres de cachet[12], а парламенты провинций, как всегда, не согласны с правительством по крайней мере в дюжине вопросов. Его светлость герцог Дорсетский только что отправился на каникулы, но мистер Хейлс на этой неделе написал мне, что доверие правительству с каждым днем падает.

Некоторое время они обсуждали беды французской монархии, а потом к обществу присоединился Гарри Дундас.

Этот высокий шотландец не отличался ни манерами, ни образованием, ни вкусом, зато проявлял необычайные таланты к политике и удивительную работоспособность. Он происходил из хорошо известной семьи шотландских юристов, быстро проложил себе пусть наверх и в возрасте двадцати четырех лет получил высший юридический чин в Шотландии. Будучи плохим, хотя выдержанным и не чуждым логике оратором, он заслужил в Вестминстере репутацию одного из самых сильных политиков – Дундас не только железной рукой правил шотландским блоком, но и контролировал выбор шотландских пэров-представителей. Такое положение дел сохранялось отчасти потому, что он протолкнул через парламент билль, согласно которому конфискованные во время восстания сорок пятого года поместья были возвращены их владельцам. Его власть на землях к северу от Твида была так велика, что он получил прозвище Гарри IX Шотландский. В правительстве Питта он по-прежнему занимал довольно скромный пост казначея флота, но в последние годы премьер-министр практически сделал его своим старшим помощником, ввел в комиссию по управлению Индией и всячески способствовал тому, чтобы он возглавлял ее, так что Гарри Дундас вскоре стал фактическим правителем этой огромной страны. Сейчас ему было сорок шесть лет. Он пил, как сапожник, и ругался, как матрос.

Вскоре после его прибытия всех пригласили к столу, и там гости, блистая остроумием, беседовали на самые разнообразные темы. Роджер вел себя с подобающей ему скромностью и говорил, лишь когда к нему обращались. Харрис завел речь о трагической смерти сэра Хамфри Этереджа, последовавшей после неудачной первоапрельской шутки, – всю предыдущую неделю только об этом в городе и говорили. Харрису эта история была известна от Чарльза Фокса, его друга.

– Если мне не изменяет память, – заметил Харрис, взглянув на Роджера, – вы, мистер Брук, тоже были в «Омутах», когда там приключилось несчастье.

Тут все стали просить Роджера рассказать, как же все произошло на самом деле, и он с самым беззаботным видом выполнил просьбу.

– Нет худа без добра, – с сильным шотландским акцентом заметил Дундас, когда Роджер умолк. – Исайя Этередж станет теперь баронетом, хотя, прежде чем он об этом узнает, пройдет не один месяц.

– Почему, сэр? – спросил Роджер.

– Потому что, насколько мне известно, он сел на корабль, отправившийся на Ямайку за неделю до того, как произошла эта трагедия, – последовал ответ. – У него там маленькая плантация, и он решил, что, побывав там, сможет вытрясти несколько лишних сотен фунтов из своего управляющего.

Роджеру эти слова показались прекрасной музыкой. Целую неделю он не получал никаких вестей из «Омутов» и утешался старой поговоркой «нет новостей – уже хорошая новость», и все же его тревожила мысль, что сэр Исайя может что-нибудь разнюхать во время своего визита. Теперь стало ясно, что новоиспеченный баронет не присутствовал на похоронах племянника и вернется в Англию только через несколько месяцев, а за это время вся история покроется пылью. Прошло с минуту, пока Роджер осознал, в каком пребывал напряжении и какое облегчение принесли ему случайно сказанные Дундасом слова. Они с Джорджиной не потеряли голову и избежали страшной участи. Теперь дело можно считать закрытым, и Роджер отправится за границу, не беспокоясь о том, что Джорджину настигнет Немезида[13].

Очнувшись от своих мыслей, Роджер вернулся к действительности. На стол уже подали портвейн, слуги покинули комнату, а Питт рассказывал друзьям о том, каким образом собирается разузнать о тайных планах русской императрицы.

Гарри Дундас выпил залпом стакан вина и, широко улыбаясь, обратился к Роджеру:

– Если вы таковы, каким кажетесь, мистер Брук, то не пожалеете о своей поездке в Россию. Русские мужчины – страшные пьяницы, а женщины ветрены настолько, насколько этого может пожелать молодой человек, – так мне говорили.

– Я тоже, сэр, желаю вам всех удовольствий, на которые намекает мистер Дундас, – произнес лорд Кармартен, предлагая Роджеру свою табакерку, – а также более весомых успехов. В силу своего положения наши дипломаты не всегда могут добыть нужные сведения, которые легко почерпнуть из обычных придворных сплетен и болтовни. Вы же, с вашей наружностью и манерами богатого бездельника, путешествующего для собственного удовольствия, можете разнюхать нечто интересное.

– Вы прочли мои сокровенные мысли, Фрэнсис, – кивнул Питт, а Роджер поблагодарил за комплимент.

– Как, должно быть, уже сказал вам премьер-министр, – продолжал министр иностранных дел, – он не разделяет моего мнения, что Франция может таить на нас зло за прошлые обиды. Его оптимизм вполне оправдан, и все-таки надо сделать все от нас зависящее, чтобы застраховаться от любой неожиданности.

– Именно так! – поддержал Харрис.

– Именно по этой причине, – продолжал Кармартен, – я очень хочу вернуть дружеское расположение России, да и Австрии тоже. Англия была первым другом России, когда та перешагнула через собственные границы, и до последнего времени венский двор тоже относился к нам доброжелательно.

Во время последней войны мы потеряли и то и другое, и теперь оба государства смотрят на Францию как на единственную защитницу своих интересов в Западной Европе. Мы привязали к себе Пруссию и Соединенные провинции, заключив новый Тройственный союз, а теперь все идет к тому, что к нашему блоку присоединятся Швеция и Турция. Однако я охотно пожертвую последними двумя, если нам удастся вступить в союз с Россией и Австрией и изолировать Францию.

– Я бы тоже приветствовал approchement[14] двух империй, – заявил Питт, – но не для того, чтобы изолировать Францию и снова спровоцировать вражду с ее стороны. Мы должны стремиться к добрым отношениям со всеми и добиваться сохранения мира не секретными договорами против какой-нибудь одной страны, а договорами торговыми – тогда можно будет никого не опасаться.

– Вы тем не менее согласны, Билли, что мистеру Бруку следует добыть информацию, которая поможет сделать Россию нашей союзницей?

– Да. Однако, принимая во внимание, что ни присутствующему здесь Джеймсу Харрису, ни Алену Фицгерберту это не удалось, сомневаюсь, что у мистера Брука что-нибудь получится. Думаю, нам не надо требовать от него слишком много. Его задача – разузнать как можно больше о намерениях России на севере.

Кармартен воспользовался случаем и стал уговаривать Питта еще раз открыть русскому флоту, который собирался сейчас в Финском заливе, доступ в британские порты на пути следования в Ионическое море; началась дискуссия о месте Австрии, как союзника в войне с Турцией. Дундас с присущей ему горячностью тоже принял в ней участие, и Харрис с Роджером, сидевшие рядом с ним, временно выбыли из разговора.

Оба они тем не менее продолжали раздумывать о Санкт-Петербурге.

– Чудесный город, – заговорил через несколько минут бывший посол. – Русские хотя плутоваты и ненадежны, но в общем веселый и дружелюбный народ. Я скоро освоился там и думал, что сумею их провести, но, признаюсь, императрица победила меня. Она изворотлива, как угорь, и, хотя слушала меня весьма благожелательно, втайне старалась втянуть нас в войну с Францией, для чего создала враждебную нам Лигу вооруженного нейтралитета. Надеюсь, вы знаете историю императрицы?

– Боюсь, весьма туманно, – покачал головой Роджер, – мне известно только, что она дочь какого-то мелкого немецкого принца, и, выйдя замуж за наследника русского трона, свергла его в результате заговора через полгода после того, как он был коронован под именем императора Петра Третьего. Это случилось еще до моего рождения. Уже почти четверть века она занимает трон – явно незаконно. Ее сын Павел имеет на него гораздо больше прав.

– Так и есть. Она – дочь князя Кристиана Анхальт-Цербстского; ее муж тоже был немецким князем. Отец его – князь Гольштейн-Готторпский, а мать, Анна, была старшей дочерью Петра Великого. Младшая сестра Анны стала императрицей Елизаветой. У Елизаветы было много любовников, но замуж она так и не вышла и в свое время назвала своим наследником племянника – его привезли в Петербург в четырнадцатилетнем возрасте. Три года спустя императрица выбрала Екатерину, которой тогда было шестнадцать, ему в жены. Наследнику не повезло – перед свадьбой он заболел оспой, которая обезобразила его лицо. Были затронуты и некоторые органы, и, уклонившись от операции, он не один год не мог стать мужем своей жены.

– Как странно, – заметил Роджер. – У Марии Антуанетты с Людовиком было то же самое. Я слышал, они восемь лет не спали друг с другом.

– Катенька – еще больше.

– Должно быть, это нелегко далось обеим принцессам.

– Еще бы, – согласился Харрис, – они подвергались насмешкам придворных, так как не могли произвести на свет наследников; вряд ли их можно осуждать за то, что они утешались в объятиях любовников. Утверждают, будто прекрасная австриячка осталась добродетельной, но красавица немочка уступила увещеваниям камергера своего мужа, некоего Салтыкова, за год до того, как ее супруг преуспел на брачном ложе. К тому времени она давно растеряла те чувства, которые могла бы иметь к грубому рябому Петру, но то, что они спали в одной постели, все же избавило ее от необходимости отвечать на вопрос, насколько законным является ее единственный сын, Павел Петрович, родившийся в октябре 1754 года.

– Значит, законному наследнику престола сейчас тридцать четыре года?

– Да. Но готов биться об заклад, что он не взойдет на трон, пока жива его мать.

– Сколько ей сейчас?

– Под шестьдесят; последние двадцать шесть лет она считается самой могущественной женщиной в мире. Императрица Елизавета умерла после долгой болезни в начале 1762 года. На престол взошел Петр, потом Екатерина его сместила, и примерно неделю спустя он умер при загадочных обстоятельствах. Она приняла власть как регент при своем несовершеннолетнем сыне, но вскоре позабыла и эту удобную ложь. Тем временем Салтыков стал воспоминанием, его место занял Понятовский, которого Екатерина позже сделала королем Польши. Понятовского сменил Григорий Орлов, арестовавший ее мужа во время coup d’état[15]. С тех пор у нее перебывал не один десяток любовников, так что ее вполне можно назвать Северной Семирамидой. В юности и в пору первой молодости она отличалась удивительной красотой и прекрасной фигурой и, видимо, была хороша в постели молодых похотливых придворных; но тем, кто должен услаждать ее сейчас, не позавидуешь.

– Что?! У нее до сих пор есть любовники?

– Да, – кивнул Харрис. – Она толста, седа и беззуба, но, как женщина, говорят, не состарилась. А приглашение императрицы – это приказ.

– Но это противоестественно! – заявил Роджер.

– Необычно, я бы сказал, – тихо заметил Харрис. – И поверьте, Екатерина – действительно необычная, нет, замечательная женщина. Ее личная жизнь настолько причудлива, распутна и жестока, что она вполне может войти в историю как вторая Мессалина; вместе с тем она гораздо образованнее и умнее любого другого монарха нашего времени. Она абсолютный монарх не только по титулу – все государственные учреждения испытывают на себе ее власть. Она переиначила и улучшила русское законодательство. Колонизировала бесчисленные пустующие земли своей империи, заселив их бедными, но трудолюбивыми тевтонами, и основала множество школ. Она сама выбирает главнокомандующих и сама планирует будущие военные кампании. Ее министр иностранных дел – ширма, потому что именно она дает указания своим дипломатам. Несмотря на свои геркулесовы труды, Екатерина всегда находит время для любовных утех и обширной переписки об искусстве и литературе с такими людьми, как Вольтер, Дидро и Д'Аламбер. Она может быть капризной и своенравной, как восемнадцатилетняя ветреница, но когда речь заходит о делах государственной важности, здравый смысл всегда берет верх. В своей любви к России она больше русская, чем сами русские. Самая могучая армия в мире готова выполнить любой ее приказ. – Харрис помолчал и продолжил: – Надеюсь, сказанное мной дало вам некоторое представление об истинном величии злой старухи, чью руку вам скоро придется целовать.

– Да, – задумчиво произнес Роджер, – но я буду еще в большем долгу перед вами, если вы согласитесь обрисовать мне тамошнюю придворную жизнь.

– Я и сам хотел поделиться с вами небольшим опытом, приобретенным мною при российском дворе. Не желаете ли отобедать со мной во вторник у Брукса?

– Почту за честь, сэр, и буду весьма вам благодарен за советы.

Как только их разговор закончился, Питт наклонился к Роджеру:

– Вы не обсуждали с сэром Джеймсом, каким образом будете переправлять мне письма?

За Роджера ответил Харрис:

– Мы встречаемся на следующей неделе, сэр; я знаю, как это сделать. Вопрос только в деньгах. У меня ушли на поездку в Россию двадцать тысяч фунтов из моего личного капитала, это помимо того, что мне положено как послу. Потратив сумму в двадцать раз меньшую, мистер Брук будет разорен, а мне не хотелось бы этого.

– Да и мне тоже, – рассмеялся Питт, а Кармартен улыбнулся.

– Если вы посетите меня в министерстве иностранных дел, – сказал лорд, – я оплачу вам, мистер Брук, проезд и дам денег на расходы.

Гости поговорили еще немного на общие темы, а в половине восьмого встали из-за стола и засобирались в Лондон.

Когда Роджер, у которого от портвейна и радужных надежд кружилась голова, садился на лошадь, Питт и Дундас пожелали ему удачи. С Кармартеном и Харрисом он должен был скоро увидеться, и они, сидя в карете, пожелали ему спокойной ночи.

Карета, раскачиваясь, катилась по дороге, и, когда выехала за ворота, Роджер обогнал ее уже ярдов на сто.

– Что вы скажете о перспективах этого молодого человека? – спросил Кармартен своего друга.

– У него их просто нет, – коротко ответил Харрис.

– Почему же? – зевнув, спросил лорд. – Он показался мне очень приятным и скромным, к тому же он достаточно умен и быстро соображает.

– Согласен с вами и верю, что он далеко пойдет. Но только не в этом деле.

– Почему вы так думаете?

– Билли Питт во всем виноват. Оторванный от реальной жизни, он забыл, что другие люди сделаны из плоти и крови. Иначе не отправил бы этого молодого человека в Петербург. Мы, конечно, поможем ему, сделаем все, что в наших силах, но он все равно обречен на неудачу.

– Думаете, в любой другой столице ему сопутствовал бы успех?

– Да, друг мой, – колюче рассмеялся Харрис. – Я съем мой орден Бани, если, увидев его мужественную фигуру и прекрасные голубые глаза, старая сука императрица не велит ему явиться к ней в спальню. Боюсь, юный мистер Брук этого не выдержит.