Третьего февраля посыльный из министерства иностранных дел привез Роджеру два пакета. Оба были надписаны рукой Хью Элиота, и, открыв сначала тот, что потолще, молодой человек обнаружил в нем призыв о помощи.

Дипломат писал, что, хотя в середине ноября он и нанес датчанам удар, заставив их отвести свою армию из Швеции и продлить перемирие еще на полгода, северные правители пока не собираются заключить мир на условиях status quo ante bellum[25].

Густав, гордый, как петух, оттого, что чувствовал за собой мощь Тройственного союза, вел себя вызывающе и дважды нарушал перемирие, так что, похоже, к Британии за защитой на этот раз обратится Дания.

Она лишилась всех преимуществ, которые ей давала неожиданность, а Густав тем временем упрочил свои позиции. Он поднял боевой дух своего народа и сейчас командовал значительными силами, возвратив и реформировав большую часть армии, стоявшей в Финляндии. Все офицеры, которые пытались бунтовать и не успели бежать в Россию, были арестованы, предстали перед военным судом и понесли самое тяжелое наказание. В каждой провинции обучали новобранцев, а в доках день и ночь работали корабельщики, чтобы скорее спустить на воду новые военные корабли. К началу весны король намеревался возобновить военные действия и на севере, и на юге.

Датчане понимали, что императрица Екатерина не сможет оказать им помощь, – в кровавых битвах с турками ее армии понесли серьезные потери. В Финляндии ей, вероятно, удастся организовать оборону, но на большее рассчитывать не приходилось.

Элиот сообщал, что получил секретные сведения, будто болезнь короля Георга заставила императрицу пересмотреть свои позиции. Она боялась и ненавидела Питта, но теперь, когда его падение было предрешено, Екатерина решила, что настало время лишить турок британской помощи. Она дала соответствующие распоряжения своему послу графу Воронцову, тот сделал предложения Чарльзу Фоксу, и Фокс якобы пообещал, что, придя к власти, изменит британскую политику в интересах Екатерины.

Если новое правительство действительно поведет дело подобным образом, писал Элиот, ему ничего не останется, как следовать инструкциям, но со своей стороны он хорошо понимал, что, когда бремя войны с турками будет облегчено, Екатерина сможет отправить в Финляндию сильную армию и кончится все это тем, что датчане и русские осуществят свою давнюю мечту: поделят Швецию. Как бы неразумно и вызывающе ни вел себя сейчас Густав, исчезновение Швеции с карты Европы может оказаться непоправимым злом – Екатерина, которая не любит останавливаться на достигнутом, постарается разбить и датчан. Тогда Россия станет хозяйкой всей Северной Европы и начнет представлять непосредственную угрозу Англии – ведь от Шотландии ее будет отделять только море, которое легко сумеет пересечь флот, имеющий стоянки в датских и норвежских портах.

Элиот считал, что единственный способ избежать такой перспективы – это столкнуть лбами датчан и шведов, а потом принудить их к заключению такого мира, который им трудно было бы нарушить без большого унижения. Но это надо делать прямо сейчас, пока положение не стало хуже, и потому еще острее, чем раньше, требуется вмешательство британского флота, который мог бы угрожать и датчанам, и шведам в том случае, если те или другие проявят несговорчивость.

В заключение Элиот добавлял, что писал лорду Кармартену несколько раз, но ответа не получил, – кажется, все в Англии настолько озабочены болезнью короля, что ни о чем больше и не думают. Но Роджер имеет возможность связаться с мистером Питтом. Не мог бы он ввиду крайней необходимости сделать все, что в его силах, чтобы привлечь внимание премьер-министра к угрожающей ситуации в Северной Европе?

Поразмыслив над содержанием этого длинного послания, Роджер распечатал второе письмо. В конверте лежал еще один, Роджер увидел тонкий небрежный почерк, и сердце у него упало. Это было письмо от Натальи Андреевны.

По мере того как Роджер читал его, в горле у него начало першить, а ладони стали мокрыми от пота.

Наталья писала, что его первое письмо ранило ее в самое сердце, – она не могла понять, почему он не сказал ей, что он англичанин, сразу по приезде в Петербург, когда они стали так близки, но с легкостью простила ему обман и терпеливо дожидалась его возвращения в Копенгаген. Затем, когда все обещанные сроки прошли, явилось второе письмо, в котором Роджер сообщал, что должен ехать в Англию без нее. От Гетеборга до Копенгагена было совсем недалеко, и Наталья не могла взять в толк, что мешало ее супругу заехать за ней в датскую столицу. Он этого не сделал, и Наталья решила, что он просто бросил ее, но побоялся сказать прямо.

Придя к такому заключению и не желая раскрывать перед Ревентлоу своего унижения, она предпочла тайком покинуть Копенгаген и отправиться к своему отцу в Стокгольм. Но жизнь ее очень несчастна, потому что, помимо ее горя – ведь Роджер ее бросил, – ей не удалось добиться прежнего положения в стокгольмском свете. Несмотря на то что теперь Наталья считалась британской подданной, шведы числили ее среди своих врагов и отказывались принимать. В новом году все стало еще хуже – королю Густаву удалось выслать ее отца из страны. Ей позволили остаться и жить в изоляции, да и то, как она поняла, только потому, что король узнал о ее браке с Роджером, а у Густава были причины вести себя по отношению к ее мужу благородно.

Она напоминала, что в любом случае не может вернуться в Россию, и, упирая на свое одиночество, клялась, что ни время, ни разлука не властны над ее любовью к дорогому супругу. Перечитывая письма, а она это делает часто, Наталья пришла к выводу, что она погорячилась, решив, будто Роджер хочет ее бросить, и теперь просит прощения за то, что уехала из Копенгагена без его позволения. Если он может простить ее, она с радостью вернется к своим обязанностям жены и станет жить с ним в Англии или в любой другой стране, куда призовут его дела. Теперь она точно знает – только с ним обретет она вечное счастье, так что, может быть, он, помня о том, что сам обманул ее, не станет судить ее необдуманный поступок слишком строго и приедет за ней в Стокгольм, а если нет, то напишет, как ей побыстрее попасть в Англию.

Роджер стоял как пораженный громом. Больше двух месяцев он верил, что Наталья Андреевна навсегда исчезла из его жизни, но вот она снова появилась, и теперь надо выбирать: вернется ли он к ней или оставит ее, теперь уже навсегда.

На самом деле обмана никакого не было. Он уехал, но написал, что его призывают срочные дела и он вернется, как только сможет, – в подобной ситуации мужа оправдает любой суд. С другой стороны, Наталья намеренно покинула его, и если Роджер захочет разводиться, то, несомненно, быстро и навсегда от нее отделается. Однако при том, что это он увез Наталью из России и, по существу, обрек ее на эмиграцию, примирится ли его совесть с таким решением?

Друпи Нед этим утром уехал из Лондона куда-то на уик-энд, и посоветоваться Роджеру было не с кем, поэтому он счел за лучшее пока ничего не предпринимать и исполнить просьбу Хью Элиота, попытавшись встретиться с мистером Питтом.

Хотя бы в этом ему повезло. Прибыв на Даунинг-стрит, он застал премьер-министра на пороге собственного дома – тот собирался войти. Питт ответил на его приветствие и пристально посмотрел на Роджера.

– Что с вами, мистер Брук? – спросил он. – У вас такой вид, словно вы повстречали привидение.

– Вы не очень далеки от истины, сэр, – отвечал Роджер, пытаясь скрыть тревогу за легкой улыбкой. И, тут же сообразив, как можно обернуть такое начало разговора себе на пользу, прибавил: – Этот дух повсюду преследует меня.

– Вы пришли ко мне, чтобы я спас вас? – улыбнулся Питт.

– Да, сэр, не можете ли вы уделить мне минут десять вашего времени?

– Через месяц, если захотите, я уделю вам и десять дней, но входите же, и, если будете кратки, я вас выслушаю.

В кабинете Питт налил два бокала портвейна и протянул один Роджеру.

– Похоже, вам действительно надо выпить, – сказал он. – Пейте, а потом расскажете мне, что вас беспокоит.

– Это верно, я только что пережил потрясение, – признал Роджер. – Дух, который преследует меня, – это положение дел в Швеции.

– Ах, вот оно что! – чуть раздраженно воскликнул премьер-министр.

Роджер достал письмо Хью Элиота:

– Прошу вас, сэр, прочтите. Как бы ни было плачевно положение внутри страны, мы не можем игнорировать события, которые происходят на континенте, иначе рискуем потом пожалеть об этом.

Питт пожал плечами, прочел письмо, сложил его и вернул Роджеру.

– Я уже говорил вам, – твердо заявил он, – что в сложившейся ситуации ничего не могу сделать.

– Нет, сэр, можете, – запротестовал Роджер. – Вы по-прежнему – глава исполнительной власти, и ничто не помешает вам выслать флот.

– Да, но не стану оставлять своему преемнику дела, о которых он ничего не знает и которых не одобряет.

Роджер посмотрел в худое усталое лицо премьер-министра и неожиданно для себя взорвался:

– Как вы можете выдвигать такие доводы, когда речь идет об интересах страны? Если сейчас, пока еще есть возможность, вы начнете действовать, то спасете от порабощения два королевства. В противном случае российская императрица станет хозяйкой положения. Вы, сэр, не хуже меня знаете – как только вы уйдете, предатель Фокс тут же продаст нас ей.

– Чарльз Фокс – не предатель, – оборвал его Питт. – Просто его мнение о том, каковы интересы страны, расходится с моим. Я отправил вас в Россию, чтобы узнать, возможно ли найти с императрицей общий язык. Не исключено, что главной помехой была ее нелюбовь ко мне. Если Фоксу удастся заключить с ней долговременное соглашение, значит, он сделает для родины больше, чем я.

– Что?! Заполучить ее ненадежную дружбу, отдав ей Швецию и потом позволив ей захватить Данию! Это не возможно!

Налив себе еще портвейна, Питт задумчиво отхлебнул несколько раз и сказал:

– Ваши страхи основаны только на мнениях людей, подобных Элиоту и Харрису. Милорд Кармартен с ними не согласен, и события могут подтвердить его правоту. В любом случае сейчас я не имею морального права втягивать Британию в войну.

– Вам и не надо этого делать, – вскричал Роджер, которого вдруг осенило. – Британия не воюет ни со Швецией, ни с Данией. Почему бы вам не направить с дружеским визитом по эскадре в каждую из столиц?

Питт бросил на него острый взгляд.

– Без приглашения – это несколько необычно, но вполне допустимо. Но нет! Я не рискну довериться Элиоту – слишком он горяч.

– Если бы мистер Элиот не был столь горяч, Россия и Дания, возможно, уже бы поделили Швецию между собой, – возразил Роджер. – Однако, если вы опасаетесь, что он может поступить необдуманно, дайте инструкции адмиралу, командующему эскадрой, чтобы он не делал ни единого выстрела без приказа правительства.

– Тогда это будет игрушечный флот.

– Нет, сэр! Одного его появления в Балтийском море достаточно. Если Британия не сделает сейчас никаких шагов, Пруссия сочтет, что ее предали, и воздержится от проведения политики, о которой договаривались прошлой осенью. Но если мы покажем, что готовы действовать, она будет проводить свою линию и уж наверняка прусскому генералу не свяжут руки приказом спрашивать у правительства разрешения на каждый выстрел.

– Мистер Брук, мистер Брук! – с шутливым неодобрением покачал головой премьер-министр. – От кого вы переняли подобные идеи? Не иначе как от нашего друга Талейран-Перигора, или же из бесед с Екатериной в вас проснулся Макиавелли.

Роджер широко улыбнулся:

– Какая разница, сэр, если в результате сохранится равновесие на севере Европы, а планы императрицы потерпят крушение?

– Ну что ж, пусть так и будет. Признаю, вы уговорили меня, подсказав, как можно обезопасить себя на случай непредвиденных обстоятельств. Я встречусь с первым лордом Адмиралтейства и прикажу ему готовить эскадру. А вы не хотите отправиться с ней, чтобы лично понаблюдать, к чему все это приведет?

– Я… м-м-м… пока не знаю, что сказать. – Роджер колебался. – Мои личные дела несколько запутались, но через день-другой я смогу дать вам ответ.

– Хорошо. Вряд ли эскадра отправится в путь раньше понедельника. Надеюсь, к тому времени вы справитесь и с другим привидением, что преследует вас.

Роджер поблагодарил мистера Питта, поклонился и быстро вышел. В последнюю минуту он вдруг решил съездить в Лимингтон повидать мать. Только что пробило полдень, и если поторопиться, можно будет успеть к ужину.

Позаимствовав у Друпи Неда запряженную парой двуколку, как самое быстрое средство передвижения, он в час дня уже проезжал по лондонским предместьям, а в начале десятого последняя перемена лошадей доставила его домой.

Леди Мэри Брук уже привыкла к его неожиданным приездам, но одного взгляда ей хватило, чтобы понять: ее мальчика гнетет какая-то тревога. За ужином она молчала, но потом заявила:

– А теперь идем в гостиную – там ты мне все и рас скажешь.

Роджер улыбнулся, чмокнул ее в щеку и пошел за ней в свою любимую бело-зеленую комнату, где всегда так замечательно пахло лавандой и сухими духами. Разведя огонь в камине, он сел напротив матери и, опуская некоторые подробности, рассказал ей всю правду о том, как он встретил Наталью Андреевну и как на ней женился.

– Ты хочешь сказать мне, что едешь за ней в Швецию?

– Кажется, ничего другого мне не остается, – кивнул Роджер.

– Конечно, мальчик мой. – Мать подошла и поцеловала его. – Глупо притворяться, будто мы с отцом желали для тебя именно такого брака, но ты поклялся в верности ей, и твое решение быть верным клятве – правильно. Из того, что ты рассказал, можно понять: у нее были основания счесть себя брошенной, поэтому нет ничего удивительного, что она решила искать приюта у отца. Теперь же, когда она объяснила свой отъезд и попросила у тебя прощения, мне кажется, надо вызволить ее из печального положения. Привези ее ко мне, и увидишь, я встречу ее, как мать.

Прочитав письмо Натальи Андреевны, Роджер уже знал, что ему придется ехать к ней и что мать отнесется к известию именно так, но лишь теперь, приняв окончательное решение, он почувствовал, как камень свалился с его души.

Субботу молодой человек провел с матерью, которая в подтверждение своих слов с радостью занялась переустройством некоторых комнат, готовясь принять Наталью Андреевну. В воскресенье с утра пораньше Роджер отправился в Лондон и сразу поехал в Адмиралтейство. Там ему сообщили, что эскадра отойдет из Чатема, видимо, утром во вторник; к восторгу и удивлению Роджера оказалось, что командовать эскадрой назначен его отец.

Ночевал он в Эймсбери-Хаус, а утром сложил вещи, которые намеревался взять с собой, и сел в дилижанс, идущий в Чатем. Отцу уже сообщили, что Роджер, возможно, будет его пассажиром, и адмирал радостно приветствовал сына. Они вместе пообедали на флагмане, и молодому человеку пришлось еще раз поведать о тех событиях, которые предшествовали его женитьбе и последовали за ней.

Адмирал спросил, рассказал ли Роджер обо всем матери, и, узнав, как леди Мэри отнеслась к этому известию, кивнул:

– Конечно, она права, как всегда. Мы поженились, потому что ни якобитские предрассудки с ее стороны, ни моя бедность, ни шпаги ее братьев были не в силах разлучить нас. Но не всякий брак по страсти, заключенный вопреки воле родни, оказывается таким счастливым, как наш. Я знаю немало пар, которые поженились, потому что это было выгодно их родственникам, а потом полюбили друг друга. Жаль, что она на шесть лет тебя старше, но твои странствования сделали тебя взрослее большинства юнцов, твоих ровесников, так что если ты с самого начала поведешь себя правильно, то сможешь стать хозяином дома. Давай выпьем за то, чтобы из нее получилась хорошая англичанка.

Эскадра состояла из трех линейных кораблей, четырех фрегатов и двух шлюпов. Вечером адмирал собрал капитанов, чтобы отдать им распоряжения. С началом отлива ранним утром корабли подняли якоря. На выходе из бухты им встретилось торговое судно, идущее из Гибралтара. Роджер и Джорджина, сами того не зная, несколько минут были не больше чем в четверти мили друг от друга – он уезжал, а она возвращалась домой.

Одиннадцатого февраля эскадра прибыла на рейд Копенгагена. В конце пути один из шлюпов выслали вперед с письмами от министра иностранных дел мистеру Элиоту и от мистера Питта графу Бернштофу, датскому премьер-министру: глава британского правительства спрашивал, будет ли позволено английской эскадре нанести дружеский визит датскому флоту. Позволение охотно дали, Хью Элиот поднялся на борт флагмана и молча пожал руку Роджера так, что у того заломило пальцы, после чего они сопроводили адмирала Брука на берег, где его торжественно встречали представители датского двора и Адмиралтейства. В порту подняли флаги, пушки дали залп, а ночью на банкете датские и английские моряки скрепили дружбу, напившись вместе.

На следующий день Роджер отправился к чете Ревентлоу и поблагодарил их за гостеприимство, оказанное Наталье, а вечером перевез багаж на один из шлюпов отца, который должен был идти в Стокгольм. В шведскую столицу шлюп прибыл поздним вечером шестнадцатого числа. Хотя уже стемнело, Роджер хотел сойти на берег, однако формальности заняли гораздо больше времени, чем он предполагал, и только около полуночи ему удалось найти позднего извозчика, который согласился отвезти его в русское посольство.

Роджер вышел у посольского особняка, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль. Вместо того чтобы войти в парадную дверь, он обогнул здание и подошел к садовой калитке, на которую выходило окно Натальиной спальни. Казалось, немало воды утекло с тех пор, когда он, полный самых романтических чувств, ночью прокрадывался в калитку и по решетке поднимался на балкон. Ягергорн, который устроил ему взбучку в переулке в ночь последнего свидания, теперь был мертв, а остроумная зеленоглазая русская вдова стала женой Роджера. В окне спальни мерцал тусклый свет. Роджер подумал: а была ли Наталья ему верна в эти полгода разлуки или после ее возвращения в Стокгольм кавалеры все также приходят к ней через садовую калитку?

Вдруг ему взбрело в голову, что она может сейчас принимать любовника или же дожидаться его. Если это так и ему удастся ее поймать, у него будет шанс развестись с ней и вернуться в Англию свободным человеком. Две последних недели Роджер прожил с мыслью о том, что он – глава семьи, и хотел встретиться с женой, и сейчас не мог сказать с уверенностью, в самом ли деле он хочет избавиться от Натальи. Поэтому он прогнал эти мысли, уверив себя, что несправедливо подозревать женщину, которая так его любит, после чего осторожно толкнул калитку, и она открылась.

Проверив шпагу в ножнах, Роджер вошел во двор. Осторожно ступая, молодой человек пробрался к веранде, взялся за хорошо знакомую решетку и поднялся на балкон. Он немного подождал, настороженно прислушиваясь, а потом, ненавидя себя за то, что шпионит за собственной женой, толкнул створку стеклянной двери.

Из-за портьер раздался вскрик. Откинув полотнища в стороны, Роджер шагнул в комнату. Наталья Андреевна сидела в постели, одна, и читала книгу.

– Роже Христофорович! – вскричала она, когда свет упал на его лицо. – Как вы меня напугали! О Господи! Я так рада вас видеть!

Он рассмеялся – отчасти с облегчением, отчасти для того, чтобы скрыть свое смущение, потом подбежал к кровати и обнял Наталью.

Их встреча была очень нежной, она разбудила в них воспоминания о первых тайных свиданиях, и страсть, казалось, сделала бессмысленными все расспросы и подозрения.

Утром Роджер сказал жене, что смог приплыть из Копенгагена на военном шлюпе только потому, что везет послание королю Густаву, и они договорились, что, пока Наталья начнет собираться, он доставит письмо. Баронесса велела удивленной служанке принести завтрак для нее и мужа, и Роджер, позавтракав и одевшись, покинул почти пустое посольство через парадную дверь.

Лодочник перевез его через залив к дворцу Дроттингсхольм, и не прошло и получаса, как Роджера допустили к королю. Густав встретил молодого человека очень приветливо, и тот отдал монарху письмо от мистера Питта, в котором, как и в письме Бернштофу, спрашивалось, будет ли позволено британскому флоту нанести дружеский визит флоту Швеции. Густав, отлично понимавший, что за этим стоит, дал позволение с радостью.

Они немного поговорили о том, что дела короля сильно поправились со времени их последней встречи, потом – о положении в Англии. Оказалось, что вчера вечером Густав получил донесение от своего берлинского шпиона и об английских делах был осведомлен лучше Роджера. Палата общин одобрила проект билля о регентстве, теперь осталось только утвердить его в палате лордов, и тогда принц Уэльский, Шеридан, Фокс и остальные станут властителями судеб Британии.

Густав был встревожен не меньше, чем Роджер, сменой британского правительства, которая, он не сомневался, уже произошла, но, наделенный оптимизмом и богатым воображением, надеялся, что, поскольку девять десятых населения страны поддерживает мистера Питта, не пройдет много времени, как начнется революция.

Роджер отвечал, что, по его представлениям, революция может произойти через несколько лет, когда станет заметна разница между правлением богобоязненного короля, приверженца простой жизни, и распутного регента с приспешниками, которые растранжирят все достояние страны. Однако в этом случае ситуация будет напоминать существующую сейчас во Франции, где все идет к тому, что монархия неизбежно падет, а мистер Питт, конечно, не станет во главе такого движения.

– Я согласен, что правление регента, неправая раздача привилегий вкупе с мотовством вполне могут привести к народному восстанию, – сказал Густав. – Но такие события происходят не сразу, и есть надежда, что колесо политической Фортуны поднимет мистера Питта наверх раньше, чем это произойдет. Поэтому мне пришло в голову написать ему письмо и рассказать о своих планах на нынешнее лето: как я собираюсь укротить амбиции императрицы Екатерины. Чтобы его обдумать, мне потребуется несколько дней, и я буду вам очень признателен, если вы задержитесь на это время в Стокгольме и отвезете его.

Отказаться было невозможно, и Роджер поклонился в знак согласия, после чего поблагодарил короля за то, что тот, выслав отца Натальи, все же позволил ей жить в посольстве.

Густав хитро взглянул на него:

– Это мелочь; мне было приятно оказать услугу своему хорошему другу, каковым я вас, мистер Брук, считаю, хотя я по-прежнему придерживаюсь мнения, что от курения трубки можно получить больше удовольствия, чем от семейной жизни, особенно когда женат на женщине, у которой окно спальни выходит на садовую калитку. Однако это ваше дело.

Немного смутившись, Роджер вспомнил, что так и не спросил у Натальи, почему калитка в ту ночь оказалась открытой, и подумал: а что, если бы он не задул свечу сразу после того, как пробрался в спальню жены? Вдруг с последним полночным ударом часов там появился бы какой-нибудь кавалер? Но, вспомнив свой флирт с Амандой Годфри, молодой человек решил выбросить из головы все подобные рассуждения и считать, что ничего не было.

В понедельник двадцатого февраля Роджер взял у короля Густава письмо к мистеру Питту и отправился на шлюп. Наталья с кучей багажа, который она собрала в посольстве, уже дожидалась его на борту, и в тот же день они отплыли в Копенгаген, прибыв туда вечером двадцать третьего февраля.

Роджер тотчас же представил свою жену отцу, и они втроем поужинали на флагманском корабле. Наталья была само очарование, а адмирал скоро завоевал ее расположение своей галантностью по отношению к ней, и все остались довольны друг другом. Было решено, что Роджер с письмом короля немедленно отправится на шлюпе в Лондон. Перед тем как расстаться с сыном, адмирал отозвал его в сторонку и сказал, что рад увеличить его содержание до шестисот фунтов в год.

Отец Натальи, уезжая из Стокгольма, оставил ей пять тысяч рублей, а также весь фарфор, хрусталь и серебро, а у Роджера еще было пятьсот фунтов, которые он получил от лорда Кармартена, так что теперь у них оказалось достаточно денег, чтобы устроиться с достаточным комфортом. Опасения Роджера на этот счет развеялись, и по пути домой супруги счастливо проводили время, строя планы на будущее; правда, на выходе из порта подул встречный ветер, хотя не очень сильный, он все же значительно задерживал продвижение, и корабль вошел в устье Темзы лишь первого марта.

В два часа дня, оставив багаж на причале, Роджер и Наталья приехали в Эймсбери-Хаус. Друпи Неда не было дома, но его отец, маркиз, заверил Роджера, что очень рад первым приветствовать Наталью в Лондоне, и уговорил молодоженов поселиться на Арлингтон-стрит, пока не будет готово их новое жилье.

Угостив молодых шерри и бисквитами, лорд Эймсбери заметил, что они, наверное, хотели бы подняться в свои комнаты и отдохнуть перед обедом, но Роджер ответил:

– Я хотел спросить, не могу ли я оставить свою жену на попечении вашей светлости до вечера – у меня письмо к мистеру Питту, которое я должен отвезти ему в Холвуд.

– А зачем вам везти его туда? – спросил маркиз, приподняв кустистые седые брови.

– Это письмо от короля Густава, милорд, его нельзя отправить по почте и доставить надо без промедления.

– Сейчас середина недели, и я бы очень удивился, если бы мистер Питт оказался в своем загородном доме.

Роджер поклонился.

– Тогда, может быть, вы, милорд, скажете, где я могу его разыскать, ибо я полагал, что он, освободив дом на Даунинг-стрит, переедет в Холвуд.

– Да что вы такое говорите? – воскликнул маркиз и тут же рассмеялся, хлопнув себя по ляжкам. – Ах, Господи! Ну и ну! Как посмеялись бы в Уайт-клубе! Понятное дело, новости еще не дошли до Копенгагена и вы ничего не знаете.

– Последние новости из Лондона я узнал семнадцатого февраля от короля Густава, – улыбнулся Роджер, – но расскажите же скорее, в чем дело, потому что новости, похоже, хорошие.

– Очень хорошие, молодой человек! Как раз в тот день, семнадцатого, медицинские пиявки заявили, что наш король снова здоров и вряд ли еще когда-либо с ним случится подобный припадок. Сейчас половину проходимцев Брукса преследуют судебные исполнители – эти моты наделали долгов под те богатства, которых им ни когда не видать, а молодой Билли Питт, отстоявший права беспомощного короля, стал любимцем всей страны и сидит в своем кресле крепче, чем сидел его отец после самых славных побед.

Роджер вскочил:

– Значит, билль о регентстве так и не был принят?

– Нет. Если бы это случилось и принц получил власть, потребовалось бы немало усилий, чтобы сместить его. Но несколько часов спасли страну от, казалось бы, неминуемой катастрофы. Билль прошел палату общин, и в тот день его должны были рассматривать лорды, но в стране уже стало известно, что его величество уже в течение некоторого времени не страдает от приступов. Семнадцатого числа даже доктора-либералы не могли дальше отказываться подписывать бюллетень, в котором говорилось о выздоровлении короля, а девятнадцатого лорд-канцлер отменил дебаты по вопросу о билле, как не представляющие более интереса.

Лорд Эймсбери привстал и от всей души хлопнул Роджера по плечу.

– Итак, молодой человек! Поезжайте со своим письмом на Даунинг-стрит и засвидетельствуйте мое почтение самому великому англичанину.

Через час Роджер был уже у премьер-министра, который принял его радостные поздравления в обычной спокойной манере.

– Мы все пережили трудное время, но после консультации с доктором Уиллисом я стал надеяться, что его величество поправится. Это произошло очень быстро, и я позволю себе сказать, что Господь простирает свою руку над Англией в дни самых суровых испытаний. Я же теперь точно знаю, кто мои друзья, – многие, кого я считал таковыми, бежали с тонущего корабля, но поддержка и привязанность других меня очень тронули, и я ценю, мистер Брук, вашу верность.

Роджер покраснел от удовольствия и протянул письмо короля Густава.

Питт взял его и, вскрывая конверт ножом для бумаг, спросил:

– Вы открывали его, мистер Брук? Кажется, печать сломана.

– Нет, сэр, – удивился Роджер, однако, заглянув через плечо Питту, увидел, что большая красная печать с оттиском королевского герба Швеции внизу надломлена.

– Надеюсь, и никто другой этого не сделал, – заметил премьер-министр, пробежав глазами первую страницу. – Этот авантюрист и любитель интриг пишет очень откровенно, и будет нехорошо, если кто-то третий читал его послание.

– Я не расставался с ним, сэр, клянусь вам.

– Ну, значит, забудем об этом, – пожал плечами Питт. – Наверное, печать сломалась оттого, что, нося письмо в кармане, вы неудачно надавили на нее. – Дочитав до конца, он положил письмо на стол. – В настоящее время на севере мы сделали все, что могли, и, по моему мнению, в течение нескольких месяцев нам нечего беспокоиться о тамошних делах. Как я уже говорил вам, в центре европейских интересов теперь находится Франция. Народ этой страны все более настойчиво требует созыва Генеральных штатов, которые рассмотрели бы многочисленные жалобы. Советники короля Людовика возражают против публичного рассмотрения спорных вопросов, и, если его принудят уступить, это будет означать начало конца монархии. Не хотите ли поехать во Францию, чтобы информировать меня о том, как развиваются эти противоречия, которые сейчас грозят вызвать кровавую революцию?

Роджер раздумывал недолго.

– Буду рад, сэр. Но я теперь женат. Вы не станете возражать, если я поеду вместе с женой?

– Не стану. Надеюсь, вы будете счастливы. Сколько вы расскажете миссис Брук о ваших делах – решайте сами. Если она столь же умна и образованна, как и вы, она может оказаться хорошей помощницей.

– Благодарю вас, сэр, – поклонился Роджер. – Конечно, в некоторых случаях я должен быть очень осторожен, принимая во внимание, по чьему поручению я действую. Полагаю, мне следует дожидаться более подробных указаний?

Роджер простился, очень довольный собой. За прошедшие месяцы он очень сблизился с любезным, но весьма сдержанным премьер-министром. Путешествуя по северным странам, Роджер хорошо поработал и обрел ценный опыт, у него были деньги на жизнь, а будущее обещало участие в захватывающей игре по выведыванию чужих секретов, которые могут дать Европе войну или мир. Более того, он получил позволение рассказать Наталье Андреевне хоть немного о своей службе, чтобы она не подозревала его на каждом шагу в неверности; Роджеру казалось, что откровенность только укрепит их союз.

Он уже подошел к двери, когда премьер министр окликнул его:

– Кстати! Не вы ли, еще до вашей поездки в Россию, рассказывали мне, мистер Брук, что проводили уик-энд в поместье «Омуты», как раз тогда, когда умер сэр Хамфри Этередж?

– Да, сэр, – ответил Роджер, очень удивившись.

– Я так и думал, – кивнул Питт. – Вы только что вернулись из-за границы и, наверное, еще не знаете, что леди Этередж сейчас находится под судом по обвинению в убийстве мужа.