– Конечно, я уже давно догадывался об этом, – печально продолжал Питт, – все лето его величество не важно себя чувствовал, и даже проживание в Челтенхеме не пошло ему на пользу. Возвратившись в Виндзор, он был принужден отказаться от долгих прогулок и по ездок, которые так утомляли его свиту, но без которых он и жизни представить себе не мог. Он пытается иногда выходить, я думаю, просто для того, чтобы убежать от собственных мыслей, ведь он сознает, что рас судок его временами мутится. Но такие прогулки не помогают ему – наоборот, вернувшись, он начинает говорить очень быстро и часто бессвязно. Однако держится он молодцом. Вчера он присутствовал на утренней церемонии в Сент-Джеймсском дворце, чтобы, как он сам написал мне, «положить конец лжи и падению акций на бирже», но выглядело это плачевно, и всем стало понятно, что перед нами безумец.

– Это просто ужасно, сэр, – тихо сказал Роджер. – Врачи его величества могут назвать причину болезни?

– Нет. Это заболевание не наследственное и не вызвано сильным потрясением. Но те, кто близко его знает, считают, что его рассудок не выдержал постоянных терзаний, которые приносит королю поведение его сыновей. Он сам всегда вел простую жизнь и панически боялся азартных игр и всяческого разгула. Очень может быть, что скандальные выходки принца Уэльского и герцога Йоркского свели его с ума.

– И если его величество не поправится, – вздохнул Роджер, – я так понимаю, нашим правителем станет принц. Боже, спаси нас!

– Сейчас, когда кабинет поставлен в известность о безумии короля, нам ничего не остается делать, кроме как выбрать ту или иную форму регентства. Какие бы ограничения парламент ни наложил на власть регента, ему едва ли удастся лишить его права назначать министров. Значит, скоро нынешнее правительство будет смещено и его место займут друзья принца.

– А мистер Фокс станет премьер-министром, – с горечью прибавил Роджер.

Питт рассмеялся довольно весело:

– Может, и так, но похоже, несчастливая звезда, которая не дает бедняге Чарльзу стать премьер-министром, все еще стоит в зените. Сейчас он путешествует по Европе вместе с миссис Армистед, а к тому времени, как он вернется, возможно, все уже решится. Его место главного советника принца занял Шеридан. Он же теперь возглавляет и кучку интриганов, которая с улюлюканьем выгонит меня прочь.

– О Господи! – воскликнул Роджер. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Ничего. События должны идти своим чередом. Но теперь вы и сами понимаете – сейчас, когда мои враги знают, что у меня в руках остался только призрак власти, я не могу объявить войну от имени Британии. Если у вас есть еще какие-нибудь срочные известия, изложите их кратко – у меня нет времени ни на что, кроме неотложных дел.

Этим утром Роджер достал из-под подкладки украденное у Алексея Орлова письмо; сейчас он протянул его премьер-министру:

– Вот что я привез из России, сэр. Оно может сна чала показаться вам непонятным, но это – письменное доказательство того, что императрица Екатерина отдала приказание убить своего мужа, и поэтому мне представляется, что письмо имеет немалую ценность.

Премьер-министр прочел пергамент.

– Как оно к вам попало? – с любопытством спросил он.

– К сожалению, эта история, сэр, займет много времени, как и рассказ о русском дворе и о моих странствиях с Хью Элиотом и королем Густавом.

– Как-нибудь мы поговорим об этом, – пообещал Питт. – Что касается письма, то не думайте, будто я не ценю тот риск, на который вы шли, добывая его. Но боюсь, оно представляет скорее исторический интерес, чем политическую ценность. Если мы предадим его гласности, императрица заявит, что мы намеренно пытаемся очернить ее в глазах подданных. Поэтому мы сможем это сделать разве что для того, чтобы намеренно осложнить отношения с Россией, а такая необходимость едва ли возникнет. Могу я надеяться, что, когда у меня найдется время выслушать подробный рассказ о вашем путешествии, письмо, отправленное милорду Эймсбери, вас разыщет?

Роджер поднялся:

– Да, сэр, лорд Эдуард Фицдеверел любезно принимает меня в доме своего отца, когда я бываю в Лондоне.

Выйдя от премьер-министра, Роджер пешком отправился через парк на Арлингтон-стрит. Он очень встревожился, узнав о безумии короля, которое могло роковым образом сказаться и на судьбе страны, и на его собственной судьбе. Хорошо, что Хью Элиоту удалось продлить перемирие между датчанами и шведами еще на месяц, но что произойдет по окончании этого срока, если флот так и не будет выслан, а мистер Питт уйдет в отставку? Более того, Роджер надеялся, что, когда в море выйдет ожидаемая мистером Элиотом эскадра, он сам поплывет на одном из кораблей к Наталье Андреевне. Прошло уже пять недель с тех пор, как Роджер покинул ее, и теперь он опасался, что Наталья гневается, несмотря на все его письма.

В Эймсбери-Хаус Друпи Нед как раз собирался ложиться спать. Оказалось, что молодой эксцентричный аристократ не спал всю ночь, поставив опыт с одним из своих восточных зелий, которое привело его в такое возбуждение, что он не мог сомкнуть глаз, но сейчас действие снадобья ослабело и Нед решил отправиться в постель.

Однако, увидев Роджера, он с радостью переменил свое намерение, выпил еще немного зелья, чтобы взбодриться, и приказал подавать завтрак на двоих.

У Роджера не было секретов от Неда, и за завтраком он поведал другу о своих приключениях, включая и откровенный рассказ о том, каким образом он женился на Наталье и о своих теперешних с ней отношениях.

К концу рассказа Нед изрядно развеселился.

– Бедный мой Роджер, – воскликнул он. – Ну ты и попался, женившись на такой лисе! Будь я на твоем месте, я бы, пожалуй, не удержался от искушения оставить ее там, в Копенгагене.

– Как можно? – пожал Роджер плечами. – Она уехала из России из-за меня, а теперь не может вернуться. Уверен, по-своему она меня любит, и я до конца жизни буду презирать себя, если ее брошу.

– Значит, ты все-таки решил привезти ее в Англию?

– Да. Что мне еще делать? Она красива и умна, в обществе ее непременно заметят, и многие мужчины будут мне завидовать. Она может стать мне ничуть не худшей женой, чем любая англичанка, которую я повел бы к алтарю, подчинившись внезапной страсти или родительской воле.

– Вряд ли русская жена понравится твоим родителям, а если матушка узнает, как ты на ней женился, уверен, она ужасно расстроится.

– Ты прав, Нед. Но я не собираюсь ей ничего говорить. Хью Элиоту я рассказал потому, что мои дела в России впрямую его касались, ты же – мой ближайший друг, и если у нас с Натальей дела пойдут плохо, мне понадобится кому-то изливать душу. Но нельзя, чтобы еще кто-нибудь узнал о том, что я не люблю ее, – это выставит меня подлецом, а я поклялся, что попытаюсь сделать ее счастливой.

– А твои родители вообще знают, что ты женился?

– Нет. Я был так занят последние два месяца, что ни разу не написал им с тех пор, как уехал из Петербурга в Финляндию. Боюсь им говорить, ведь они, скорее всего, сильно опечалятся – я женился, не испросив у них позволения, и мне нелегко будет объяснить, почему я хотя бы не написал им о своих намерениях. Было бы проще, если бы Наталья приехала со мной, – тогда я мог бы сообщить им эту новость, просто написав письмо из Лондона и испросив разрешения привезти ее и представить. Мои родители очень добры и, конечно, хорошо бы ее приняли, а может, наш приезд так обрадовал бы их, что они забыли бы про мой необдуманный поступок. А сейчас у меня нет даже повода написать им, и я должен сам ехать в Лимингтон с этой новостью и готовиться к тому, что буду постоянно читать в их взглядах упрек.

Нед немного помолчал, задумчиво прищурив голубые блестящие глаза.

– Думаю, ты прав – лучше, если ты представишь жену через день или два после того, как сообщишь им новость. Это вполне достойное оправдание твоей задержки в Лондоне. Как только покончишь с делами – по едешь в Данию и привезешь миссис Брук. Все это тянется уже два месяца, еще неделя-другая погоды не сделают, так что размышлять о том, как знакомить жену с родителями, будешь, вернувшись из Дании.

Роджер усмехнулся:

– Ты всегда умеешь утешить, Нед, и мне твой совет пришелся по душе. Пока не станем будить лихо.

Разговор перешел на болезнь короля, и Нед вскоре начал зевать, так что Роджер оставил его и поднялся к себе – еще после возвращения Роджера из Франции Нед настоял, чтобы одну из комнат в его доме он считал своей.

Там молодой человек нашел кучу писем, и среди них два – от Джорджины.

Первое было из Афин, где они с отцом провели начало лета. Она сообщала, что общество в городе на редкость малоинтересно, но прекрасные пейзажи и древние храмы придают всему неповторимое очарование. Классические имена – Парнас, Коринф, Элизиум, Дельфы – мешались в ее живых рассказах с описаниями покрытых снегами вершин, оливково-зеленых холмов и морей цвета старого вина. Она сообщала, что много пишет красками, но ехидно замечала, что вереницы поклонников мешают ей посвятить живописи столько времени, сколько хотелось бы. Она признавалась, что некоторые из этой толпы даже смогли понравиться бедной молодой вдове, а один, граф Зорас, у которого глаза были черные, как терновые ягоды, а усы торчали, как ятаганы, целую неделю смотрел на нее с такой тоской, что она его пожалела.

Второе письмо пришло из Константинополя – город, как утверждала Джорджина, весь провонял тухлой рыбой и кишел блохастыми бродячими псами, которых специально держали на улицах, чтобы они подбирали отбросы. Но Золотой Рог и Дворец Долма оказались столь живописны, что ради счастья увидеть их многое можно было вытерпеть. О Великом паше, Абдулле Ахмеде IV, она отзывалась как об одном из самых просвещенных правителей – он говорил по-французски, по-итальянски и по-испански и, как ни удивительно, был в курсе всех интриг при дворах Версаля, Мадрида, Неаполя и даже Сент-Джеймсского дворца. Он любил маленькие приемы, куда приглашались только знатные иностранцы, а главными гостями были британский и французский послы, сэр Роберт Эйнсли и старый друг Роджера граф Шуазель-Гуффир. Хотя на публике султан строго соблюдал обычаи магометанской веры, со своими подданными-христианами он обращался с великодушной терпимостью и очень любил хорошие вина. Однажды он даже в шутку сказал, что, родись он неверным, принял бы католичество, потому что в католических странах делаются лучшие вина, а вот о хороших протестантских винах он что-то не слышал.

Джорджина, как она писала, посетила несколько сералей и обнаружила, что женщины там ничего не знают, кроме искусства любви; также она добавляла, что считать, будто муж может уберечь жену от неверности, заперев ее в гареме, – редкая наивность; оказывается, женщины там прекрасно находили общий язык с евнухами, которым полагалось их охранять, и те приводили к ним молодых людей под видом банщиков и цирюльников. Джорджине, конечно, приходилось надевать чадру, чтобы не вызвать ненависти черни, но, как она заявляла, одни глаза женщины могут наделать столько же бед, сколько и открытое лицо, и она умудрялась подцеплять кавалеров, даже гуляя по турецким базарам. Некоторые богатые турки предлагали ее отцу продать ее в гарем, а пожилой, но все еще обаятельный Капуданпаша, который командовал турецким флотом в войне против варварской и неутомимой России, был так очарован, что, когда ему отказали, предпринял отчаянную, хоть, к счастью, и неудачную, попытку ее похитить.

Роджер читал это длинное письмо и чуть не плакал. Он снова видел веселую прелестную Джорджину так ясно, словно только что расстался с ней. Роджер чувствовал, что она – единственная из всех, и, какие бы страсти ему не довелось испытать, он никогда не сможет полюбить другую женщину так же сильно. При этом Роджер ничуть не страдал от ревности. Ее амурные похождения его только радовали – Джорджина весело путешествует, и путешествие становится еще интереснее оттого, что рядом с ней находится мудрый и образованный отец.

Роджер писал Джорджине из Копенгагена, из Стокгольма и в начале своего пребывания в Петербурге и теперь припомнил, что поведал Джорджине о начале романа с Натальей. Со скорбным чувством он стал представлять, что скажет Джорджина, когда узнает, что Роджер женился на молодой вдове, которая сначала посадила его на необъезженную лошадь, а потом, назначив любовное свидание, подложила в постель вместо себя служанку. У Роджера появилось смутное ощущение, что когда эти две женщины встретятся, то вряд ли понравятся друг другу.

В этот вечер он еще раз написал Наталье, сообщив, что из-за шторма ему пришлось целую неделю просидеть в Бергене, а теперь, вернувшись все же домой, он пока не может приехать за ней, потому что его задерживают дела – ему надлежит дождаться новых распоряжений, которые он повезет от министра иностранных дел английскому послу в Копенгагене, а это может занять еще дней десять. И снова он закончил письмо извинениями.

Примерно неделю Роджер ничего не делал, дожидаясь вызова от премьер-министра. За это время он поменял свой гардероб и возобновил знакомства, которые завел в Лондоне прошлой зимой. Часто он сопровождал Друпи Неда в Уайтхолл. В этом оплоте консерваторов царила глубокая печаль, вызванная недугом короля и приближающимся падением кабинета мистера Питта, а Роджер и Нед проводили большую часть времени за сплетнями и рассуждениями, чем все это кончится.

Роджер понимал, что с его стороны будет неучтиво требовать у своего патрона встречи в такое время, но все же не мог не тревожиться из-за того, что ему давно пора возвращаться в Данию. Не получив никакого письма к понедельнику второго ноября, Роджер отправился на Даунинг-стрит и, вместо того чтобы приказать доложить о себе, терпеливо прождал на улице в течение двух часов, надеясь поймать премьер-министра, когда тот будет выходить из дому.

Питт держался строго и сурово только с теми, кого не знал, поэтому, увидев Роджера, он попросил извинения за то, что позабыл о нем за множеством дел, и пригласил его пообедать в Холвуде в ближайшее воскресенье.

Первый раз Роджер ехал в усадьбу Питта весной, когда в садах буйно цвели миндаль и нарциссы, но сейчас он выехал из Лондона в густом ноябрьском тумане. Прибыв в Холвуд, Роджер обнаружил там совсем другое общество. Вместо веселого повесы сэра Джеймса Харриса, красавца лорда Кармартена и решительного Гарри Дундаса за столом присутствовали преподобный Притиман и кузен Питта Уильям Гренвиль.

Священник был наставником Питта в Пемброке, сумел разглядеть большое будущее талантливого юноши и остался одним из ближайших друзей и советчиков этого выдающегося государственного деятеля. Питта, вероятно, привлекали его образованность и суровая добродетель, но всем остальным Притиман казался педантом без воображения и чувств. Гренвиль был ровесником премьер-министра, его обаятельные манеры и трудолюбие делали его незаменимым помощником Питта, однако гордость заставляла его держаться надменно, а крупные черты лица и массивная фигура лишь усиливали это впечатление.

Перед обедом Роджер узнал последние дворцовые новости. Первого и третьего ноября король выезжал на охоту, причем во второй раз он спешился, чтобы пожать ветку дуба, считая, что здоровается со своим другом, королем Прусским, и оба раза возвращался домой в полном изнеможении. Пятого, за обедом, на котором присутствовали и принц, и герцог, монарх неожиданно впал в буйство. Без всякого повода он бросился на старшего сына, схватил его за горло и прижал к стене, требуя, чтобы тот оказал сопротивление королю Англии. Принц заплакал, у бедной королевы случилась истерика, и лишь с большим трудом короля уговорили уйти к себе. Ночью случился еще один приступ, король набросился на своего главного лекаря, сэра Джорджа Бейкера, который сказал, что опасается за жизнь его величества.

Отчаяние Питта и его друзей только усилилось после грубой выходки принца Уэльского, который переменил все порядки в Виндзорском дворце с резкостью, очень расстроившей королеву, и, не дожидаясь окончательного вердикта врачей относительно того, поправится ли его отец или нет, присвоил все бумаги короля, включая частную переписку.

Герцог Йоркский вел себя еще более вызывающе – каждый вечер у Брукса, окруженный толпой прихлебателей, он изображал звуки, напоминавшие собачий лай, – их издавал его отец во время припадков безумия.

Роджер уже слышал об этих безобразных сценах и о том, как завсегдатаи клуба радовались, что скоро станут правителями королевства, но когда он выразил свое неудовольствие, премьер-министр довольно мягко ответил ему:

– Не говорите о них слишком резко. Среди них немало неплохих людей. Я, кстати, тоже принадлежу к этому клубу. Чарльз Фокс со своей обычной щедростью принял меня туда в тот день, когда я произнес в парламенте свою первую речь, и я, никак не отблагодарив его за этот великодушный жест, тем не менее не рву с ними.

Они заговорили о будущем, и Питт сказал, что готов вернуться к судейской карьере, чтобы заработать себе на жизнь.

– Но ведь ваше присутствие в оппозиции будет неоценимо, сэр, – сказал Роджер. – Вы один сможете противостоять неразумной политике тех, кто придет на ваше место. Надеюсь, вам не придется трудиться целыми днями ради хлеба насущного?

– Судя по всему, именно так и будет, – вздохнул премьер-министр. – Наверное, мне следовало скопить что-то на черный день, когда была возможность. И месяца не прошло, как я отказался от подношения городского совета в тысячу фунтов, а будучи главой правительства, раздавал все субсидии людям, которые, как мне казалось, заслужили благодарность своей страны, и никогда не действовал в своих интересах. Меня поддерживала гордость, что мои враги смогут обвинить меня в чем угодно, но не в стяжательстве.

После обеда Роджер рассказал о своих приключениях, тактично умолчав о самых нескромных подробностях из уважения к присутствовавшему духовному лицу.

– Вы можете больше не беспокоиться за мистера Элиота, – сказал Питт, когда Роджер закончил. – Его коллега из Берлина, Уильям Эварт, преуспел, таская для Густава каштаны из огня. После нашей с вами последней встречи я получил депешу, где сообщалось, что он убедил короля Фридриха Вильгельма Прусского выступить с заявлением, что, если датчане не прекратят войну со Швецией, он отдаст приказ своей шестнадцатитысячной армии занять Голштинию.

Роджер пожалел, что не сможет сам привезти эту новость Хью Элиоту, а мистер Питт продолжал:

– Что касается вас, вы полностью оправдали мои надежды и хорошо послужили родине, получив достоверные сведения о политических воззрениях императрицы Екатерины. Кажется, нам ничего не остается делать, как только препятствовать русской императрице всюду, где мы только можем. Но обстоятельства не дают мне возможности лично отблагодарить вас, хотя я надеюсь, вы позволите мне считать себя одним из ваших друзей.

– Это большая честь для меня, сэр, – отвечал Роджер с поклоном. – В любом случае я хотел просить вас предоставить мне краткосрочный отпуск для поездки в Данию, прежде чем вы дадите мне другое задание. Личные обстоятельства требуют моего присутствия, и я должен ехать как можно скорее. Не надо передать что-нибудь мистеру Хью Элиоту?

– Нет. У меня сейчас нет времени писать ему. Но я буду очень вам обязан, если вы перед отъездом заглянете в министерство иностранных дел к милорду Кармартену – его светлость, возможно, даст вам пакет для пересылки в Данию.

Роджер пообещал исполнить просьбу и вскоре простился с хозяином.

На обратном пути он ломал голову над новой проблемой. Перед тем как отправиться в Россию, он получил изрядную сумму от министерства иностранных дел, да еще у него было девятьсот гиней после продажи тиары Джорджины, но его многочисленные разъезды и необходимость целых пять месяцев корчить из себя важную фигуру в северных столицах съели почти все деньги. У него хватило бы средств, чтобы добраться до Копенгагена, а в маленьком ящичке, который он оставил Наталье, лежало сто тридцать фунтов. Но он отправил ей ключ от ящичка еще в своем первом письме, и, скорее всего, большую часть из этих денег она уже потратила, так что хорошо еще, если по возвращении в Англию у них будет хотя бы пятьдесят гиней на двоих. Совершенно неожиданно молодой человек оказался перед пугающей проблемой: как он, находясь в весьма стесненных обстоятельствах, сможет содержать свою жену, не привыкшую считать деньги.

И столь же неожиданно восемь дней спустя проблема решилась. Ближайший корабль в Копенгаген отходил только девятнадцатого ноября, а семнадцатого Роджер зашел к лорду Кармартену.

– А, мистер Брук! – воскликнул министр в ответ на его приветствие. – Я недавно вспоминал о вас. Всего час назад мы получили пакет от мистера Элиота, и там есть конверт для вас. Его еще не отправили, так что я сейчас прикажу его принести.

Пока искали письмо, лорд Кармартен рассказал Роджеру последние новости из Дании. Хью Элиот и прусский посол одержали победу, добившись от датчан, чтобы они вывели войска со шведской территории и продлили перемирие еще на шесть месяцев, считая с тринадцатого ноября.

– Это чудесная новость! – улыбнулся Роджер. – Думаю, ваша светлость попросит меня передать мистеру Элиоту поздравления?

Маркиз выглядел несколько смущенным.

– Вы можете передать ему частным образом, что и премьер-министр, и я восхищаемся его твердостью. Однако публично мы не можем одобрить тот тон, который он взял на переговорах с датчанами. Мы надеялись, что Дания тоже окажется в сфере влияния нового альянса. Но, проводя переговоры подобным образом, мистер Элиот сделал эту перспективу весьма сомнительной, по меньшей мере на данный момент. Более того, нарушив предписания, он поставил правительство перед выбором: опровергнув его заявление, мы рискуем выказать опасную слабость, подтвердив же его, будем втянуты в ненужную нам войну; и то и другое для нас неприемлемо.

– Честно говоря, милорд, мистер Элиот не выходил за рамки данных ему инструкций! – воскликнул Роджер, защищая своего друга. – Он объяснял, что ему было указано «любыми средствами предотвратить изменение существующего в северных странах положения». И только благодаря его отваге и настойчивости статус-кво сохранен. Будь вы с нами в Швеции, вы бы понимали, что в той ситуации годились только крайние меры, и мне не нравится, что ваша светлость упрекает человека, который поддержал престиж нашей страны.

Несдержанность Роджера могла бы дорого ему обойтись, если бы в эту минуту не вошел клерк с письмом. Дождавшись, пока служащий уйдет, лорд Кармартен заметил сурово:

– Можно восхищаться яркими личностями типа Харриса, Эварта или Элиота, но право окончательного суждения должно оставаться за правительством, потому что только оно видит картину полностью. Думаю, вам не терпится поскорее прочесть письмо, – прибавил он уже не столь холодно. – Пожалуйста, не стесняйтесь.

Роджер, пробормотав благодарность, сломал печать и просмотрел первую страницу. Он расстроился бы меньше, если бы письмо вдруг загорелось в его руках. Хью Элиот, как мог, мягко излагал новости и во всем винил себя, но факт оставался фактом – пятнадцатого октября Наталья Андреевна неожиданно исчезла.

Элиот писал, что он бы сообщил Роджеру раньше, но сам только что узнал о случившемся из послания графини Ревентлоу, которое путешествовало за ним по всей Швеции. Графиня передавала, что Наталья была немало потрясена, получив первую весточку от Роджера, и она, графиня, привезла к себе покинутую жену, настояв, что та должна воспользоваться ее гостеприимством, пока Роджер в отъезде. Через несколько дней Наталья вроде бы примирилась со своим положением и выказала себя интересной, хотя, может быть, несколько темпераментной гостьей. Двенадцатого октября она получила от Роджера из Гетеборга второе письмо, которое привело ее просто в ярость. На следующее утро она была бледна, но спокойна, однако три дня спустя, не сказав никому ни слова, уехала в Копенгаген и пропала.

Отъезд ее был обдуман – в этом никто не сомневался, потому что, отправляясь в Копенгаген, Наталья взяла портплед, где, по ее словам, лежало платье – она якобы хотела отдать его в городе в переделку, но когда потом посмотрели ее вещи, оказалось, что нет не только ее дорожного костюма, но и всех драгоценностей. С тех пор о ней ничего не слышно, и все попытки разыскать ее ни к чему не привели.

Прочитав письмо еще раз, более внимательно, Роджер взял себя в руки, заявил лорду Кармартену, что в свете последних новостей ему нет необходимости ехать в Копенгаген, и откланялся.

Моросил холодный дождь, но Роджер так углубился в свои мысли, что, казалось, не замечал его. Он никак не мог понять – радуется он или печалится, что Наталья его бросила, похоже, навсегда. Женившись, он твердо решил, что выполнить клятвы, данные перед алтарем, – дело его чести, и с этой точки зрения поступки его выглядели не лучшим образом. Да и путешествие по Балтийскому морю пробудило в нем новые чувства к Наталье, так что ему даже стало казаться, что они смогут быть счастливы всю жизнь.

С другой стороны, сейчас, будучи разлучен с баронессой, Роджер ясно понимал, что те безоблачные дни были лишь иллюзией, порожденной радостью из-за их удачного спасения. Характер Натальи уже не изменить, и одной грубости, с какой она обращалась со слугами, хватит, чтобы в их совместной жизни в Англии постоянно возникали осложнения. Наконец, он был уверен, что в изменившихся обстоятельствах их брак может очень скоро дать трещину – ведь Роджер не сумеет предоставить Наталье даже малую часть той роскоши, к которой она привыкла с детства.

Тем же вечером он обсудил свои проблемы с Друпи Недом. За ужином в отдельном кабинете в таверне «Петух» они рассмотрели ситуацию со всех возможных сторон, и утонченный, но проницательный Нед заключил, что, по его мнению, все складывается к лучшему. В своей обычной манере, чуть растягивая слова, он заметил, что Роджер теперь вправе развестись с женой. Наталью можно будет разыскать, хотя для этого потребуются время и деньги, но не пройдет и года, как Роджер снова станет свободен и сможет поблагодарить звезды за счастливое избавление от оков супружества. Роджер уже дошел до такого состояния, что не нуждался в долгих уговорах. Они выпили на двоих семь бутылок кларета и вернулись домой, нежно поддерживая друг друга.

Освободившись от неприятной обязанности рассказывать родителям о своей женитьбе, Роджер на следующий день отправился в Лимингтон. Отец был в отъезде, но мать, как всегда, обрадовалась, увидев своего повзрослевшего, загоревшего мальчика, а он поведал ей кое-что (что счел подходящим) из своих приключений.

Навещая старых знакомых в городке и в окрестных поместьях, молодой человек видел, что в провинции люди так же озабочены болезнью короля и скорой отставкой кабинета мистера Питта, как и в Лондоне.

Не оставалось сомнений, что за пять лет, прошедших после войны с американскими колониями, король завоевал любовь и уважение большинства своих подданных, и все единодушно соглашались, что именно Билли Питт принес стране нынешние благоденствие и процветание.

Фермер Джордж и его премьер-министр оба были честны, экономны, чистоплотны и могли бы служить примером всем гражданам, тогда как принц и его окружение – беспринципные, порочные прихлебатели – олицетворяли собой худшее в деградирующей аристократии. Религиозные сектанты, обычные оппозиционеры короля, в своих храмах начали молиться за его выздоровление на неделю раньше, чем официальная Церковь установила всеобщий порядок молебствия. Даже в самых отдаленных уголках знали о бесчинствах, творившихся в Карлтон-Хаус и в клубе Брукса, и богатые, и бедные одинаково трепетали при мысли о том, что случится со страной, если ею начнут править такие гуляки, как сыновья короля, и политики, подобные Фоксу и Шеридану.

За десять дней, проведенных в Лимингтоне, Роджер настолько устал от безделья и бесконечных тревожных слухов, что решил вернуться в Лондон, где узнал от Неда все последние новости.

Двенадцатого ноября Питт предложил принцу отложить на две недели заседание парламента, и тот согласился, но когда семнадцатого он просил аудиенции у принца, чтобы рассказать, какой курс он собирается предложить парламенту, ему было отказано. Двадцать четвертого принц, наконец, осведомился, есть ли у Питта какие-нибудь предложения, на что оскорбленный премьер-министр ответил вежливым «нет».

В тот же день в Лондон из Италии вернулся Фокс. Новость о недуге короля застала его в Болонье, и он сразу приехал, затратив на дорогу всего девять дней. К своему негодованию, он обнаружил, что Шеридан не только ведет все дела принца, но и живет в доме миссис Фицгерберт, так как в его доме распоряжались судебные исполнители. Фокс, хоть и устал после тяжелой дороги, тут же ринулся в бой, используя все свое умение плести интриги, чтобы вырвать власть из рук друзей короля.

Сейчас главным был вопрос: есть ли надежда на выздоровление короля или он совсем безумен – от этого зависела форма регентского правления. Доктор Уоррен, который стал теперь первым королевским лекарем, будучи либералом и горячим сторонником принца, сгущал краски, и его бюллетени у Брукса встречались с шумным одобрением, отсюда же целенаправленно распускались слухи, что нет никакой надежды увидеть короля снова в своем уме.

Однако Питт всеми силами старался защитить права больного монарха и обратился за помощью к старому другу своего отца, доктору Эддингтону, который посоветовал пригласить преподобного доктора Уиллиса, за последние двадцать восемь лет изучившего девятьсот случаев безумия в частном приюте для душевнобольных в Линкольншире.

Когда приехал новый доктор, стало ясно, что у короля все же бывают моменты просветления. Узнав, что Уиллис – священник, его величество заметил, что ему не нравится, когда служитель церкви занимается медицинской практикой. Уиллис ответил, что и Христос исцелял болящих, но король тут же возразил:

– Да, но я что-то не слышал, чтобы ему платили за это семьсот фунтов в год.

Двадцать девятого ноября его величество уехал в Кью, и Уиллис сообщил, что он ни в коем случае не считает этот случай безнадежным. Но улучшения здоровья монарха, всякую надежду на которое другие доктора категорически отвергали, можно было, по его мнению, ожидать лишь через некоторое время, так что билль о регентстве по-прежнему готовили к обсуждению.

Пятого декабря в парламенте слушали доклады врачей, и, как всегда, сообщения докторов Уоррена и Уиллиса настолько противоречили друг другу, что их заявления не оказали никакого влияния на партии, придерживавшиеся противоположных мнений.

Десятого премьер-министр представил медицинское заключение и обратился в суд с вопросом о прецедентах. В тот же миг Фокс вскочил, выражая бурный протест. Он объявил, что это только повод для затягивания дела. Наследник уже совершеннолетний и признан дееспособным. Он имеет такое же право пользоваться королевской властью при болезни короля, как и в случае его смерти. Единственная обязанность парламента – определить, когда принц возьмет бразды правления в свои руки, что и должно быть решено как можно скорее.

В своем нетерпеливом стремлении сместить правительство Фокс явно погорячился, и расчетливый Питт тут же ухватился за ошибку противника. Поднявшись со своего места, он камня на камне не оставил от демагогических речей Фокса, заявив, что тот, утверждая, будто парламент не имеет даже права обсуждать вопрос о регентстве, призывает к нарушению конституции.

Случилось невероятное. Либералы, которые более сотни лет декларировали, что являются защитниками народных свобод, полностью поддержали Фокса в его попытке утвердить нерушимость наследования королевской власти, а консерваторы, всегда отстаивавшие королевские прерогативы, внезапно вспомнили о праве выбранных народом представителей контролировать верховную власть суверенов.

Двенадцатого декабря мстительная ненависть Шеридана к Питту заставила его открыто угрожать премьер-министру, если тот и дальше станет противостоять притязаниям принца. Через три дня герцог Йоркский попытался сгладить неприятное впечатление, произнеся в палате лордов вежливую речь, но дело уже было сделано. Питту сочувствовали все честные люди страны. Однако повлиять на ход событий не мог никто, и в начале нового года парламенту предстояло рассмотреть билль о регентстве.

Девятнадцатого декабря Роджер вернулся в Лимингтон, чтобы отметить Рождество вместе с матерью. Он съездил на несколько дней на охоту, посетил немалое количество вечеринок в соседних усадьбах – в Пайлуэлле, Пристлендсе и Викарс-Хилл. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как он расстался с Натальей, и он начал относиться к ней как к небольшому приключению, давно отошедшему в прошлое, поэтому вовсю флиртовал с еще одной гостьей – Амандой Годфри, племянницей сэра Гарри Бэррарда Уолхемптонского.

Эту живую и веселую молодую даму с темно-каштановыми волосами не потребовалось долго уговаривать, чтобы она тихонько покинула дом дяди в то время, когда остальные ложились спать. Несколько ночей они тайком прогуливались вокруг освещенных луной озер, по морозным лесам, но все это было не больше, чем каникулярное развлечение, и в середине первой недели января Роджер вернулся в Лондон.

На открытии первой сессии парламента в знаменитом 1789 году внимание всех депутатов занимал билль о регентстве, поэтому остальные дела, главным из которых были выборы нового спикера взамен умершего, решили нетерпеливо-быстро. Выбрали кузена Питта, Уильяма Гренвиля – человека не очень приятной внешности, но безупречной репутации, и шестого января началось обсуждение билля.

Питт предлагал, чтобы принц пользовался всеми прерогативами королевской власти, но заботу о короле и управление королевским имуществом передали бы королеве, а помогать ей должен был королевский совет. Принц-регент не имел права распоряжаться собственностью короны, назначать на высшие государственные должности без ведома его величества, а также присуждать звание пэра.

Таким образом, честный премьер-министр, хоть и покоряясь неизбежному, все же стремился к тому, чтобы несчастный монарх оказался на попечении тех, кто его любит, чтобы собственность была сохранена на случай, если король поправится, и чтобы его беспринципный сын не имел возможности наводнить палату лордов тем гнусным отребьем, которое составляло его окружение.

День за днем либералы шумно возмущались по поводу того, что им не дают жирный кусок, которым они надеялись поживиться, но все напрасно. Предложения премьер-министра были заслушаны в обеих палатах, принцу ничего не оставалось делать, как стать регентом на предложенных условиях, – к концу января билль мог вступить в силу, и регент готовился заменить кабинет Питта министрами, набранными Фоксом среди своих друзей.

Для страны наступило мрачное время, но для Роджера и оно не обошлось без радостей и удач.

Вернувшись в Лондон, он получил уведомление из министерства иностранных дел, что его дожидается несколько посылок. Оказалось, это Хью Элиот прислал те вещи, которые Роджер и Наталья оставили в Копенгагене. Молодой человек расстроился, увидев платья и меха Натальи и обнаружив, что его ящичек для денег пуст, но был очень рад получить назад свой весьма роскошный гардероб.

Поскольку на обращение, которое он лично подавал милорду Кармартену в начале декабря о возмещении расходов, понесенных им во время пребывания за границей, ответа не последовало, Роджер решил лично навестить лорда. Британское правительство никогда не было склонно расплачиваться с теми, кто служит ему за деньги, ожидая, что рядовые граждане станут исполнять свой долг из одного патриотизма, поэтому его светлость заметил, выслушав Роджера, что тот, наверное, неплохо провел время и большую часть уже отпущенных ему сумм, конечно, потратил себе в удовольствие, однако в конце концов выдал молодому человеку вексель на пятьсот фунтов. Это была лишь половина той суммы, на которую Роджер рассчитывал, но он решил, что ему и так повезло, поскольку в такое смутное время получить вообще какие бы то ни было деньги казалось почти невероятным.

В середине января пришло письмо от Хью Элиота, который сообщал, что ему удалось разыскать Наталью. Она уехала в Стокгольм и живет там в русском посольстве со своим отцом, графом Андреем Разумовским. Роджеру оставалось только удивляться, как он, зная, что Наталья не осмелится вернуться в Россию, не додумался до такого варианта раньше. Он был рад узнать, что Наталья находится там, где о ней есть кому позаботиться, потому что, хотя и не сомневался в душе, что едва ли с ней могло приключиться что-нибудь серьезное, время от времени рисовал себе всяческие ужасы или даже то, как она расстается с жизнью из-за того, что он ее бросил. К тому же теперь не потребуется искать Наталью, прежде чем начать бракоразводный процесс, хотя до этого было еще далеко.

Ближе к концу месяца пришло еще одно письмо – от Джорджины. Оно было отправлено из княжества Монако восьмого числа, в день рождения Роджера, – Джорджина поздравляла его с совершеннолетием и желала ему удачи. Она все еще наслаждалась средиземноморским солнцем, но уже очень скучала по любимым «Омутам», вспоминая их цветущие сады. К счастью, прибавляла она, дела отца требуют его присутствия в Англии, и они собираются вернуться домой где-то в начале февраля.

При мысли о том, что скоро увидит свою подругу, Роджер впервые за долгое время по-настоящему обрадовался. Это не было предвкушением любовных утех, просто он понял вдруг, что только рядом с Джорджиной может почувствовать себя действительно счастливым.

Первого февраля Роджера приняли в Уайт-клуб. По достижении совершеннолетия он получил право стать полноправным членом клуба, и Друпи Нед поставил на голосование его кандидатуру. Будучи потомком не знатного, хотя и уважаемого семейства, Роджер считал большой честью для себя принадлежать к клубу, являвшемуся оплотом всех консервативных сил страны, особенно теперь, когда правительство Питта вот-вот должно было уйти в отставку и многие друзья и протеже премьер-министра спешно меняли предпочтения, надеясь получить блага и от другой партии.

Более трех месяцев Роджер ощущал себя бильярдным шаром на полке – лежащим на виду, но никак не участвующим в игре – и совершенно не знал, что готовит ему будущее. Но внезапно он снова оказался в гуще событий, завертевшихся с такой скоростью, что его, казалось, заносит на поворотах.