Было ровно четыре часа, когда погруженный в раздумья Роджер вышел из дверей дома премьер-министра. Питт очень обеспокоился, видя, в какой ужас привела Роджера эта новость, но никаких подробностей сообщить не мог. Он пояснил, что, будучи крайне занят делами парламента, не может следить за действиями уголовного суда и об этом процессе ничего бы не знал, если бы об убийстве известной красавицей своего мужа не сплетничали в модных салонах.

Питт, такой красноречивый и находчивый в парламенте, где требовался холодный, логический анализ ситуации, сейчас, когда другу требовалось сочувствие, казалось, никак не мог найти нужных слов. Он неловко оправдывался, что, если бы знал о тесной дружбе Роджера и Джорджины, ни за что бы не сказал обо всем так прямо, потом он похлопал Роджера по плечу и предложил ему бокал портвейна. Роджер отказался и поторопился уйти, чтобы как можно скорее узнать страшную правду.

На углу улицы стояли в ожидании пассажиров наемные портшезы. Роджер решил, что если носильщики пойдут быстро, то добраться до места по узким тесным улицам в портшезе быстрее, чем в карете, и, выбрав двух самых крепких на вид парней, пообещал им полгинеи, если они за четверть часа доставят его к дому полковника Терсби на Бедфорд-сквер.

Носильщики, вдохновившись высокой платой, пустились бегом, и Роджер, покачиваясь на сиденье, пытался побороть дурные предчувствия. Здесь конечно же приложил руку сэр Исайя Этередж. Как и опасался полковник Терсби, новоиспеченному баронету не захотелось терять основную часть наследства из-за брачного договора супругов Этередж, и он пытается заполучить все, устранив со своего пути Джорджину. Но какие доказательства у него есть?

Только Джорджина и Роджер знали, как умер сэр Хамфри. У полковника Терсби, как и у Воронцова, имелись только подозрения. Понятно, что первый никогда бы не позволил себе и намека, который навлек бы на его дочь неприятности, но русский посол вполне мог это сделать. Но и у него не было никаких доказательств. Он, вероятно, отказался от своего заявления, что идея с запиской, которая заставила сэра Хамфри приехать в «Омуты» с утра пораньше, принадлежала Джорджине и вся ситуация задумывалась как первоапрельская шутка, чем подверг сомнению все остальные показания, но все прочее, что бы он ни сказал, – только его домыслы.

Портшез пересекал Оксфорд-стрит, когда Роджеру пришло в голову, что сэр Исайя и граф Воронцов сговорились с целью навредить Джорджине. Наверное, в душе мстительного русского ненависть к Джорджине пересилила страх перед Роджером, который обещал убить его, если Воронцов заговорит. Роджер злобно усмехнулся, подумав, что Воронцов совершил ошибку, которая будет стоить ему жизни. Но это слабое утешение, если ценой окажется жизнь Джорджины, да и сам Роджер не очень хотел окончить свои дни на виселице, даже отправив прежде на тот свет русского.

У дома полковника Терсби портшез резко остановился. Роджер выскочил, расплатился с носильщиками и нетерпеливо забарабанил в дверь. Открывший ему лакей полушепотом сообщил, что полковника нет дома – он присутствует в суде Олд-Бейли на слушании дела своей дочери, но заседание заканчивается в четыре, так что он скоро вернется.

Молодой человек сказал, что подождет, и его проводили в маленькую приемную на первом этаже. Роджер жаждал узнать свежие новости, но не хотел их обсуждать с мужчинами и, неожиданно вспомнив про Дженни, спросил, дома ли она, и попросил прислать ее.

Спустя две минуты появилась верная служанка Джорджины – ее хорошенькое личико осунулось, а глаза покраснели от слез. При виде Роджера она опять расплакалась, прикрывая лицо фартучком с оборками. Роджер дружески обнял ее за плечи.

– Ну, Дженни, дорогая моя, – сказал он. – Я тебя понимаю, но слезы ее милости не помогут. Последние три недели меня не было в Англии, и о вашем несчастье я узнал всего полчаса назад. Скажи мне, как это все случилось?

– Ах, мистер Брук, – всхлипнула Дженни. – Я была бы очень рада вас видеть, если бы могла взглянуть вам в глаза. Но мою госпожу увезли в тюремной карете, а все из-за моей глупости.

– Ну, Дженни, перестань, я в это не верю, – мягко сказал Роджер. – Ты всегда была хорошей девушкой, и могу поспорить, никогда не делала ничего, что могло бы повредить твоей хозяйке.

Дженни, все еще с опущенной головой, повернулась и уткнулась носом в полу сюртука Роджера.

– Бог благословит вас, мистер Роджер. Вы-то всегда вели себя как настоящий джентльмен – даже когда вы сами были мальчиком, а я девчонкой служила мисс Джорджине. Язык бы мне откусить, чтобы не проболтаться. Клянусь, я бы и откусила, если знала, какую они подстроили мне ловушку.

– Что же ты сказала? – начал расспрашивать ее Роджер. – И кто подстроил ловушку?

– Это вчера, на второй день суда, – всхлипнула Дженни. – Меня отвезли туда и поставили к барьеру. Я бы и в первый день поехала, чтобы быть рядом с ее милостью, но они мне не разрешили. И вот она там сидит, немного бледная, но спокойная, словно она в своей ложе в опере, а когда я поклонилась ей, она улыбнулась в ответ. Судья был в красной мантии, а все господа законники – в париках и длинных накидках. Один из них – большой краснолицый человек с кустистыми черными бровями. Я поцеловала Библию, и он задал мне много разных вопросов и сначала держался со мной по-доброму. Сказал, мол, такая хорошая горничная, как я, должна гордиться, что всегда содержит в порядке вещи своей госпожи, и я ответила: конечно да. Он тогда сказал, что я, конечно, все помню: сколько платьев у ее милости и какого они цвета, – и я опять ответила «да». А потом он попросил меня описать ее спальню в «Омутах». Тут я посмотрела на ее милость, она мне кивнула, и я все рассказала. Потом этот господин спросил про разные духи и снадобья у ее милости и что у нее стояло на туалетном столике. Я не посмела ответить, что это не его дело, и сказала просто, что все баночки и бутылочки держу в особом шкафчике, и все описала. Он заставил меня это повторить, а потом спросил про узор на камине и на комоде. Наконец, он добрался до столика у кровати ее милости и спросил, что же там стояло. Я ответила: свеча и ночник, одна-две книги и большой хрустальный флакон с духами.

Роджер замер, тяжело вздохнул и пробормотал:

– Продолжай, Дженни.

Служанка опять начала всхлипывать:

– Он… он заставил меня все это повторить. Потом опять заговорил про туалетный столик и спросил, не видела ли я на нем тот флакон с духами, и мне… мне пришлось признать, что не видела. Я… уже поняла, что сказала что-то не то. Но он стал ужасно свирепым. Он ударил кулаком по загородке, за которой я стояла, и глянул так, будто хотел вынуть из меня душу. Вдруг он вы…вытащил из-под накидки этот флакон и сунул мне под нос. Он заставил ме…меня поклясться, что это та самая бутылка, а не какая-то другая, и что я ни…ни когда не видела ее нигде, кроме как на столике у кровати.

Роджер сразу осознал, что дали суду показания бедной Дженни. Джорджина уверяла всех, что сэр Хамфри сбил флакон плетью с туалетного столика, тот закатился под кровать и там пролился, поэтому вся одежда умершего пропахла духами. Но оттуда, где на самом деле стоял флакон, до места, где упал сэр Хамфри, добрый десяток шагов, и все объяснение оказывается шитым белыми нитками. Что из этого следует, совершенно ясно: Джорджина бросила флакон в мужа.

Роджер все еще пытался успокоить Дженни, когда вошел полковник Терсби. С того времени как Роджер последний раз его видел, отец Джорджины, казалось, постарел на десять лет. После краткого приветствия полковник вызвал управляющего, велел ему позаботиться о Дженни и повел своего гостя наверх.

– Я приехал из Швеции сегодня после полудня, сэр, – сказал Роджер, как только они остались одни, – и лишь час назад узнал о том, что у вас случилось. Все это просто ужасно.

Полковник устало опустился в кресло:

– Да. Сегодня – третий день суда. Речи защиты и обвинения произнесены, и ни один здравомыслящий чело век не станет сомневаться, что все показания свидетельствуют против нас. Завтра утром суд вынесет приговор. Я как-то должен заставить себя выслушать заключительную речь судьи и дождаться приговора. Но я и сейчас знаю, каков он будет. И ничего больше не могу сделать.

Роджера охватил ужас. И в то же время он понял: если еще можно спасти Джорджину, то сделать это под силу только ему, Роджеру, потому что полковник уже смирился с судьбой. Молодой человек подошел к столику у стены, налил полный бокал бренди и поднес его несчастному отцу.

– Не все еще потеряно, сэр, – сказал он. – Слава Богу, я вернулся. Завтра утром мы попросим суд доп росить еще одного свидетеля. Я скажу, что, услышав шум в спальне Джорджины, прибежал туда, увидел, что Хамфри Этередж бьет ее хлыстом, и убил его ударом под ложечку.

Полковник Терсби глотнул бренди, закашлялся и покачал головой:

– Это ни к чему не приведет, Роджер. Я знаю, что вы способны взять на себя вину за случившееся, но это не спасет Джорджину, а лишь посадит вас на скамью подсудимых рядом с ней.

– Я уверен, что причиной смерти сэра Хамфри стал мой удар, неужели же я буду спокойно смотреть, как Джорджину наказывают за мой проступок.

– Нет. Мы должны взять себя в руки и постараться взглянуть на вещи трезво. – Полковник устало прикрыл глаза и немного помолчал. – Никто из нас не знает, и теперь уже не узнает никогда, отчего умер сэр Хамфри. Может, от вашего удара, может, оттого, что ему в висок попал флакон, который бросила Джорджина. Возможно, что ни то ни другое не было смертельным, а просто апоплексический удар от физического и психического перенапряжения сделал свое дело прежде, чем были пущены в ход кулак или флакон.

– Я понимаю! – застонал Роджер. – Но ничто не может сейчас отвести приговор, независимо от того, что же произошло на самом деле. И если так, пусть убийцей буду я.

– Если бы вам было так просто занять место Джорджины, возможно, я не стал бы вас отговаривать, – вздохнул полковник. – Видит Бог, приходится выбирать из двух зол, но я так ее люблю, мою девочку, – больше, чем свою жизнь! Однако вы не дослушали меня до конца. Никто, кроме вас, меня и Джорджины, не знает, что вы ударили сэра Хамфри, как не знает и того, что вы там вообще были.

– Граф Воронцов видел след от хлыста сэра Хамфри на моей руке. Он говорил об этом Джорджине.

– Не важно. Кажется, никто больше след не заметил, а сейчас он давно уже исчез. Воронцов ничего не сказал, и против вас нет никаких показаний. С другой стороны, увы, уже доказано, что Джорджина бросила флакон. Даже если бы вы потом проткнули сэра Хамфри шпагой и оставили ее торчать в ране, чтобы о вас не позабыли, для Джорджины это ничего бы не изменило. Вас тоже повесят, но от виселицы ей не спастись.

Роджер закрыл лицо руками:

– Да, сэр, я понимаю вас. Но не могу же я оставить ее на этом судилище одну.

– Она сама так захотела, мальчик мой, и, если вы поступите по-своему, ей будет только хуже. Всякий раз, когда я встречался с ней, она, зная ваши чувства, благодарила Бога, что вы сейчас за границей и вас не вызовут давать показания. По ее просьбе я сделал все, чтобы вас никак не связывали с этим происшествием. Ваше имя упоминали редко, и только среди других имен: Чарльза Фокса, лорда Фицдеверела и других гостей. Если вы настроены решительно, что ж, никто не запретит вам совершить самоубийство, потому что ваше признание равноценно ему. Глупо думать, будто ваш поступок поможет Джорджине. На самом деле вы лишите ее единственного утешения – мысли, что вас миновала ее страшная судьба.

– Если я не могу спасти ее, надо покориться ее желанию, – прошептал Роджер. – Но я не могу просто сидеть и ждать. Хоть что-то мы можем сделать. Расскажите, с чего все началось?

Полковник отхлебнул бренди:

– Мы ни о чем не знали, пока не вернулись из-за границы. Если бы Дженни или мой камердинер Томас оставались дома, они бы предупредили нас о том, что возбуждено дело, но они ездили с нами. «Омуты» были оставлены на попечение Тобиаса Венлока, старого слуги семьи Этередж. Я сообщал ему, куда можно нам писать в случае крайней необходимости, но он обо всем умолчал – как я недавно узнал, его принудил к этому сэр Исайя.

– Я так и знал, что это его рук дело, – пробормотал Роджер.

Полковник кивнул:

– Судя по всему, узнав о смерти сэра Хамфри, он тут же вернулся с Ямайки и сразу помчался в «Омуты», что бы выяснить подробности. Рапорт коронера ничего ему не дал, но, как открылось в понедельник на суде, док тор поведал ему о синяке в области сердца, ссадине на виске и одежде, забрызганной духами. После этого сэр Исайя потребовал эксгумации тела и, как ближайший родственник, добился своего. Конечно, синяка было уже не разглядеть, а его появление объяснили точно так, как я и говорил, – оказалось, что накануне сэра Хамфри лягнула лошадь, как раз когда он собирался ехать в Гудвуд. Но при повторном осмотре тела в височной кости сэра Хамфри обнаружилась трещина. Тогда допросили слуг в «Омутах» и обыскали комнату Джорджины. Служанка, которая прибирала в комнате Джорджины, в понедельник показала, что после смерти сэра Хамфри она не обнаружила следов крови ни на полу, ни на ме бели, что исключало возможность удара головой при падении. Конечно, человек, вскользь ударившись голо вой о деревянную ножку, может на время потерять со знание, но проломить таким образом череп – вряд ли. Потом свидетельские показания давал Джон Гоуер, один из лакеев, уносивших тело сэра Хамфри. Подняв тело за ноги, он заметил флакон из-под духов, лежащий на полу под кроватью. Тогда сэр Исайя и решил, что откопал правду. Все свидетели указывали на сильный запах духов, так что он никак не мог пройти мимо этой детали. Выспросив все, что можно было, у обитателей «Омутов», сэр Исайя принялся за гостей, и я боюсь, что Джордж Селвин наговорил гораздо больше, чем следовало. Конечно, не потому, что он желал зла Джорджине, а из-за своего болезненного интереса ко всему, что связано со смертью. В суде в понедельник он давал показания с неохотой, но подтвердил множество деталей, в том числе что голова и плечи сэра Хамфри были залиты духами, – едва ли покойный мог так промокнуть, если бы упал в лужу, а также согласился с Воронцовым в том, где именно был найден флакон.

– А что сказал русский? – срывающимся голосом спросил Роджер.

– Он тоже выступил против нас, – ответил полковник. – Во вторник утром, не воспользовавшись своей привилегией посла, он тоже дал показания. Он придерживался своей прежней версии: якобы по подсказке Джорджины он написал письмо ее мужу, чтобы подшутить над ним, и русскому все поверили – ведь никто не знает Джорджину так, как мы с вами. Да и в остальном он вел себя корректно – подтвердил некоторые другие показания, но воздержался от упоминания вашего имени, и вообще не стал ничего комментировать, как мог бы сделать, если бы решил рассказать все, что ему известно или о чем он подозревает. Однако по разным деталям, которые всплыли в ходе допросов других свидетелей, я сделал вывод, что он дал сэру Исайе немало подсказок в том, что в противном случае он мог бы и проглядеть.

– Я пригрозил графу, что убью его, если он распустит язык, – сказал Роджер. – Кажется, несмотря на мое отсутствие, он все еще делает вид, что никоим образом не пытается отомстить Джорджине.

– Если случится худшее, то не из-за его слов, а из-за перекрестного допроса бедной Дженни. По ее показаниям, злополучный флакон с духами всегда стоял на столике у кровати, и нигде больше, так что ни у кого не осталось сомнений, что Джорджина его бросила.

– Может ли быть принято во внимание, что она сделала это для самозащиты?

– Мы рассматривали такую возможность, – сказал полковник, – и я обращался к адвокату, но он посоветовал мне не прибегать к этому доводу. Если бы Джорджина поступила так, защищаясь от любого человека, кроме своего мужа, ее бы оправдали. Но это не тот случай, когда женщина спасает свою честь, – по английским законам жена до сих пор считается собственностью мужа. Хороша она или плоха – муж волен отколотить ее когда ему вздумается. Если бы Хамфри угрожал убить ее, это было бы другое дело, но ничто на это не указывает. Официальная точка зрения такова: мужчинам не поздоровится, если женщинам будет позволено защищаться с применением опасного оружия, и для женщины убийство мужа при подобных обстоятельствах считается тяжелейшим преступлением.

Еще целый час они обсуждали безвыходную ситуацию, из которой, казалось, никак нельзя было вызволить дорогую им женщину.

– Мне кажется, мы не пробовали только вот что, – наконец сказал Роджер. – Похоже, никто не выдвигал такого предположения: может быть, сэр Хамфри был не в себе? Если удастся доказать, что Джорджина считала его безумным и боялась, как бы он не убил ее, ее оправдают, ведь она пыталась спасти свою жизнь.

– Тогда она должна признать, что кинула флакон и три дня в суде давала ложные показания.

– Но если нам удастся доказать безумие сэра Хамфри, мы избавим ее от виселицы. Ее обвинят в убийстве и лжесвидетельстве, но приговором будет пожизненная высылка, а не смерть.

– Благослови тебя Бог, мальчик мой! – воскликнул полковник, хватаясь за эту соломинку. – Я поеду с ней, куда бы ее ни выслали. Любой приговор будет лучше того, что грозит ей сейчас.

– Но на это нам нужно время, – продолжал Роджер. – Надо вызнать обо всех выходках сэра Хамфри и поговорить с адвокатом. Видимо, придется просить перерыва в судебном разбирательстве.

Полковник Терсби со стоном повалился обратно в кресло:

– Нет. Боюсь, это бесполезно. Судья ни за что не прервет слушания, когда дело почти закончено, если только мы не предоставим бесспорные доказательства. Если бы случилось чудо и завтра утром мы привели в суд доктора, который бы подтвердил, что замечал в поведении сэра Хамфри признаки безумия, то нам дали бы время, чтобы собрать свидетельства. Но нам этого не сделать. Да и будь у нас время, мы не сможем предъявить необходимые доказательства. Если беспробудное пьянство и скачки сломя голову считать признаками душевного расстройства, то тогда половину английских сквайров придется засадить в сумасшедший дом.

– Сэр Хамфри отличался не только этим, – настаивал Роджер. – Незадолго перед смертью он и впрямь повредился умом – ему казалось, что Джорджина издевается над ним, а когда он ворвался к ней в комнату, то вел себя как безумец. Я могу поклясться.

– Не сможете, не открыв своего присутствия там.

– Тогда мне придется это сделать. Я пойду на все, только чтобы Джорджине не вынесли смертный приговор.

Полковник стиснул кулаки:

– Роджер, мальчик мой, я знаю, вы на все готовы, и мне бы хотелось позволить вам осуществить задуманное. Но сейчас я должен сохранять трезвость рассудка ради нас всех. Неужели вы не видите – даже если судья прервет заседание, к его возобновлению мы не сможем раздобыть твердых доказательств безумия сэра Хамфри. А когда суд продолжится и откроется ваше участие в этом деле, вы окажетесь на скамье рядом с Джорджиной. На что могут рассчитывать любовники, убившие мужа?

– Боюсь, ни на что, – согласился несчастный Роджер.

Некоторое время они сидели молча.

– Так или иначе, но перерыва надо добиться! – воскликнул наконец молодой человек. – Мы должны каким-то образом опровергнуть свидетельства обвинения. Надо доказать, что Джорджина боялась своего мужа, даже если для этого придется подкупать свидетелей. Мы можем нанять нового адвоката, чтобы он представил дело иначе. Но для всего нужно время, время, время!

– И меня последние три недели преследовала та же мысль, – вздохнул полковник. – Однако, даже если бы у меня теперь было время, не знаю, что бы еще я смог осуществить, и не знаю, поможет ли то, что вы предлагаете. Кажется, все так просто, но сделать это будет не легко!

Роджер щелкнул пальцами:

– Придумал! Пойду к премьер-министру. Как глава правительства, он, конечно, в силах приостановить разбирательство на неделю.

Полковник Терсби не стал разубеждать Роджера. По его мнению, хотя король имел право прощать приговоренного, но даже он при всем желании не смел вмешиваться в ход суда, если он начался. Однако измученный отец не мог не сочувствовать Роджеру, который рвался действовать, и полагал: пусть лучше юноша растратит силы в бесплодных попытках, чем станет предаваться разрывающим душу мыслям.

Роджер схватил плащ и шляпу, пообещал, что вернется, как только сможет, и выбежал на улицу. Не было видно ни одного наемного экипажа, и молодой человек бросился к конюшням позади дома, где кликнул своего старого знакомца Томкинса, кучера полковника, и велел ему запрячь в карету пару лошадей. К половине седьмого он снова был на Даунинг-стрит.

Ему опять повезло – премьер-министр только что отобедал и собирался уходить, однако согласился уделить Роджеру несколько минут. Но тут везенье кончилось. Питт был вежлив, но тверд.

Он сказал, что если Роджер, как человек посторонний, недоволен тем, какой оборот приняло дело, это не дает ему права вмешиваться. Если же у него есть что сказать по поводу смерти сэра Хамфри Этереджа, он должен представить свои показания. Что же касается его, он, премьер-министр, не может дать указание судье отложить слушание дела, которое тот рассматривает. Единственное условие, при котором слушание будет приостановлено, – если откроются какие-либо новые обстоятельства.

«Новые обстоятельства! Время! Новые обстоятельства! Время!» В усталом мозгу Роджера точно тикали огромные часы. Как, не ухудшив и без того отчаянное положение Джорджины признанием, что он был ее любовником, находился в спальне и, так или иначе, способствовал гибели ее мужа, открыть новые обстоятельства и добиться отсрочки?

Внезапно он понял: в мире есть один-единственный человек, в силах которого, если он пожелает, не допустить того, чтобы завтра утром Джорджине объявили смертный приговор. Это Воронцов. Он первым прибежал тогда в спальню и нашел Джорджину на коленях у тела мужа. Если удастся уговорить, подкупить или запугать его так, чтобы он отказался от своих прежних показаний и сделал новое заявление, это может спасти положение.

Роджер еще минут десять поговорил с Питтом, выясняя его профессиональное мнение по некоторым вопросам. С некоторой неохотой Питт согласился: да, кое-что можно попробовать сделать.

– Как юрист и тем более как премьер-министр его величества, – заметил Питт, – я не могу одобрить ваши намерения. Но, судя по вашим словам, вами движет привязанность и высокие чувства брата, друга и возлюбленного, и я не осмелюсь останавливать вас. Конечно, официально я никак не буду участвовать в вашем деле, но, как друг, надеюсь, что вам удастся открыть правду и доказать невиновность леди Этередж.

Они вместе спустились на улицу к своим каретам. Британский премьер-министр, как всегда прямой, с гордо поднятой головой, поехал к палате общин, а Роджер велел кучеру полковника Терсби везти его в Эймсбери-Хаус.

За последние три часа он и не вспомнил о Наталье Андреевне. Сейчас, поднимаясь по лестнице, он подумал, что в первую же ночь их пребывания в Англии ему снова придется отговариваться срочными делами, чтобы объяснить свое отсутствие. Но делать этого Роджеру не пришлось.

Когда он появился в гостиной, где за чаем сидели хозяева дома и их гости, маркиз сказал, что после обеда, видя, что Роджер не возвращается, Наталья изъявила желание прокатиться по Пикадилли и вокруг парков, чтобы посмотреть на них при свете заката. Она никому не позволила сопровождать ее под тем предлогом, что мужу не понравилось бы, если бы во время ее первой поездки по Лондону ее спутником был кто-то иной, а не он сам. Чтобы угодить прихотям гостьи-иностранки, маркиз послал за кучером, который немного говорил по-французски, и велел ему покатать Наталью по городу в течение часа.

Мысли Роджера были так заняты Джорджиной, что он тут же снова забыл о жене. Спросив, дома ли Нед, и узнав, что тот еще не возвращался, Роджер извинился и поднялся к себе.

Он взял один из пистолетов, зарядил его, сунул в карман камзола и, выскочив во двор, велел старому Томкинсу ехать к Уоронзоу-Хаус в Сент-Джонс-Вуд.

Стоял необычно теплый для ранней весны вечер; было уже почти восемь часов, и ранние сумерки скрывали дали, когда Роджер выезжал из города по Портленд-Плейс. Путь его большей частью пролегал среди пастбищ, а потом карета свернула с Хемпстедской дороги в лесную тень.

Пока они ехали, у Роджера появилась возможность обдумать план действий. Он не сомневался, что, если просто подойдет к парадной двери дома и назовет себя, Воронцов откажется принять его, боясь, что Роджер замыслил недоброе. Молодой человек не собирался заставлять Воронцова открыть правду, как он сказал Питту, нет, он хотел, чтобы завтра утром граф явился в суд и солгал ради спасения жизни Джорджины.

Роджер убеждал себя, что Воронцов столь же виновен в смерти сэра Хамфри Этереджа, как и они с Джорджиной, или даже больше – если бы русский не отправил ночью в Гудвуд письмо, ничего бы не случилось. Поэтому надо убедить его в том, что из простого милосердия он должен постараться спасти обвиняемую. Если не подействуют уговоры и призывы к рыцарским чувствам, Роджер пригрозит послу и заставит его подписать новые показания хотя бы и под дулом пистолета.

Но такой разговор нельзя вести при свидетелях, поэтому Роджер не хотел, чтобы даже слуги знали о его посещении, если этого можно избежать. Когда карета подъехала к углу посольского сада, он велел Томкинсу остановиться и дожидаться его здесь.

Сойдя с дороги, Роджер обогнул угол ограды, отделявшей сад от леса, и прошел еще шагов двадцать, пока не увидел кованую решетку ворот. Он думал, что придется перелезать через них, но оказалось, что ворота открыты. Внимательно оглядевшись, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, Роджер осторожно вошел.

Дом – большое двухэтажное строение из нескольких беспорядочно расположенных корпусов – располагался за деревьями примерно в сотне ярдов, и оттуда, где стоял Роджер, его почти не было видно.

Прячась за стволами, молодой человек начал пробираться вперед. Подойдя поближе, он увидел, что окна первого этажа, в трех из которых горел свет, располагаются в нескольких футах от низкой террасы, где стояли две каменные скамьи.

Добравшись до бокового крыла, которое было немного ниже основного здания, Роджер на цыпочках пошел по террасе. Проходя мимо освещенного окна, он пригнулся, а потом осторожно заглянул в комнату. Это оказалась столовая, и два лакея накрывали стол для ужина. Снова пригнувшись, Роджер прокрался дальше.

Внезапно за его спиной раздался громкий хлопок. Роджер вздрогнул и прижался к стене, но оказалось, что это один из лакеев в столовой закрыл окно и задернул шторы.

Сделав еще несколько осторожных шагов, Роджер остановился у следующего большого окна, из которого тоже лился свет, но не такой яркий, как из первого. Приподняв голову, молодой человек посмотрел внутрь. Взору его предстал прекрасно обставленный кабинет, за столом спиной к окну сидел мужчина без парика и что-то писал при свете двух свечей в канделябре. В комнате царил полумрак, но Роджер узнал человека за столом – эти широкие плечи и бычья шея могли принадлежать только Воронцову.

Роджер заметил, что из трех окон, образовывавших эркер, оба боковых были открыты, и ему осталось только приподнять нижнюю створку ближайшего окна, чтоб пробраться внутрь. Но Воронцов, заслышав шорох, может начать звать на помощь или выхватить оружие прежде, чем Роджер вытащит пистолет.

Видя графа совсем рядом, за стеклом, Роджер горел желанием перейти к делу, но не мог попытаться застать противника врасплох без риска самому оказаться в роли пленника.

Ему пришло в голову, что можно разбить стекло, направить пистолет в спину Воронцову и заставить его подойти к окну, поднять нижнюю створку и впустить посетителя. Но такой план был очень рискованным. Кто-нибудь из слуг может услышать звон стекла и придет посмотреть, не случилось ли чего с хозяином. Поразмыслив, Роджер все же решил попробовать. Но, когда он уже собирался вытащить свой пистолет, дверь начала открываться, и Роджер поспешно спрятался за подоконником.

Через минуту он бросил осторожный взгляд в комнату. В дверях стоял лакей и что-то говорил по-русски. Воронцов коротко ответил на этом же языке и поднялся.

Роджер подождал еще полминуты и выглянул опять. Лакей зажигал свечи, а граф в дальнем конце комнаты надевал парик перед большим зеркалом в золоченой раме. Когда молодой человек посмотрел в комнату еще раз, Воронцов выходил в дверь, а лакей направлялся к окну. Испугавшись, что слуга может увидеть его, Роджер пригнулся до самой земли.

Тени уже сгустились, и пышная листва магнолии, растущей у стены дома, еще больше затеняла место, где прятался Роджер. Лакей закрыл одно окно, а второе оставил открытым и задернул тяжелые шторы, лишив Роджера возможности видеть, что будет происходить в комнате.

Молодой человек выпрямился и стоял, прислушиваясь. Раздались шаги лакея, удалявшиеся от окна, потом они стихли. Роджер не знал, вернулся ли Воронцов в кабинет, но решил, что если и рисковать, то только сейчас.

Взявшись за нижнюю раму окна, верхняя часть которого оставалась открыта, он приподнял ее. Рама пошла вверх легко, почти бесшумно. Подняв ее на пару футов, Роджер ухватился за подоконник, подпрыгнул и, стараясь производить как можно меньше шума, залез в комнату. Между окном и шторами оставался примерно фут свободного пространства – здесь вполне можно было спрятаться. Роджер замер и прислушался.

С полминуты он различал только биение своего сердца, потом послышался приглушенный голос Воронцова, говорящего по-французски.

– Сюда, сударыня. В моем кабинете мы сможем беседовать совершенно свободно.

Женщина что-то ответила тихим голосом. Раздался звук шагов, потом было слышно, как хозяин и гостья садятся в кресла, и Воронцов снова заговорил:

– Его превосходительство писал мне, что я вскоре смогу приветствовать вас у себя. Я рад, что вам все же удалось сюда добраться, – уверен, вы очень поможете мне здесь, в Лондоне.

– Да, мое положение дает мне для этого все возможности, – ответила гостья, усмехнувшись, и Роджер похолодел – это был голос Натальи Андреевны.

– Я так понял, вы вышли замуж за молодого человека, который служит в министерстве иностранных дел? – спросил Воронцов, продолжая разговор на французском, и Роджер благословил обычай русских аристократов использовать родной язык лишь в разговоре со слугами.

– Да, сударь, – ответила Наталья. – Это слишком долгая история, чтобы рассказывать ее сейчас подробно. Мы только сегодня приехали в Лондон, и мне удалось выбраться из дома, где мы остановились, только под предлогом того, что я хочу посмотреть город в сумерках. Я вам расскажу обо всем очень коротко. Когда в Петербурге в сентябре прошлого года мой муж женился на мне по приказу императрицы, я думала, что он француз, через две недели он бросил меня в Копенгагене без предупреждения, сославшись на неотложные дела. Тогда, в письме, он признался мне, что он – англичанин, и я задумалась. Еще в Стокгольме, где мы познакомились, а потом в России он очень уж интересовался придворной жизнью ее величества и нашей иностранной политикой. Я сразу подумала: вдруг он использовал меня для того, чтобы добывать сведения? Тогда я решила подождать и посмотреть. Потом, в октябре, я получила от него письмо из Гетеборга. В нем говорилось, что он еще какое-то время не сможет ко мне вернуться. Сначала он очень привлекал меня как мужчина, но постепенно, как это всегда бывает, очарование проходило, а в его характере была какая-то скользкость, которая мне не нравилась, поэтому я решила больше не ждать его, а вернуться к отцу.

Значит, вот как все обстояло на самом деле, мрачно подумал Роджер. Наталья испытывала к нему примерно те же чувства, как и он к ней. Каким же глупцом он оказался – поехал за ней в Стокгольм, тогда как оставь он ее там – и избавился бы от баронессы навсегда.

– Простите меня, сударыня, – перебил ее Воронцов, – прав ли я, полагая, что вы поехали к отцу потому, что прежде навлекли на себя гнев императрицы и не могли вернуться в Россию?

– Это правда, ваше превосходительство, – признала Наталья. – Мне от этого очень тяжело, ибо я люблю свою родину. Надеясь заслужить прощение государыни, я предложила отцу разыскать мужа, чтобы выведать у него его секреты.

Роджер уже обо всем догадался – иначе зачем бы Наталье тайком ехать в русскую резиденцию – и порадовался, что случай позволил ему узнать о ее намерениях раньше, чем она возьмется за свое грязное дело. Но следующие слова баронессы заставили его задержать дыхание.

– Мне уже есть чем гордиться. В Стокгольме ко роль Густав поручил моему мужу отвезти письмо мистеру Питту…

Сердце Роджера оборвалось. Он вспомнил, как Питт разглядывал сломанную печать. Если копия этого послания попадет в руки Воронцова, все пропало. Он стал осторожно продвигаться вправо, пока не оказался напротив того места, где смыкаются две шторы. Подняв руку, молодой человек слегка отодвинул одну из них и посмотрел в образовавшуюся узкую щелку.

– В этом письме, – продолжала Наталья, – честолюбивый швед излагает подробности кампании, которую он собирается вести нынешним летом против нас, кроме того, он выносит несколько предложений с целью ограничить экспансию России. По пути в Англию однажды ночью, пока мой муж спал, мне удалось вы тащить у него из кармана письмо. Я притворилась, что мне дурно от духоты, и сказала, что пойду прогуляться по палубе, а сама ушла с письмом в соседнюю каюту и там его переписала. Оно у меня с собой – мне хотелось отдать его вашему превосходительству побыстрее, вот почему я и рискнула навестить вас сразу, как только приехала. Сейчас мне пора возвращаться. Я и так слишком задержалась. Чтобы не вызвать подозрений, мне пришлось целый час ездить по городу, а по том сказать кучеру лорда Эймсбери, чтобы он отвез меня сюда, в посольство моей родной страны.

Как раз в этот момент Роджер выглянул из-за шторы. Наталью ему было не видно, зато он увидел, как ее рука положила на стол Воронцова пакет.

– Вы хорошо поработали, мадам, – промурлыкал Воронцов, беря его. – Но скажите, ваш муж, мистер Брук, – такой высокий, стройный, очень красивый темноволосый молодой человек с синими глазами?

– Да, – ответила Наталья. – Вы знаете его, ваше превосходительство?

Роджер чуть повернул голову и теперь мог видеть Воронцова. Посол вскрыл конверт и вытащил лежавшие там листки, собираясь их прочесть. Роджер молил Бога, чтобы Наталья ушла, тогда он сможет остановить русского, отнять у него письмо и наконец перейти к цели своего необычного визита. Но баронесса не уходила. Роджер понял, что нельзя позволить Воронцову прочесть хотя бы начало письма короля Густава.

– Да, – пробормотал посол, – нет сомнения, это тот самый человек. Примерно год назад я выиграл у него в карты три сотни гиней.

– Верно, а я прокатил ваше превосходительство в тачке, – спокойно проговорил Роджер, выступая из-за шторы с пистолетом в руке.

– Роже Христофорович! – воскликнула Наталья, вскакивая. – Вы… вы выследили меня?

– Нет, сударыня, – холодно ответил он. – Мы встретились случайно, но очень кстати.

Роджер обращался к ней, но смотрел на Воронцова. Направив на посла пистолет, он сказал:

– Вы, ваше превосходительство, очень меня обяжете, если положите бумаги на край стола, а сами отойдете на четыре шага. Это копия письма, адресованного лично британскому премьер-министру, и мой долг – воспрепятствовать вам прочесть их. Если вы откажетесь, я выстрелю, невзирая на вашу дипломатическую неприкосновенность, и мое правительство меня поддержит, поскольку это – единственно возможное в данных обстоятельствах средство. Я говорю серьезно и даю вам пять секунд на размышление.

Роджер начал считать. Лицо Воронцова побелело; он не забыл их давнюю ссору и то, как Роджер обошелся с ним в погребе, и не знал, что в ближайшие сутки его, Воронцова, жизнь нужна Роджеру больше, чем своя собственная. Граф подумал, что, наверное, Роджер узнал, как он помог сэру Исайе Этереджу обвинить Джорджину, и теперь пришел, чтобы расправиться с ним.

Русский не был трусом, но понимал, что смерть уже смотрит ему в глаза. Когда Роджер сказал «три», Воронцов пожал своими широкими плечами, сложил письмо и бросил его на край стола.

И тут случилось непредвиденное.

Роджер шагнул, чтобы взять письмо, но Наталья, шурша юбками, кинулась вперед и выхватила листки прямо из-под его руки.

В то же мгновение, когда молодой человек направил пистолет на баронессу и потребовал, чтобы она бросила письмо, Воронцов схватил со стола тяжелое пресс-папье и запустил во врага.

Оно угодило Роджеру в ухо, он покачнулся, чуть не упав, но прежде, чем Воронцов обежал вокруг стола, чтобы наброситься на него, отпрыгнул назад и снова направил на графа пистолет.

Посол замер на месте, но Наталья, с бумагами в руке, уже бежала к двери. Роджер раздумывал недолго: оттолкнув Воронцова, он бросился за баронессой с криком:

– Стой, черт тебя возьми! Стой, а не то я застрелю тебя!

Но та уже распахнула дверь и, не обращая внимания на его вопли, выскочила в приемную.

В дальнем конце, у дверей в прихожую, стояли два лакея. Наталья, направляясь к лестнице, на бегу что-то крикнула им по-русски, и в тот же миг оба кинулись на Роджера.

Наталья была уже на середине лестницы. Роджер успел перехватить пистолет и держал его теперь, как дубинку, за дуло. Первым же ударом он попал одному из русских по виску, и тот лишился чувств. Но второй, как медведь, обхватил Роджера за пояс.

Некоторое время они стояли, раскачиваясь, а потом Роджер что было силы ударил рукояткой пистолета по макушке белого парика. Лакей, застонав, разжал руки и повалился на пол.

Наталья была уже на лестничной площадке. Роджер, перепрыгивая через три ступеньки, понесся следом за ней. Вдруг позади раздались крики Воронцова:

– Стойте, или я убью вас!

Мельком оглянувшись, Роджер увидел в десяти футах под собой русского посла, вооруженного парой пистолетов; оба были направлены вверх, на него. Он перепрыгнул еще через три ступеньки. Раздался выстрел, Роджер метнулся в сторону, но пуля попала ему сзади в левое плечо.

Шатаясь, он преодолел последние шесть ступенек и как раз успел заметить, что Наталья вбежала с лестничной площадки в дверь и захлопнула ее за собой. Внизу уже раздавались крики полдюжины слуг, которые сбежались в прихожую на звук пистолетного выстрела.

Роджер бросился к двери, за которой исчезла Наталья. Он ударил дверь плечом, и та немного подалась, так что Роджер догадался, что Наталья удерживает ее с другой стороны, навалившись всем телом. Отступив на несколько шагов, молодой человек разбежался и пнул дверь ногой.

Дверь приоткрылась, и баронесса, потеряв равновесие, вскрикнула и упала. Роджер, не дав ей подняться, навалился на нее и схватил руку, сжимавшую бумаги.

Наталья, стиснув кулачок, изо всех сил ударила его по лицу. Удар пришелся в правый глаз. У Роджера замелькали перед глазами искры и красные сполохи. Он отшатнулся, а Наталья, вырвав руку, вскочила и подбежала к окну.

Роджер потряс головой и бросился за ней. В темноте он наткнулся на стойку, поддерживающую полог над кроватью, и сильно ударился. Наталья тем временем распахнула окно, выскочила на балкон и закричала:

– Сюда! Сюда! Граф! Письмо у меня! Я вам его брошу!

Воронцова уже не было внизу, как думала Наталья, – он бежал по площадке второго этажа, а за ним спешили слуги. Роджер кинулся на балкон. Услышав топот, Наталья обернулась к нему. В последней попытке не дать Роджеру письмо она подняла руку высоко над головой и отшатнулась, опираясь спиной на решетку ограждения.

Роджер бросился вперед, он хотел схватить руку Натальи, но ухватил только воздух – баронесса еще больше отклонилась назад. Проржавевшая балконная решетка подалась под ее весом, и Наталья полетела вниз.

Роджер удержался на самом краю, чуть не упав следом, а обретя равновесие, услышал, что в комнату за его спиной уже вбежали преследователи. Он с отчаянием огляделся в поисках спасения. Справа в свете первых звезд тускло блеснул широкий лист магнолии.

Чтобы выиграть несколько минут и успеть спуститься, надо было хоть ненадолго задержать погоню. Роджер обернулся и выстрелил, не целясь, в темную комнату. Потом, сунув в карман еще дымящийся пистолет, он опустился на колени, ухватился руками за толстую ветку и соскочил с балкона на дерево.

Ветка согнулась и чуть не сломалась под его весом, но Роджер успел уцепиться за толстый ствол магнолии, крепко прижимавшийся к стене. Всякий раз, когда приходилось переносить вес на левую руку, Роджеру казалось, что ее выдирают у него из плеча; стискивая зубы, он все-таки спустился на террасу.

С трудом держась на ногах, молодой человек огляделся в поисках Натальи. Она упала на одну из каменных скамеек и теперь лежала лицом вниз.

Роджер подбежал к ней, приподнял и прислонил к спинке скамьи. Она не могла ни вздохнуть, ни заговорить, но в слабом ночном свете ее зеленые глаза горели ненавистью. Шумно хватая ртом воздух, она пыталась отдернуть правую руку, в которой все еще сжимала копию письма, но Роджер вырвал конверт и сунул его в карман.

Вдруг, когда он пытался поддержать Наталью, ее вырвало прямо ему на ноги. К этому времени Воронцов и его слуги выскочили на балкон и теперь выглядывали через проломленную решетку, пытаясь рассмотреть, что делается в полутьме под балконом. Посол навел второй пистолет и спустил курок – раздался грохот, полыхнуло пламя, и пуля просвистела у головы Роджера.

Мгновение спустя Роджер услышал торопливые шаги по гравию в полусотне футов справа от себя. Он понял: крики и стрельба достигли слуха тех слуг, которые были на улице, и сейчас они бегут сюда от конюшен. Еще минута – и путь к отступлению будет отрезан; если он хочет спасти письмо, нельзя терять ни секунды.

Молодой человек встал, Наталья вырвалась из его объятий, повернулась, плюнула ему в лицо и, шатаясь, пошла к крыльцу дома. То, что она, упав на камни с высоты пятнадцати футов, ничего себе не повредила, казалось чудом, но она упала на живот, и, кажется, все обошлось благополучно.

Бросив последний взгляд ей вслед, Роджер, развернувшись, спрыгнул с террасы и побежал по лужайке. За ним раздались крики, проклятья, топот, но страх, что его поймают, придал Роджеру сил. Обогнав конюхов, молодой человек добежал до железных ворот, распахнул их и, выскочив на дорогу, прыгнул в карету и велел Томкинсу что есть мочи гнать на Бедфорд-сквер.

По дороге Роджер попытался осмотреть рану, но она располагалась со стороны спины, и у него ничего не получилось. Плечо болело очень сильно, и Роджер решил, что пуля, должно быть, задела лопатку. Он потерял много крови и теперь ощущал слабость и головокружение.

Но волнение заставляло молодого человека превозмогать боль и усталость. Дело, ради которого он тайком явился в русское посольство, так и не было выполнено. Из-за неожиданного появления Натальи Роджер ничего не сказал Воронцову о Джорджине. Хуже того, теперь невозможно надеяться на спокойный прямой разговор с русским – его не убедить, что он тоже в ответе за смерть сэра Хамфри и должен помочь Джорджине, а это единственная надежда спасти ее от виселицы.

К тому времени, как карета проехала примерно с милю, мысли Роджера немного пришли в порядок, и он понял, что прежде всего надо позаботиться о ране, иначе он потеряет слишком много крови и не сможет ничего сделать для Джорджины.

Когда полтора года назад Роджер дрался на дуэли с Джорджем Ганстоном, они оба обращались потом к доктору Диллону. Этот ирландец был пьяницей, но отличным хирургом и умел держать язык за зубами, а в таких делах это очень важно – дуэли строжайше запрещались. Роджер вспомнил, что Диллон живет в своем доме у Эджвар-роуд, и велел Томкинсу поворачивать туда.

События в русском посольстве заняли не более получаса, и когда карета остановилась у дома доктора, было только начало десятого. Роджер с огорчением узнал, что доктора дома нет, но его жена сказала, что тот сидит в ближайшей таверне и сейчас она приведет его.

Роджер устроился в приемной, как мог удобно, и терпеливо прождал около четверти часа. Потом вернулась миссис Диллон с известием, что ее муж и два его приятеля отправились выпивать куда-то в другое место, так что пока, если Роджер позволит, она сама может обработать его рану.

Роджер припомнил: говорили, что до замужества эта женщина с грубыми чертами лица была, кажется, сиделкой, а потом чьей-то содержанкой и занималась какими-то сомнительными делами, но ее умений это не умаляло, и Роджер отдался заботам миссис Диллон.

Разрезав камзол и рубашку, женщина при свете свечи осмотрела рану и объявила, что кость вроде бы не задета, но пуля, наверное, застряла под ней. Потом миссис Диллон промыла рану, перевязала ее и привела Роджера в чувство чашкой горячего, крепкого чая, приправленного немалой порцией джина.

Роджер понимал, что, если пуля засела в ране, ее надо вытащить как можно скорее, иначе начнется нагноение, и, как бы ему ни хотелось скорее ехать дальше, придется остаться здесь и дожидаться доктора, потому что только мистер Диллон мог взяться за такую работу, не задавая неловких вопросов.

Ирландец явился уже в двенадцатом часу, пьяный, но тут же принялся за дело с веселым пренебрежением к страданиям Роджера. Он зондом нащупывал пулю, и это было ужасно больно, а когда нашел ее и извлек, боль стала почти невыносимой. Больше получаса Роджер стонал и ругался, пот градом катился по его лицу, и несколько раз он чуть не лишился чувств. Наконец дело было сделано, рана перевязана надлежащим образом, а рука плотно прибинтована к боку, но доктор и слышать не хотел о том, чтобы позволить пациенту встать, – он велел ему полежать еще хотя бы час.

Роджер, примирившись с тем, что нынешним вечером уже не сделает ничего полезного, решил, что лишний час ничего не изменит. Дожидаясь доктора, он обдумал сложившееся положение и пришел к выводу, что бессмысленно пытаться встретиться с Воронцовым еще раз.

Во-первых, после того, что произошло, Воронцов будет резко настроен против него, а во-вторых, Роджер и сам не чувствовал себя готовым на дальнейшие подвиги. Поэтому надо, чтобы с Воронцовым поговорил кто-нибудь другой, и больше всего для этого деликатного дела подходил Друпи Нед.

Нед был в «Омутах» в тот злосчастный уик-энд. Он уже многое знает, и можно рассказать ему остальное – Роджер доверял другу полностью. Он умен, хорошо воспитан и занимает достаточно высокое положение, которое позволит ему добиться встречи с Воронцовым по срочному делу. Был еще полковник Терсби, но Роджер сразу исключил его – полковник очень тревожился за дочь, и сейчас ему не хватит ни ясности ума, ни силы воли, чтобы поставить Воронцова на колени.

Доктор Диллон настоял на том, чтобы проводить Роджера, и в час ночи они сели в карету и велели терпеливо ожидавшему Томкинсу ехать на Арлингтон-стрит.

Луна уже взошла, и через пять минут, когда карета повернула на Оксфорд-стрит, они увидели справа три крепких столба и перекладины между ними – там стояли виселицы.

– Взгляните – на Тайберн выросли деревья, – заметил веселый ирландец. – Я видал много повешенных, и надеюсь, по милости святой Бригитты проживу достаточно, чтобы увидеть еще немало.

Роджер вздрогнул, но ничего не ответил. Один вид страшного орудия казни вызвал мучительные видения. Он представил свою милую, прелестную Джорджину в петле: голова свесилась к плечу, темные локоны упали на побагровевшее лицо, яркие глаза потускнели, безжизненно выкатившись из орбит, а губы, которые так любили улыбаться, провалились в открывшийся рот.

Он знал: если ему не удастся ничего сделать за эти несколько часов, ужасное видение может стать явью, и пусть ему придется бесславно кончить свою жизнь, все же нельзя упускать ни одной возможности, чтобы отвратить эту ужасную судьбу.

У Эймсбери-Хаус Роджер пожал руку старому Томкинсу, попросил его отвезти домой доктора и, прощаясь, дал ему щедрые чаевые. Потом, пожелав ирландцу спокойной ночи, Роджер позвонил в колокольчик у большой резной двери.

Привратник открыл ему и сказал, что лорд Эдвард вернулся час назад и сразу пошел спать. Роджер поднялся в комнату Неда – тот громко храпел во сне. Попытки разбудить его ни к чему не привели, и взбудораженный Роджер, спустившись в прихожую, отправил привратника на поиски лакея Неда.

Пришел лакей и сказал, что хозяин очень обеспокоен оборотом, какой приняло дело леди Этередж. Он присутствовал на всех заседаниях, а во вторник отвечал на вопросы суда. Вчера во время перерыва он ездил в Линкольнз-Инн, чтобы посоветоваться с адвокатами, которые защищают ее милость, надеясь, что разговор с ними даст какую-нибудь надежду на более благополучный исход. В половине восьмого он возвратился очень расстроенный и, узнав, что приехал Роджер, отправился искать его – в Уайт-клуб, к полковнику Терсби и в разные другие места. Он дважды возвращался, чтобы посмотреть, не приехал ли его друг, а придя домой в полночь, заявил, что «собирается спать, даже если его потом повесят», после чего принял какое-то из своих снадобий и позволил уложить себя в постель.

Нед беспокоился о Джорджине, ибо знал, как горячо привязан к ней Роджер, и явно ощущал себя in loco parentis[26] настолько, что даже советовался с адвокатами, но на сей момент самым обидным было то, что час назад он махнул на все рукой и нашел успокоение в царстве грез.

Слишком поздно понял Роджер, что, если бы он не торопился так к мистеру Питту, маркиз рассказал бы ему и о суде над Джорджиной, и о том, что Нед беспокоится за нее. Если бы он дождался, когда приедет Нед, они бы сели и вместе подумали, что делать дальше, и все было бы гораздо лучше. Теперь же ему оставалось только попросить лакея подняться с ним в его комнату и помочь ему раздеться и потом уже, забравшись в постель, строго приказать, что разбудить его завтра надо не позднее чем в шесть часов.

Несмотря на боль в ране и лихорадку, усталость взяла свое, и Роджер уснул быстро и крепко; когда лакей Неда пришел будить его, ему показалось, что едва ли минуло десять минут с тех пор, как он закрыл глаза.

Взглянув в зеркало, он увидел синяк там, куда его вчера ударила Наталья, и подумал: как она там, оправляется ли после своего ужасного падения? И снова его мысли обратились к Джорджине; сегодня решится: суждено ли ее молодости и красоте радовать друзей и близких или же она скоро станет бесчувственным, отвратительным прахом.

Лакею Неда потребовалось три четверти часа, чтобы одеть Роджера, приладить перевязь для раненой руки и придать ему как можно более приличный вид. Едва только эта болезненная процедура была закончена, они оба торопливо спустились вниз. Нед все еще спал как убитый и целый час не поддавался никаким попыткам разбудить его.

Они трясли его и хлопали по щекам, клали ему на голову лед и вливали в рот самое крепкое спиртное, какое могли найти в доме. Лакей щекотал пятки хозяина, а Роджер колол своего друга булавкой, но тот оставался безучастным к столь жестокому обращению и лишь иногда вздрагивал или громче обычного сопел своим мясистым носом.

В восемь часов утра, после того как Роджер велел принести сидячую ванну, наполненную холодной водой и опустить в нее тощее тело Неда, тот наконец начал подавать признаки жизни. Потребовалось еще четверть часа шлепать его по щекам, подносить к его носу ароматические соли и поить его черным кофе, чтобы он окончательно пришел в себя.

Нед совершенно спокойно отнесся к столь суровому обращению и только скромно заметил, что хорошо знаком со свойствами своего зелья и, если бы его не трогали, он все равно проснулся бы около восьми часов, чтобы в начале десятого быть в Олд-Бейли и выслушать речь судьи.

После этого молодой аристократ удобно устроился на золоченой кушетке, Роджер сел рядом с ним, и лакей принес им завтрак. Только тогда Роджер вспомнил, что не ел с утра вчерашнего дня, – они с Натальей Андреевной завтракали еще на борту шлюпа. Сейчас друзьям подали целые горы еды, и Нед резал маленькими кусочками яйца, колбасу, ветчину и грибы, а ставший одноруким Роджер быстро и горячо говорил о том, до чего отчаянно положение Джорджины.

К девяти часам они нашли тот единственный способ, которым, возможно, удастся помочь ей, и Роджер, оставив Неда одеваться, вышел на улицу, сел в карету и поехал в Олд-Бейли.

Дело светской дамы, обвиняемой в убийстве мужа, вызвало большой интерес, и вампиры высшего света состязались со всеми любителями криминальных драм за право занять места, отведенные для публики. Роджер приехал, когда заседание суда уже началось, и ему бы ни за что не попасть в зал, если бы не его близкое знакомство с полковником Терсби. Раздавая чаевые, улыбки и угрозы, он ухитрился пробиться через толпу и устроиться возле полковника у стола адвоката.

Джорджина была одета в черное; сидя на скамье подсудимых, она выглядела ужасно бледной, хоть и спокойной, и потрясающе красивой. Ропот, поднявшийся при появлении Роджера, заставил ее оглядеться. Едва она увидела молодого человека, ее брови поднялись вверх, а рот открылся, словно она собиралась закричать. С видимым усилием она сдержала себя, но сделала жест рукой, ясно говоривший: «Уходи! Уходи! Прошу тебя».

Роджер ободряюще улыбнулся ей, сел и оглядел зал, полный каких-то грубых, жадных лиц – лишь немногие, не считая адвокатов, судейских чинов и «двенадцати добрых и честных мужей», говорили о серьезности и порядочности их обладателей.

Воздух в зале был холодный и затхлый, наверное, для того, чтобы пришедшие сюда чувствовали, как даже в жаркий летний день их пробирает холод. Грязный пол и едва ощутимый неприятный запах наводили на мысли о тифозном бараке. Роджер не удивился, увидев, что судья держит в руках букетик ароматных цветов, а адвокат время от времени нюхает мандарин, начиненный гвоздичными зернами.

Судья, пожилой краснолицый мужчина, говорил, обращаясь к жюри, совершенно безразличным голосом.

Роджер подумал, что если бы он не опоздал к началу заседания, то узнал бы распорядок этого дня, а сейчас ясно было только, что судья начал говорить свою заключительную речь. Сколько времени ему на нее потребуется – вот что больше всего занимало сейчас Роджера.

Прежде чем уснуть вчера, он рассудил, что Друпи Нед рано поутру поедет в русское посольство и у него будет целый час, чтобы поговорить с Воронцовым и, если удастся, привезти посла в суд к девяти часам. Но пристрастие Неда к необычным зельям нарушило все планы.

Нед смог выехать в посольство только в девять, может быть, ему еще придется ждать, прежде чем Воронцов согласится его принять, понятно, не менее получаса уйдет на то, чтобы заставить русского переменить свое отношение к Джорджине, потом им надо будет приехать из посольства в суд, так что в самом лучшем случае они появятся не раньше десяти.

Хорошо, если судья к этому времени еще не закончит. Адвокат Джорджины вправе попросить позволения заслушать нового свидетеля, но если жюри уже отправится выносить вердикт, судья может отказаться слушать Воронцова, поскольку тот уже давал показания и у защиты было достаточно времени, чтобы вызвать его еще раз, если она считала это необходимым, а теперь поздно влиять на мнение присяжных.

И что тогда? А вдруг Воронцов окажется непреклонен и Нед приедет один и скажет, что ему не удалось ничего добиться от русского?

Джорджина то и дело бросала взгляды на Роджера, казалось, ее черные глаза говорили: «Какая злая судьба привела тебя в Лондон именно сейчас? Молчи! Не рассказывай ничего!»

А одинокий синий глаз Роджера (второй заплыл от удара) отвечал ей: «Мужайся, Джорджина, мужайся! Не все еще потеряно. Но если нас повесят, то вместе!»

Пробило десять, судья все еще говорил. Часы Роджера лежали перед ним на столе, он то и дело смотрел на них, и ему казалось, что минутная стрелка прыгает от деления к делению – пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Судья продолжал свою речь, а лица, появления которых Роджер ждал так отчаянно, все не показывались в толпе, забившей вход.

В половине одиннадцатого к Роджеру наклонился полковник и зашептал ему в ухо:

– Думаю, он уже заканчивает и вряд ли присяжные затянут наши мучения.

Судья был скрупулезно честен. Но за всей его речью, обращенной к присяжным, стояло: если они придут к выводу, что флакон резного хрусталя мог попасть в висок сэру Хамфри, только будучи брошен рукой обвиняемой, и что она бросила его с намерением нанести ему ранение, тогда ее деяние привело к убийству, и у них нет другого выбора, как только вынести приговор: «Виновна».

За полтора часа на все вопросы был дан однозначный ответ, и все понимали, что присяжные недолго станут обсуждать приговор. Об этом-то и думал сейчас полковник, и Роджер не осмеливался возбуждать надежду в душе несчастного отца, поскольку совсем не был уверен, что Неду удастся исполнить свою роль – даже ради самой благородной цели нелегко будет убедить русского явиться в суд и дать ложные показания. Все, что мог сделать Роджер, – это написать записку и передать ее адвокату Джорджины.

Без двадцати пяти одиннадцать судья закончил речь и уже собирался предложить присяжным удалиться для вынесения приговора, когда поднялся адвокат.

– Милорд, – сказал он, держа в руке записку. – Про шу вашего позволения опросить еще одного свидетеля. Он не мог выступить в суде ранее, потому что только вчера вернулся из-за границы. Это мистер Роджер Брук, ваша милость помнит: его имя упоминалось в связи с этим делом среди имен гостей, присутствовавших в доме в ту ночь, когда случилось рассматриваемое здесь происшествие. Посему я могу заключить, что его свидетельство может оказаться весьма ценным, и прошу вашу милость выслушать его.

Джорджина вскочила на ноги со сдавленным криком. Она перегнулась через барьер, протянула руки к судье и умоляюще произнесла:

– Прошу вас, сэр, не слушайте этого джентльмена! Он ничего не может знать об этом деле! Ничего!

По толпе пронесся возбужденный ропот, судья суровым жестом приказал Джорджине сесть.

– Приведите свидетеля к присяге, – спокойно сказал он.

Джорджина упала на скамью и залилась слезами, а Роджер занял свидетельское место и принес присягу, после чего адвокат предложил ему рассказать все ему известное, что относится к смерти сэра Хамфри Этереджа.

На часах было без четверти одиннадцать. Надежды Роджера, что Нед привезет Воронцова, стремительно таяли. Но, пока Нед не появился один и не сообщил о поражении, все же можно было рассчитывать, что они опоздают, но приедут вдвоем. Поэтому Роджер решил потянуть время и сделать какое-нибудь малозначащее заявление.

Он подумал, что ему вполне по силам занять четверть часа, но если к одиннадцати Неда еще не будет в суде, значит, русский оказался тверд, а Нед очень расстроился и не нашел сил приехать и сказать другу об этом.

В таком случае Роджер собирался рассказать все, в слабой надежде, что мнения присяжных разделятся, – флакон ли, брошенный Джорджиной, или удар Роджера стали причиной смерти сэра Хамфри. Может быть, сомнения в том, кто больше виноват, помогут двум обвиняемым отделаться пожизненной высылкой, а нет – значит, они умрут, как и жили, вместе и в одной тюремной карете поедут на Тайберн-сквер.

Роджер начал с того, как он впервые встретился с Джорджиной. О том, что у нее было одинокое и несчастливое детство – из-за половинки цыганской крови все соседи чурались ее. Судья сначала слушал его внимательно, потом начал вертеть в руках свой букетик. Роджер понял, что пора переходить ближе к делу, и уже был готов начать рассказывать о том злосчастном уик-энде, когда у дверей послышался шум.

Роджер, у которого бешено забилось сердце, замолчал и посмотрел в том направлении. К его горькому разочарованию, это был посыльный, но письмо предназначалось для него – швейцар нес его к свидетельскому месту.

Спросив позволения судьи, Роджер прочел записку, нацарапанную почерком Друпи Неда:

«В посольстве я узнал, что Воронцов уехал на один день в Ричмонд. Поехал за ним».

Роджер закрыл лицо рукой. Это был удар. Все по-прежнему висело на волоске. Нед еще может успеть привезти русского, но не раньше чем через час. С другой стороны, Воронцов мог и отказаться наотрез, поэтому Роджер не решался сказать судье, что сейчас прибудет еще один свидетель. Оставалось только одно: он должен тянуть время как можно дольше, до последнего не открывая всего.

Пробило одиннадцать, и Роджер продолжил свою речь. Он говорил о всегдашней щедрости Джорджины и о ее добром обращении со слугами, потом, увидев, что судья опять заскучал, молодой человек начал рассказывать о ее странном даре провидения и даже ухитрился на несколько минут заинтересовать присяжных, приводя наглядные примеры.

Если, пока говорил судья, минуты летели, то сейчас они, казалось, едва ползли; Роджер никогда раньше не задумывался, как много слов нужно произнести, чтобы занять шестьдесят секунд.

Минут десять судья слушал его не перебивая, потом кашлянул и сказал:

– Все это не важно. Свидетель должен придерживаться фактов, касающихся дела.

Роджер пробормотал извинения и был вынужден перейти к званому вечеру в «Омутах». С утра он чувствовал себя плохо, раненое плечо ныло, и боль, казалось, простреливала всю грудь насквозь. Подбитый глаз заплыл, а голову нестерпимо ломило. Но сейчас, стараясь поддержать интерес суда к своему рассказу, он позабыл и о боли, и о ранах. Он был хорошим оратором и великолепным рассказчиком и, описывая дом и гостей, ощущал, что все слушают его с живейшим вниманием.

К половине двенадцатого не осталось ничего, чего бы он не сказал, – только самая суть дела. Несколько минут Роджер пытался занимать внимание аудитории пересказом остроумной пикировки Фокса и Селвина за обеденным столом, но судья постучал по своему столу и сурово произнес:

– Это к делу не относится. Свидетель попусту расходует время суда. Он должен перейти к сути или по кинуть свидетельское место.

Роджер снова принялся оправдываться, а потом начал рассказывать, как они играли в карты после обеда. Но неодобрительный взгляд судьи заставлял его запинаться, а на часах было всего без двадцати пяти двенадцать. Роджер понял, что дальше тянуть уже нельзя.

Ему оставалось попробовать еще одно. Он прервал рассказ и заявил, что хотел бы передать судье записку. Это ему позволили и принесли бумагу. Роджер написал:

«Милорд,

приношу свои глубочайшие извинения, но я говорю о незначащих предметах для того, чтобы выиграть время. Мой друг срочно разыскивает еще одного свидетеля – он сможет дать новые показания, которые послужат к оправданию обвиняемой. Не могу быть уверен, что этот свидетель явится в суд, но прошу вашего позволения занимать свидетельское место до тех пор, пока не наступит время перерыва. Если свидетель не появится, я торжественно клянусь рассказать все, что знаю о смерти сэра Хамфри Этереджа».

Записку передали судье. Он прочел ее, взглянул на Джорджину, потом на Роджера.

– Несомненно, – проговорил он, – свидетель страдает от ранений. Сейчас без двадцати двенадцать, и, чтобы дать ему отдых, суд объявляет перерыв на обед на двадцать минут раньше. Но предупреждаю свидетеля: когда в час дня он вернется, чтобы занять свое место, я не стану слушать ничего, что не относится к делу.

Судья поднялся, Роджер слабым голосом поблагодарил его и, шатаясь, спустился вниз.

У привратника он оставил записку с просьбой передать ее Неду, если тот появится, после чего вместе с полковником и адвокатами пошел в таверну напротив здания суда. Пропустив подряд три стаканчика чистого рома, он почувствовал себя немного лучше. Роджер знал, что выиграл, затянув время до обеда, но понимал, что его победа – временная. Если к часу дня не появятся Нед и Воронцов, игра будет окончена. Однако ему недолго пришлось тревожиться: вскоре после полудня Нед и граф вошли в таверну; Воронцов держался холодно, но вежливо.

Когда заседание возобновилось, защитник Джорджины попросил предоставить слово русскому послу, ибо его показания сделают ненужным дальнейший допрос Роджера.

Воронцов через переводчика сообщил, что он явился в суд второй раз потому, что, будучи иностранцем, плохо представлял себе английские законы. Когда он давал свидетельские показания в первый раз, у него сложилось впечатление, будто леди Этередж отрицает, что бросила флакон, но если даже суд установит, что она это сделала, ей все равно будет позволено оправдаться тем, что она поступила так для самозащиты.

В дальнейшем он был слишком занят собственными делами и не следил за ходом разбирательства и лишь сегодня утром, после визита к нему в Ричмонд лорда Эдуарда Фицдеверела, понял, что леди Этередж грозит смертная казнь. Это заставило его по-новому взглянуть на свое участие в деле.

Потом русский признался, что в своих предыдущих показаниях кое о чем не упомянул, из естественного желания скрыть, что следил за леди Этередж в то утро, когда умер ее муж. Он встал рано, ибо ему хотелось узнать, каково будет действие письма, которое он отправил сэру Хамфри. Он услышал, как приехал баронет, и осторожно пробрался за ним к комнате леди Этередж. Дверь осталась приоткрытой, и он мог видеть все происходящее. Сэр Хамфри замахнулся хлыстом, чтобы ударить свою жену, и она, пытаясь уклониться от удара, бросила в него флакон. От боли леди Этередж потеряла сознание, но сэр Хамфри, после удара в висок, устоял на ногах. В первый момент он казался оглушенным, а потом подошел к туалетному столику и промыл ссадину. Поэтому он явно не мог умереть от перелома височной кости, а должно быть, через несколько мгновений его жизнь оборвал апоплексический удар. Воронцов, не желая, чтобы его видели, тихо удалился. Закончил он свою речь словами, что, если бы леди Этередж видела то же, что и он, она, конечно, призналась бы, что бросила флакон, но она упала в обморок и поэтому не знала, какие безобидные последствия имел ее бросок. Очнувшись и увидев, что муж лежит на полу мертвый, она, очевидно, решила, что это ее вина.

Роджер вздохнул с облегчением. Русский рассказал почти слово в слово то, что Нед передал ему.

Присяжные вынесли решение: «Невиновна».

Через четверть часа Джорджина, Роджер, Друпи Нед и полковник Терсби ехали в карете полковника. Джорджина нежно сжимала руку Роджера.

– Моя любовь, мой рыцарь, – говорила она ему. – Я едва могу поверить, что это правда. Но как, скажи, тебе удалось совершить это чудо?

Роджер рассмеялся:

– Разве ты не видела, как Друпи Нед на выходе из зала суда вручил Воронцову пожелтевший лист пергамента? Это была та плата, которую русский получил за лжесвидетельство.

– Да, я видел, – сказал полковник. – А что там было, Роджер?

– Письмо, которое я украл в России, сэр, единственное свидетельство того, что императрица Екатерина приказала убить своего мужа. Премьер-министр сказал, что для него оно бесполезно – его никогда нельзя будет опубликовать, и вчера я взял документ, чтобы поторговаться с Воронцовым. Слава Богу, он клюнул, иначе мы с Джорджиной сплясали бы последний танец в петле.

– Да благословит вас Бог долгими годами веселых танцев, – произнес полковник, у которого в глазах стояли слезы.

– Или годами семейного счастья, – прибавил Друпи Нед.

– Наталья! – воскликнул Роджер, впервые за много часов вспомнив о том, что женат.

Нед покачал головой:

– Воронцов просил передать вам, что сегодня рано утром ваша жена умерла от внутреннего кровотечения, вызванного падением. Он сказал, что, раз она жила, придерживаясь русских обычаев, и как русская встретила смерть, он надеется, что вы согласитесь, чтобы ее тело отправили в Россию.

– Ты был женат, Роджер, – прошептала Джорджина. – Вот что за обручальное кольцо я видела тогда в графине! Значит, все мое предсказание сбылось.

– Но он больше не женат, – заметил Нед ехидно.

Роджер и Джорджина посмотрели друг на друга, улыбнулись и покачали головами.

– Нет, – сказала она и, всхлипнув, крепко стиснула руку Роджера. – Мы не рискнем пожениться, но и в этой жизни, и в жизнях грядущих навсегда останемся друзьями.