– Простите, сэр! – воскликнул Роджер. – Я был бы рад оказать вам любую другую услугу, но никак не могу ехать в Стокгольм сейчас же.

– Почему? – резко спросил Элиот. – Путешествие в Россию было тяжелым, но теперь у вас, похоже, все благополучно. Что вам мешает выехать сегодня, если я подготовлю все, что нужно?

– Видите ли, я приехал из России с женой. Она ждет меня в гостинице, но мы пробудем там только два дня, а потом вернемся на корабль, который идет в Англию.

– Скажите, что дела заставляют вас задержаться и вы догоните ее, как только освободитесь.

– Нет, сэр, это невозможно. Она знает по-английски всего несколько слов, и вообще, как я могу отправить ее в чужую страну, где у нее никого нет?

– Тогда пусть остается в Копенгагене. Я позабочусь о ней, а вы через неделю возвратитесь.

Роджер покачал головой:

– Очень жестоко покидать ее через две недели после свадьбы. Кроме того, она не знает, чем я занимаюсь. Я ей даже не сказал, что я англичанин. Как я смогу объяснить свой внезапный отъезд?

– Это все очень сложно, – пробормотал посол. – Так что подумайте сами, что вам делать. Я же могу только повторить: крайне необходимо доставить вашу новость в Стокгольм как можно скорее.

– А почему нельзя послать кого-нибудь другого?

– Только вы можете поручиться за верность сведений и убедить Густава в том, что опасность существует.

– Сэр, я был бы рад помочь вам, но моя супруга любит свою родину так же, как мы любим свою. Как я могу признаться ей, что я англичанин и все это время тайно служил британской короне?

Элиот пожал своими узкими плечами:

– Сочувствую вам, мистер Брук, но в любом случае вам придется сказать ей правду, когда вы вернетесь в Англию. Вы упомянули о своей любви к родине, так вот, я обращаюсь именно к ней. Я должен открыть вам истинное положение вещей, – продолжал он, помолчав. – Клянусь, за последние недели я едва не поседел. После вашего отъезда из Копенгагена наше правительство все-таки прислушалось к моим словам и поверило, что единственный способ не дать царице Екатерине сделать Балтийское море российским владением – помочь Густаву в войне с Россией. Министры наконец договорились между собой и через меня передали Густаву, что пришлют ему флот. С тех пор прошло уже несколько месяцев, но из-за разногласий в парламенте и противодействия мистера Фокса так ничего и не было сделано. Я же сидел здесь, видя, как шведы все глубже увязают в войне, и не мог даже пальцем пошевелить, чтобы помочь им. Если король Густав потерпит поражение и ему придется отречься от престола, не только рухнет наш план сделать Швецию опорой Тройственного союза, но и чести Англии будет нанесен непоправимый урон. Густав человек мужественный и решительный. Сейчас еще не поздно предупредить его, и он сможет что-нибудь предпринять, чтобы обмануть врагов. У нас с вами есть и знание, и власть, и мы дадим ему в руки оружие. Ну, мистер Брук, так поедете вы со мной в Швецию или нет?

– С вами, сэр? – удивился Роджер. – Я не знал, что вы сами хотите ехать.

Высокий шотландец улыбнулся:

– Я принял решение только сейчас. Положение от чаянное, и действовать придется соответственно. Я аккредитован при датском дворе, но уполномочен блюсти интересы Британии и в Швеции, пока место посла там не занято. Мы далеко от Лондона, и милорд Кармартен, несмотря на все мои просьбы, не дает мне распоряжений. Возможно, это будет концом моей карьеры, но, если наше правительство не торопится выполнять свои обещания, в трудный час его представителю подобает быть рядом с королем Швеции. Когда меня сместят, я стану утешаться тем, что сохранил хотя бы собственную честь.

– Хорошо сказано, сэр! – воскликнул Роджер. – Я еду с вами! Хотя один Бог ведает, как я буду объяснять это миссис Брюк. Но постойте! Раз вы сами едете и сможете открыть королю планы датчан, то мне не надо бросать жену и ссориться с ней?

– Боюсь, надо, – отвечал посол. – Вы, кажется, не поняли, что я аккредитован при обоих дворах. Как посол его величества в Копенгагене, я не могу передавать Швеции секретные планы датчан. Вы сообщите полученные вами сведения, в то время как я официально ничего не должен знать. Я еду, чтобы Густав видел – моя страна не предала его. Если все пройдет хорошо, мы обсудим, как можно заставить датчан прекратить войну.

– Вы считаете, это возможно?

– Очень сомневаюсь, но следует попытаться, – имея связи и там и там, я располагаю некими возможностями.

Роджер понял, что не в силах отказать Хью Элиоту, хотя и не представлял себе, как объяснить это все Наталье Андреевне. Он и прежде думал о том, что рано или поздно ему придется признаться, что он не француз, но, пока они плыли по Балтийскому морю, решил отложить объяснение до того момента, как корабль выйдет из Копенгагена, надеясь все как следует обдумать, чтобы не испортить их отношений.

Теперь придется без всякой подготовки открыть Наталье почти всю правду. Что бы Роджер ни сказал, для нее это будет жестоким ударом, хуже того – он не сможет остаться с ней, чтобы хоть как-то загладить свою вину.

Поймав обеспокоенный взгляд Роджера, Элиот догадался о его тревогах.

– Почему бы вам просто не написать жене письмо, вместо того чтобы объясняться с ней? – предложил шотландец. – Это, конечно, в некотором роде трусость, но, как известно, без осторожности не бывает доблести.

– Пожалуй, я так и сделаю, – неуверенно согласился Роджер, – только нужно, чтобы письмо Наталья получила быстро. Иначе она будет волноваться.

– Она получит письмо через час. Обещаю вам. Садитесь и пишите, а я пока съезжу к Ревентлоу. Помните, мы как-то в воскресенье навещали их, когда вы были в Копенгагене? У графа есть отличная морская яхта, и я уверен, он нам не откажет. Морем мы быстро доберемся до Стокгольма. Заодно скажу графине, что срочные дела заставили вас покинуть жену, и ручаюсь, о супруге вашей позаботятся.

– Ну что ж. – Роджер сел за стол. – Мне совсем не по нраву бежать чуть ли не из-под венца, но если я последую вашему совету, это все же немного облегчит мои терзания. Я, конечно, все равно буду беспокоиться о том, как внезапно открывшийся обман подействует на мою жену, но если уже дело не терпит, наверное, это и к лучшему, что можно уехать, не выслушивая упреков и ругани.

– Значит, вы собираетесь сказать ей, что вы англичанин?

– Да. Чем дольше я стану притворяться, что работаю на Францию, тем труднее потом мне будет оправдывать эту ложь. Пожалуйста, скажите правду графине Ревентлоу и передайте ей: я прошу прощения за то, что, прикрывшись чужим именем, воспользовался ее гостеприимством.

Дипломат кивнул:

– Я уверен, что графиня не станет держать на вас обиду. А потом, думаю, пока мы в Швеции, ваша жена успеет немного остынуть, и, когда вы вернетесь, она будет к вам более благожелательна, чем сразу после откровенной беседы.

Роджер, несколько успокоенный, улыбнулся, прощаясь с Элиотом, и сел писать письмо. Некоторое время он грыз кончик пера, трижды начинал заново и перечеркивал уже написанное и, наконец, написал вот что:

«Моя дорогая,

два обстоятельства заставляют меня чувствовать себя глубоко виноватым перед Вами. Прошу только об одном – как бы ни потрясло Вас все здесь сказанное, помните, что моя неискренность была связана лишь с мелкими жизненными обстоятельствами и ни в коем случае не подвергает сомнению мои чувства к Вам.

Во-первых, я должен признаться, что мое настоящее имя – Роджер Брук, и я – сын английского адмирала. Некогда мне довелось обучаться морскому делу, поэтому меня попросили во время поездки по северным столицам проследить за морской торговлей, которую ведут наши соперники, французы, в балтийских портах, и сообщить полученные сведения тем, кому они интересны.

Мне предложили совместить выполнение этого поручения с поездкой, которая изначально полагалась лишь познавательной, поскольку не так давно я провел несколько лет во Франции и, живя там, часто развлекался, выдавая себя за француза.

В этом качестве мне было проще выполнить задание, поэтому, когда я в апреле приехал в Копенгаген, британский посол, мистер Хью Элиот, представил меня при дворе как шевалье де Брюка, и под этим именем я побывал в Стокгольме и Петербурге.

Наверное, полюбив Вас, я должен был сразу же открыть Вам правду, но, поскольку мы тогда не собирались связывать себя узами брака, мне это не казалось обязательным. А наше бракосочетание совершилось при столь необычных обстоятельствах, что я не имел возможности рассказать вам все перед церемонией.

Конечно, я собирался поведать вам обо всем до того, как мы прибудем в Англию, но во время нашего путешествия я был столь счастлив, что постыдный и, надеюсь, необоснованный страх испортить нашу идиллию заставлял меня откладывать объяснение.

Но это, к сожалению, не все. Сегодня я сообщил собранные мной сведения мистеру Хью Элиоту, и он обязал меня исполнить еще одно поручение. Коротко говоря, я должен сегодня выехать в Стокгольм.

Человек, который повезет письмо, должен заслуживать полного доверия, а посол не может поручиться ни за кого из своих курьеров. Дело крайне срочное. Я умолял мистера Элиота не прерывать мой медовый месяц, но он только повторял, что, наверное, само Небо послало меня ему в столь тяжелый час, и я не смог отказаться.

Меня не будет всего неделю; мистер Элиот позаботится о том, чтобы в это время Вам не пришлось скучать. Я же посылаю Вам ключ от ящичка с деньгами и уверяю вас, что все это время буду ждать встречи с Вами.

Прошу Вас, любовь моя, отнестись к этому известию со всей терпимостью и добротой, на какую Вы бываете способны. Если же в Вашу душу закрадется хоть малейшее сомнение в моей верности Вам, молю, вспомните: ведь это по моему настоянию нас обвенчали в англиканской церкви в Петербурге. Клятвы, принесенные тогда, останутся среди драгоценнейших моих воспоминаний, и Вы можете быть спокойны – до конца дней своих я их не нарушу.

Ваш павший духом, но любящий муж

Дописав письмо, Роджер перечел его и остался вполне доволен. Он сожалел, что взамен одной лжи вынужден предложить Наталье другую, но это было неизбежно – ведь раскрыть всю правду означало рассказать и об участии мистера Питта, а эта тайна принадлежала уже не одному Роджеру. Роджер объяснил, почему он прикидывался французом, намекнув, что был секретным агентом, охотившимся за французскими секретами, надеясь, что Наталью это не слишком рассердит.

Надписав конверт и запечатав его, Роджер просидел в грустных раздумьях еще около четверти часа, пока не появился Хью Элиот.

– Ну, веселей! – воскликнул он, хлопнув Роджера по плечу. – Вам сейчас совсем не так плохо, как, похоже, бывало в России, и вообще все складывается превосходно. Я застал Ревентлоу дома, и, когда сказал графу, что хочу побыстрее попасть в Стокгольм, дабы испробовать себя в роли посредника и примирить воюющие страны, он охотно согласился одолжить мне яхту.

– А графиня? – спросил Роджер.

– Она – просто ангел, и я думаю, на нее можно положиться. Я сказал, что для успеха переговоров мне нужен надежный спутник, который мог бы исполнять обязанности секретаря или курьера, если понадобится. Как только я рассказал ей, что собираюсь разлучить вас с молодой женой, графиня сама предложила поселить на это время вашу супругу в своем доме. Она приказала заложить карету и сидит сейчас в гостиной. Отдайте письмо ей – она отвезет его в город, лично передаст миссис Брюк и утешит ее, если потребуется.

– Я очень вам благодарен, – немного оживившись, ответил Роджер и вышел поздороваться с графиней и поблагодарить ее за любезность.

Больше он ничего не мог сделать для Натальи и попытался забыть о ней, слушая краткий рассказ Хью Элиота о событиях в Копенгагене. В четыре часа они сели обедать, и за столом Роджер более подробно поведал обо всем, что с ним приключилось в Стокгольме и Санкт-Петербурге. В пять часов они были готовы ехать в порт. Поскольку Роджер отправлялся в путь в чем был – по счастью, шпага была при нем, – его спутнику пришлось уложить в саквояж несколько лишних рубашек и чулок.

Тем временем граф Ревентлоу передал капитану своей яхты письмо с приказом собрать экипаж и готовиться к отплытию; когда англичане появились в порту, яхта уже ждала их. К семи часам на борт доставили провизию, и они подняли якорь.

Вскоре после полуночи, уже за островом Борнхольм, их остановил военный корабль русско-датской эскадры, которая теперь бороздила просторы южной Балтики, а на следующее утро, когда они уже миновали Кальмар Зунд, им встретился шведский фрегат; в знак того, что на борту находится английский посол, яхта шла под британским флагом, и, как судну нейтральной страны, ей было позволено продолжать путь. Погода стояла холодная, но ясная, и небольшое суденышко уверенно продвигалось вперед, доставив Элиота и Роджера в Стокгольм утром в пятницу, всего лишь через сорок часов после отплытия из Копенгагена.

Положение было таково, что Густав, скорее всего, находился при войске, а не во дворце в Дроттингсхольме, поэтому, сойдя на берег, они, как предложил Роджер, сразу отправились к Пребендарию Нордену, чтобы узнать, где король.

Пребендарий был дома; их проводили в ту же комнату, уставленную шкафами с книгами, где Роджер вел столь памятную ему беседу со шведским королем. Изумление Нордена при виде мистера Элиота могло сравниться лишь с его радостью.

– Ваше превосходительство найдет нас в некотором затруднении. Но, даже если вы привезли дурные новости, горечь, вызванная ими, растает перед радостью видеть вас.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Элиот, – и надеюсь оправдать ваши надежды. Решив, что единственная возможность спасти Швецию – это немедленно начать переговоры с датчанами, я приехал предложить свои услуги в качестве посредника, если его величество изволит принять их.

– Его величество никогда не сомневался в добрых намерениях вашего превосходительства, – несколько смущенно ответил Пребендарий. – Но к несчастью, ваше правительство пока не выполнило тех обещаний, которые вы дали от его имени. Не стану скрывать: дела наши столь плачевны, что его величество совсем недавно раздумывал, не возобновить ли старую дружбу с Францией и не попросить ли короля Людовика устроить ему встречу с представителями враждебной нам страны.

– Его величеству решать, – отвечал Элиот. – Но, если бы ваш король поступил именно так, боюсь, у него были бы основания сожалеть об этом. Сейчас не время рассуждать о старой дружбе – ясно одно: оттягивать переговоры с Данией больше нельзя, иначе Швеции грозит окончательное поражение. Нет времени дожидаться услуг Версальского двора, когда я уже здесь, и, если на то будет воля его величества, мы можем начать действовать незамедлительно.

– Положение наше тяжелое, но не отчаянное, – возразил Норден.

– Боюсь, сэр, вы ошибаетесь, – вмешался Роджер и поведал о планах датчан напасть на Гетеборг.

Пребендарий слушал, и его лицо становилось все мрачнее и мрачнее.

– Когда датчане объявили о своих намерениях выполнить условия договора с Россией, мы приняли все необходимые меры, – пробормотал он. – Предполагалось, что датская армия пойдет через перевал Фридриксхольд. Наша крепость Квиструм сможет задержать их на некоторое время, но, как только она падет, провинция Нордмарк окажется открыта врагу. Естественно было предположить, что датчане двинутся на восток к столице, и его величество хотел выставить на их пути практически все имеющиеся силы. Так как у короля осталась только куч ка вооруженных крестьян, то и тогда нам бы пришлось нелегко. Но если датчане собираются брать Гетеборг, наше положение и впрямь отчаянное и ничто, кроме не медленной помощи вашего превосходительства, не сможет спасти страну.

Британский посол кивнул:

– Швеция сейчас совсем слаба, и датчане, еще не начав войны, знают, что они выиграли, так что будет не легко убедить их отказаться от плодов своей победы и пойти на соглашение. Но я попытаюсь и буду молиться, чтобы они промедлили с наступлением. Есть ли ка кие-нибудь войска между ними и Гетеборгом?

– Нет, только небольшой гарнизон в Уддевалла. Финская кампания почти полностью лишила страну армии, и до сих пор наши лучшие части остаются в Финляндии под командованием младшего брата его величества, герцога Остроготского. Но решительность и отвага короля помогли ему справиться с бедой. Не имея достаточного количества регулярных войск, он прибег к чрезвычайным мерам. Когда его блистательный предшественник, Густав Первый, оказался в подобном положении, он воззвал к шахтерам севера, призывая их сбросить датское ярмо, и эти простолюдины добились почти невозможного.

– Значит, его величество покинул Стокгольм, чтобы сделать нечто подобное? – спросил Роджер.

Пребендарий кивнул:

– Он начал с того, что заручился поддержкой столичных бюргеров, которым очень не понравилось то, что творится в армии. За короткое время мы собрали три сотни горожан, поклявшихся защищать родной город и королевский трон. Обезопасив тылы от возможного заговора аристократов, его величество спешно отправился в Дейл и сейчас объезжает шахты, выступая там с зажигательными речами, которые он мастер произносить. Судя по полученным сведениям, его усилия не были напрасны – сейчас он собрал несколько тысяч человек, с которыми надеется остановить датчан на пути к Стокгольму.

– Увы! – воскликнул Хью Элиот. – Боюсь, что эта отчаянная попытка ни к чему не приведет. Может, эти люди, защищающие свою родную землю, сумели бы сдержать врага, но, выбрав Гетеборг вместо Стокгольма, датчане обойдут его величество с фланга. Их главные силы пройдут в сотне миль к юго-востоку от него, и, пока король переведет свою плохо обученную армию через горы, самый богатый город Швеции окажется в руках врага. Надеюсь, вы знаете, где находится его величество, поскольку я теперь еще яснее понимаю, что мне нужно спешить.

– В последний раз я получал от него известия из Фалума. Уверен, король благословит ваш приезд, увидев, что не брошен на произвол судьбы теми, кто заверял его в своей дружбе. До Фалума сто сорок миль, но я отправлю курьера, чтобы на почтовых станциях приготовили свежих лошадей для вашей кареты.

Сказав это, Норден вышел. Вернувшись через несколько минут, он пригласил своих гостей в столовую, где на спешно накрытом столе стояли холодные закуски. Все знали, что постоялые дворы встречаются на шведских дорогах редко, и может пройти не один час, прежде чем удастся прилично пообедать, поэтому англичане поели с большим аппетитом, а Норден только крутил в руках какой-то фрукт.

Было около двух часов, когда они сошли вниз. На улице их дожидались карета, запряженная шестеркой лошадей, и эскорт из четырех гусар. Роджер и Элиот сели, закутались потеплее, помахали на прощанье встревоженному Пребендарию, и колеса кареты застучали по мощеной улице.

Поездка оказалась нелегкой. Лошади бежали быстрой рысью, а там, где дорога была ровной, и галопом, переходя на шаг, только когда приходилось подниматься в гору. Это, впрочем, случалось нечасто, поскольку первая половина пути пролегала по самой равнинной провинции Швеции и карета мчалась, равномерно покачиваясь и только изредка подскакивая на ухабах.

Дорога вилась по берегам озер и среди убранных полей, но с наступлением сумерек они въехали в более пустынные места – холмы попадались все чаще, а селения – реже. К ночи подъемы и спуски стали круче, но дорога здесь была ровнее, и путешественники могли даже подремать некоторое время в промежутках между ухабами.

На рассвете они снова спустились вниз, на равнину, а когда пересекли ее, оказались у озера, на северном берегу которого лежал Фалум. В семь часов утра они въехали в городок, усталые, но довольные тем, что одолели долгий и нелегкий путь всего за семнадцать часов, однако, к своему разочарованию, узнали, что спешили зря – Густав покинул городок три дня назад.

Собрав добровольцев, король отправил их на юго-запад, к Аннефорсу, и сам поскакал вперед. Поев и переменив лошадей, посол и Роджер последовали за ним и добрались до города к ночи. Но король по-прежнему опережал их на два дня – сказали, что сейчас он в пятидесяти милях к северо-западу, в Малунге.

Хью Элиот, хоть и был когда-то солдатом, крепким здоровьем не отличался, и сейчас его лихорадило, поэтому Роджер настоял, чтобы они переночевали в Аннефорсе. В Малунге, куда они попали следующим вечером, выяснилось, что Густав здесь вообще не был, и на следующее утро путешественники решили ехать в Шарлоттенбург, на границу, – скорее всего, именно там король разместит свой штаб, надеясь перехватить датскую армию.

Теперь путь двух англичан пролегал среди озер и холмов, так что дорога была извилистой и часто петляла; до пограничного города они добрались только вечером двадцать седьмого числа. Густава не оказалось и там, и они хотели уже ехать дальше на юг, но тут узнали, что двадцать шестого датчане начали боевые действия и теперь идут через перевал Фридрихсхольд, в тридцати милях от них. Судя по всему, шведские войска здесь не проходили, и англичане, повернув назад, заночевали в Шарлоттенбурге.

От усталости и мыслей о том, что война, которую он так надеялся предотвратить, все же началась, лихорадка Элиота усилилась, и Роджер уговорил его подождать в Шарлоттенбурге, пока не станет известно хоть что-то определенное. Ночью двадцать девятого курьер сообщил им, что Густав – в Карлштадте, на озере Винер, но, когда они уже собирались тронуться в путь, к ним подъехал какой-то офицер и заверил, что Густав на самом деле гораздо севернее, в Эдебеке. Как они потом узнали, их приняли за шпионов.

Усталые путники пересекли за два дня холмистую возвышенность только затем, чтобы узнать, что их опять обманули, а Густав со своим штабом действительно в Карлштадте. Дорога, пролегавшая в извилистом ущелье, тянувшемся на юг, вела прямо к озеру, и, выбиваясь из сил, чтобы застать короля, пока он опять не уехал, Роджер и Хью Элиот приехали в Карлштадт на рассвете третьего октября. Лагерь Густава располагался возле самого города: там, после одиннадцати дней изнурительного путешествия, англичане нашли наконец шведского короля.

Роджер, выйдя из кареты, чтобы размять затекшие ноги, был неприятно удивлен видом лагеря. Этот бивак выглядел совсем не так роскошно, как штаб Густава в Финляндии. На взгорке торчало десяток палаток, рядом у костерков группы людей, одетых в серое или черное, поедали скудный завтрак.

Часовых было немного, и с ними не потребовалось долго объясняться. Через две минуты англичан провели к королевскому шатру. Увидев их, Густав вскочил на ноги.

– Вот это сюрприз! – воскликнул он, раскрыв объятия Хью Элиоту. – Присутствие вашего превосходительства стоит батальона. А вы, мистер Брук, – обратился король к Роджеру, – всегда приносите мне добрые вести. Вы с мистером Элиотом, конечно, хотите сообщить, что британский флот наконец-то идет к нам на помощь?

Осторожно разубедив короля, они поведали ему горькую правду. Густав помрачнел.

– Я должен был догадаться еще вчера, – наконец сказал он, – когда узнал, что два дня назад датчане взяли Уддевалла. Полковник Транфельт двадцать девятого сентября предательски сдал Квиструм, и весь юго-восток теперь открыт датчанам, но я думал, что они направили колонну в Уддевалла только для того, чтобы укрепить свой фланг. Теперь ясно – город пал под натиском основных сил, идущих к Гетеборгу. Гетеборг – сокровищница Швеции, и, потеряв его, я потеряю и корону. Так что сейчас, господа, я нахожусь в том же положении, в каком был ваш Яков Второй, и, как и у него, у меня, кажется, нет выбора – придется провести свою старость, кормясь от щедрот Франции.

Больной и усталый Хью Элиот величественно выпрямился.

– Дайте мне вашу корону, сир, – воскликнул он уверенно, – и я верну вам ее, украшенную новыми бриллиантами.

– Что вы хотите сказать? – тихо спросил отчаявшийся король.

– Сир, – отвечал дипломат, бывший когда-то солдатом, – молю Бога, чтобы вам не пришлось покидать родину иначе, чем ради увеселения, но, если вы будете принуждены это сделать, выберите Англию. Я приехал сказать, чтобы ваше величество не полагались на дружеские заверения короля Людовика, если же возникнет нужда, вы сможете рассчитывать на поддержку Британии, Пруссии и Соединенных провинций.

Король ответил насмешливым взглядом.

– Много месяцев назад я так и сделал, и что получил в ответ?

– Дело не в том, что они сделали или не сделали, сир, а в том, что они могут и обязаны сделать – вот о чем следует сейчас думать. Франция настолько ослаблена внутренними неурядицами, что больше не в силах помогать вам, а Тройственный союз с каждым днем становится все крепче и серьезно озабочен судьбой вашего величества. Перед отъездом из Копенгагена я встречался с прусским посланником, графом фон Рода, и оказалось, что наши мнения совпадают. Граф заявил мне, что намеревается поехать в Берлин, чтобы убедить свое правительство оказать давление на Данию и заставить ее прекратить военные действия против вас. Мое правительство слишком далеко, и я не могу сделать то же самое, но, не имея четких распоряжений, я готов использовать престиж британской короны в интересах вашего величества, если вы того пожелаете.

– Как! Вы готовы прибегнуть к жестким мерам, чтобы заставить датчан объявить перемирие? – радостно воскликнул король.

– Во всяком случае, если ваше величество даст мне соответствующие полномочия, я могу начать переговоры с датским штабом.

– Тогда отправляйтесь, и да поможет вам Бог; перемирие даст мне возможность укрепить свое положение. Вы послужите благородному делу – это нападение датчан просто удар в спину. Я понятия не имел, что датчане связаны договором помогать Екатерине, если начнется война между Швецией и Россией. Более того, зять его королевского величества, Карл Гессен-Кассельский, который сейчас командует датской армией, приезжал в Швецию и, как почетный гость, осматривал мои южные провинции, а в Норвегии войска уже готовились выступить. Принцу и генералу не подобает шпионить, прикрываясь дружбой, – так ему и передайте.

Хью Элиот покачал головой:

– Боюсь, сир, все это хотя и весьма печально, но уже совершенно не важно теперь, когда надо добиться мира любой ценой. Сейчас имеет значение только то, насколько предан вам гарнизон Гетеборга, точнее даже, как расценивают это датчане. Если они считают, что город сдастся, как только прозвучит ультиматум, едва ли я сумею чего-то добиться, и ваш престиж у подданных будет навсегда потерян. Но если датчане готовятся к долгой осаде, их можно будет склонить к примирению, под угрозой того, что иначе они рискуют навлечь на себя гнев Британии и Пруссии.

– Ваше превосходительство правы! – Глаза Густава засверкали прежним огнем. – Пока вы ведете переговоры, Гетеборг надо удерживать любой ценой. Я разместил штаб здесь, чтобы своим присутствием вдохновлять моих храбрых волонтеров, но в городе стоят еще два полка, их-то я и отправлю немедленно на помощь гарнизону Гетеборга.

– Но до Гетеборга сто семьдесят миль, – решился заметить Роджер. – Если датчане взяли Уддевалла три дня назад, их авангард, наверное, уже подходит к предместьям города. Надеюсь, командующий гарнизоном там храбр и верен вашему величеству, потому что иначе он, поддавшись панике, может сдаться раньше, чем подойдет подкрепление.

Густав бросил на него понимающий взгляд.

– Боюсь, ваши опасения обоснованны, мистер Брук. Я не ожидал, что городу может грозить опасность, и оставил там горстку солдат, под командой генерала Дюретца, который никогда не считался героем.

– Тогда остается только одно! – вскричал Хью Элиот; его глаза лихорадочно блестели. – Ваше величество, вы должны немедленно сесть на коня и скакать на юг, чтобы самому возглавить защитников Гетеборга, – вы воодушевите солдат и спасете не только город, но и свою корону.

– Постойте! – вмешался Роджер, подозревая, что любовь Хью Элиота к театральным эффектам завела его слишком далеко. – Южный берег озера уже в руках врага. Его величество могут схватить их конные патрули и тогда…

Но пылкий Густав уже загорелся идеей дипломата и быстро ответил:

– Лучше пусть меня схватят, когда я попытаюсь со хранить корону, чем сидеть и ждать, что ее сорвут у меня с головы. Я прошу ваше превосходительство скорее ехать в Уддевалла, или где там сейчас датский штаб, и сделать все, чтобы заключить перемирие, а я по восточному берегу отправлюсь в Гетеборг и попробую защитить его. – Он немного помолчал, и на его лице мелькнуло хитрое выражение. – Но волонтеры не должны догадаться, что я их оставил, иначе они разойдутся по домам. Сейчас мы поскачем в город, и там я сделаю вид, что мне нездоровится. Это объяснит им мое отсутствие до тех пор, пока они не будут готовы выступить на юг. Тогда им скажут, что я уехал накануне и жду, когда они меня догонят. Чем меньше людей знает о наших планах, тем меньше опасность предательства, поэтому я расскажу все только генералу Армфельдту. У меня здесь так мало офицеров, что я не смогу взять с собой никого, но это и к лучшему – ничье неожиданное исчезновение не вызовет пересудов и не будет связано с моим.

И снова здравый смысл заставил Роджера вмешаться:

– Может быть, ваше величество переменит это решение? Отправляться одному очень опасно – мало ли что может случиться по дороге.

Король похлопал Роджера по плечу:

– Если вы так беспокоитесь о моей безопасности, шевалье, я буду рад принять вашу помощь. Я даже попрошу вас об этом – вдруг в Гетеборге я попаду в окружение, вы будете незаменимы. Мне понадобится сноситься с мистером Элиотом, а вы, как гражданин нейтрального государства, сможете пересекать линию фронта.

– Его величество прав, мистер Брук, – прибавил Элиот. – Присутствие английского подданного, имеющего возможность свободно переходить из лагеря в лагерь, будет бесценным благом для всех нас.

Но Роджер и без этого добавления уже поклонился в знак согласия.

– Я с радостью отправлюсь с вами, сир, – сказал он. – Мало кому еще доводилось сопровождать короля в столь опасном деле. Я – в полном распоряжении вашего величества.

– Тогда едем! – вскричал король. – Сначала в город. За этими беседами я совсем позабыл о своих обязанностях хозяина. Вы провели ночь в дороге и теперь нуждаетесь в отдыхе. Боюсь, однако, ваш отдых будет недолгим – мы двинемся в путь, как только я отдам распоряжения Армфельдту и он приготовит все к нашему отъезду.

Карета, в которой Элиот и Роджер приехали из Стокгольма, все еще стояла неподалеку; в ней они втроем добрались до маленького городка и остановились у дверей ратуши, где теперь размещался штаб шведской армии.

Король отвел своих гостей к графу Угласу, одному из своих немногих доверенных лиц. Граф сам принес им вина и холодного мяса, а потом, когда они поели, отвел в комнату, которую делил с другим офицером. Элиот и Роджер улеглись на складные кровати. Ночью им удалось немного поспать, но все равно они были очень благодарны за предоставленный отдых и вскоре задремали.

Через час Углас вернулся и разбудил путешественников – им показалось, что они только-только сомкнули веки. Граф отвел их на задний двор, где уже ждала карета, запряженная свежими лошадьми. Окна ее были плотно занавешены, и, забравшись внутрь, англичане увидели Густава, одетого в полевую форму лейтенанта Йемландской пехоты, устроившегося на сиденье. Как только они уселись, карета тронулась.

– Сожалею, мистер Элиот, что вынужден воспользоваться вашей каретой, – сказал Густав, – но я уже от правил гвардию и Йемландский полк в Гетеборг. За деревней Скатткарр нас с мистером Бруком ждут лошади, вы довезете нас туда и повернете на запад.

По дороге они говорили об опасностях, которые могли подстерегать короля, и о дипломатической миссии британского посла. Наконец карета остановилась; они вышли и увидели, что неподалеку на опушке соснового леса два всадника держат шесть лошадей.

– Это мой кучер и телохранитель, – сказал Густав Роджеру. – Какое-то время они поедут с нами и поведут лошадей, на которых мы пересядем, когда наши устанут.

Прощание было кратким, и вскоре небольшая кавалькада помчалась прочь, а Хью Элиот еще раз помахал им вслед из окошка кареты.

Первая часть пути пролегала по северо-восточному краю озера к Кристинехамну, расположенному в двадцати пяти милях от того места, где они расстались с Хью Элиотом. Роджер скоро понял, что Густав не намерен беречь лошадей, и через пятнадцать миль те уже едва держались на ногах. Путники спешились, пересели на свежих лошадей и помчались дальше.

Из Карлштадта они выехали, когда часы били девять, а в четверть одиннадцатого за поворотом показался Кристинехамн. Лошади были превосходны, но и они устали, и теперь всадникам приходилось через каждую милю пускать их шагом, чтобы дать несчастным животным хоть небольшой отдых.

Около полудня вдали показалась деревня, король сказал, что это Оттербакен, и прибавил, что надеется сменить там лошадей. Он нетерпеливо пришпорил измученного коня, Роджер последовал его примеру. Когда они остановились на центральной площади, обе лошади тяжело дышали.

Оставив их, Густав, бледный и взмокший, пошатываясь, направился к почтовой станции, забарабанил ручкой хлыста в дверь и потребовал лошадей.

Услышав нетерпеливые призывы, появился смотритель – он не узнал короля, но, напуганный проклятиями и взбодренный видом золотых монет, которые Густав швырнул на землю, быстро вывел из конюшни двух самых лучших коней.

Они мчались еще полтора часа, теперь уже качаясь в седлах, и когда в половине второго приехали в Мариштадт, даже Густав сказал, что устал и должен отдохнуть прежде, чем ехать дальше.

На постоялом дворе король потребовал постель, еду и к трем часам – свежих лошадей. Его снова не узнали, и после того, как путники съели по куску колбасы, запив ее пивом, их проводили в комнату, где стояла двуспальная кровать. Повалившись на нее, Густав настоял, чтобы Роджер лег рядом.

Проснувшись, путешественники обнаружили, что идет дождь, но они накинули плащи и в начале четвертого отправились дальше. Дорога, свернув в сторону от озера, вилась по взгорьям, и только без четверти пять они прибыли в Скара, где еще раз сменили лошадей.

После Скара начинался крутой спуск, дальше дорога пролегала по прибрежной равнине. Однако, несмотря на отдых, путники уже не могли продвигаться вперед с прежней скоростью, поэтому, когда они добрались до Вара, шел уже седьмой час и начинало смеркаться.

Оставалась еще треть пути, но они очень устали, и Роджеру было ясно, что они не смогут доехать до места, не отдохнув хорошенько и не переодевшись. Он сам, хотя был моложе и сильнее короля, чувствовал себя совершенно измученным и опасался, что они по дороге просто свалятся от усталости с коней.

В Вара станционный смотритель, увидев, что путники совсем без сил, уговорил их переночевать у него и настоял, чтобы они выпили красного вина. В шведской провинции вино считалось редкостью и стоило очень дорого, поэтому Густава до глубины души тронула такая щедрость, и он, не раскрывая инкогнито, пообещал, что, если там, куда они спешат, им будет сопутствовать удача, он отблагодарит хозяина за гостеприимство.

Взбодренные вином и двадцатиминутным отдыхом, они отправились дальше. Была уже совсем ночь, но дождь прекратился, и над дорогой, бежавшей среди темных лесов, синела полоска звездного неба над головой. Теперь на пути до Гетеборга оставалась лишь одна деревня и одна почтовая станция.

Густав, пригнувшись к шее коня, несся как одержимый. Роджер не чуял ни рук, ни ног, но, стиснув зубы, погонял лошадь, чтобы не отставать от короля. В половине девятого, взобравшись на небольшой холм, они остановились у дверей небольшого деревянного домика, надеясь в последний раз получить подставу.

К их негодованию, смотритель сказал, что конюшня пуста – датская кавалерия реквизировала вчера всех лошадей.

Это была плохая новость – не только потому, что их собственные кони едва стояли на ногах после двадцатимильной скачки, но и потому, что теперь возникла серьезная опасность встретить вражеский объезд.

Но Густава было не остановить, и, тронув с места усталых лошадей, они двинулись вниз по склону.

Путь становился все тяжелее. Бедные лошади едва шли, но их вынуждали бежать рысью, хотя всадникам самим с трудом удавалось удержаться в седлах всякий раз, когда они пришпоривали измученных животных. Нелегко было заставлять коней идти, кроме того, приходилось быть все время настороже из-за угрозы встречи с вражескими объездами.

Вышла луна и немного помогла им, осветив дорогу, – дважды они поспешно прятались в лесу, завидев вдали всадников.

Наконец, взобравшись шагом на вершину холма, они увидели цель своего путешествия. Внизу, не далее чем в трех милях, в лунном свете вырисовывались крыши и шпили Гетеборга, а за ними блестело море.

С радостным криком Густав пришпорил лошадь, и она усталой рысью пустилась вниз по пологому склону. Роджер тоже заставил своего коня сделать последнее усилие, и через полмили дорога вывела их на равнину.

Вдруг лошадь Густава остановилась так резко, что он едва не перелетел через ее голову; она постояла, пошатываясь, упала и, перекатившись через спину, замерла посреди дороги.

Густав успел отскочить и теперь, стоя над павшим конем, страшно ругался. Роджер проехал еще несколько ярдов и, натянув поводья, спешился.

– Возьмите мою лошадь, сир! – воскликнул он, боясь, что короля могут захватить в плен. – Цель близка. Лошадь довезет вас, если вы не будете ее погонять. Прошу вас, садитесь, а я дойду пешком.

Король, поблагодарив его, вскочил в седло и поехал к городу.

Утомленно вздохнув, Роджер проводил короля взглядом и, хотя луну затянули тучи и опять начался дождь, присел отдохнуть у дороги. Его задача была выполнена – больше он ничем не мог помочь Густаву, а в город, судя по всему, можно не спешить. Даже если появится датский объезд, вряд ли солдаты станут останавливаться ради одинокого путника-англичанина.

С полчаса просидел Роджер под дождем. Он очень устал, но пережитые опасности так взбудоражили его, что спать не хотелось. Когда из города донеслись удары колокола, отбивающего одиннадцать часов, Роджер рассудил, что король, если только не попал в плен и если его лошадь не пала, должно быть, уже в городе. Он встал, потянулся, стряхнул с плаща капли дождя и побрел в Гетеборг.

По дороге Роджер никого не встретил и примерно через час подошел к городским воротам, которые оказались закрыты. Он был похож на промокшую крысу, да и чувствовал себя примерно так же.

На его крики вскоре откликнулись стражники, стоявшие на стене; один из них с громким смехом сказал по-немецки кому-то из своих приятелей:

– Сегодня уже приходил один, который заявил, что он – король, спорим, этот сейчас скажет, что он – кронпринц?

Когда Роджер назвал себя и заявил, что сопровождал короля почти всю дорогу, часовые перестали веселиться. Они не поверили Густаву, явившемуся в форме младшего офицера и без сопровождения и убеждавшему их, что он их король, и целый час держали его у ворот, осыпая насмешками. Впустили его совсем недавно и сейчас допрашивали в караулке.

Поскольку рассказ Роджера полностью совпадал с тем, что им поведал Густав, молодого человека впустили, не задавая лишних вопросов, и он присоединился к разъяренному монарху, которого под конвоем вели в ратушу.

По городу распространился слух, что появился неизвестный, который выдает себя за короля, – повсюду зажигались огни, люди выбегали из домов, чтобы увидеть его своими глазами. Пленники и конвой не успели уйти далеко от ворот, как навстречу им из толпы выбежал человек и, пав к ногам Густава, во всеуслышание заявил, что узнал его, что это действительно их король и что теперь король спасет их всех от гибели.

Радость народа была неописуема. Раздались восторженные крики, люди окружили Густава, стремясь поцеловать ему руку или хотя бы просто дотронуться до одежды, и король, тут же забыв об усталости и гневе, охотно вошел в любимую роль отца и повелителя. С большим трудом уговорил он горожан позволить ему продолжить путь, и, наконец, сотни людей с факелами выстроились в длинную процессию и проводили его к дому губернатора.

Старый генерал Дюретц был удивлен и смущен неожиданным появлением сюзерена и, ломая руки, заявил, что зря король приехал – город неизбежно падет.

– Вы ошибаетесь, генерал! – с негодованием отвечал король. – Я затем и приехал, чтобы спасти Гетеборг. Теперь мне нужны постели – для меня и господина, который любезно согласился сопровождать меня. Удовольствие беседовать с вами я, если позволите, предпочел бы отложить до завтрашнего утра.

Здесь выяснилось, что в доме не осталось ни мебели, ни посуды, – накануне генерал, запуганный датчанами, приказал вывезти все. Тогда из толпы вышел некий английский торговец и покорнейше просил короля остановиться в его доме, который оказался совсем рядом; Роджер вместе с Густавом последовали за гостеприимным хозяином, повалились на кучи покрывал перед камином и уснули, крайне измученные.

Это знаменитое путешествие король совершил третьего октября, но, несмотря на столь тяжелое испытание, четвертого утром он поднялся еще до рассвета и послал за высшими чинами города, которым и объявил свое решение защищать Гетеборг до последней капли крови.

Генерал Дюретц пал перед ним на колени и молил его отказаться от этой мысли. Пытаясь прикрыть свой позор, а может быть, и по искреннему убеждению, губернатор настаивал на том, что город защитить невозможно. Он говорил, что уже накануне Гетеборг был окружен с трех сторон, значит, через несколько часов он окажется в кольце, и, по сведениям разведки, к полудню надо ожидать требования о сдаче. Если ответить отказом, последует кровавая резня и его величеству будет угрожать смертельная опасность.

Густав молча выслушал его.

– Я запомню ваши слова, генерал, – тихо произнес он, – и вы очень обяжете меня, если немедленно подадите в отставку. Вы свободны, сударь, и можете идти собирать вещи.

Король назначил графа Джона Спарра новым губернатором и объявил присутствующим членам городского совета и офицерам, что если Гетеберг удастся удерживать хотя бы несколько дней, на помощь подойдет армия северян-шахтеров, после чего прибавил: он надеется, что, если не дать врагу легкой победы, Британия и Пруссия успеют вмешаться прежде, чем станет слишком поздно.

Очарованные его красноречием и взбодренные его отвагой, слушатели поклялись сделать все, что в их силах, и разошлись, чтобы вплотную заняться обороной города.

Потом король осмотрел оборонительные сооружения, и Роджер, который сопровождал его, вскоре понял, что генерал Дюретц имел все основания считать, что город удержать невозможно. Крупнейшая крепость Швеции пребывала в полнейшем запустении; деревянные орудийные платформы прогнили настолько, что не выдержали бы веса пушек.

Уже стало ясно, что решение Густава поспешить в Гетеборг оказалось единственно верным, – иначе город сдался бы без единого выстрела, но к концу осмотра Роджер начал опасаться, что этот подвиг не будет иметь никакого смысла, если датчане хотя бы попытаются взять город.

Тем не менее принимались все возможные меры и все горожане охотно возводили земляные укрепления и чинили орудийные платформы.

В полдень подтвердились донесения разведки генерала Дюретца – прибыл герольд от принца Гессен-Кассельского и привез губернатору письмо с требованием безоговорочной сдачи Гетеборга. К изумлению герольда, его отвели не к губернатору, а к шведскому королю, который ответил резким отказом.

Жребий был брошен, и атаки следовало ждать, как только датский командующий построит свои войска. В тот вечер, беседуя с Роджером, Густав признался: хотя его появление и придало людям бодрости и сил, он опасался, что город не выдержит серьезного штурма и вся их надежда теперь только на мистера Элиота.

Весь следующий день они трудились над укреплениями, а поздно вечером, когда люди уже собирались идти спать, появился британский посол. Он выглядел усталым и больным и привез дурные вести. Он добрался до Уддевалла, где размещался штаб датской армии, поздно вечером четвертого октября, но обнаружил, что ни принца Чарльза, ни молодого кронпринца там нет – они вели войска. Тогда он отправил датскому главнокомандующему два письма, предлагая объявить перемирие и открыть переговоры, которые могли бы предотвратить раскол Европы на два лагеря. Ни на одно из них принц Чарльз не ответил.

– Итак, сир, – заключил британский посол, – я не смог послужить вам как дипломат, поэтому приехал предложить вам свои услуги в качестве простого солдата. В молодости мне доводилось воевать, я кое-что понимаю в артиллерии, и, если моя страна медлит, не желая выполнять свои обязательства, я, в конце концов, могу поступить как считаю нужным.

Густав обнял его, воскликнув, что никто не смог бы сделать большего и он принимает предложение с глубокой благодарностью.

На следующее утро Элиот, все еще страдая от лихорадки, включился в общую работу. В гавани стояло несколько британских кораблей, и посол, взяв с собой Роджера, собрал экипажи и обратился к ним с речью. Он сказал офицерам и матросам, что Британия обязалась помочь Швеции, подвергшейся неоправданной агрессии, и призвал их присоединиться к защитникам города, чтобы выполнить обещания, данные их страной. Все до одного согласились, а так как на каждом судне были пушки, среди моряков оказалось немало хороших артиллеристов. Под руководством посла британские моряки сняли орудия с кораблей и, протащив их по улицам города, принялись устанавливать там, где они вскоре могли бы пригодиться.

Однако, видя эти наспех сделанные укрепления, Хью Элиот согласился с Роджером, что удержать город едва ли удастся. Увиденное утром привело его в мрачное расположение духа – он не верил, что Густав сможет победить в битве с датчанами и после падения города избежать плена. В полдень, встретив короля, Элиот сказал ему, что решил написать принцу Чарльзу третье письмо и последний раз попытаться склонить Данию к переговорам.

Письмо было написано и отправлено в Уддевалла с курьером сразу после полудня, затем все снова яростно принялись за работу, ожидая, что принесет им ночь.

В полночь вернулся курьер с ответом, который гласил, что, пока датские войска готовятся к наступлению, принц Чарльз может дать аудиенцию британскому послу.

Радость Густава не имела границ. Все же они понимали, что их жизнь и свобода по-прежнему висят на волоске, и гадали, чем закончится встреча.

Утром седьмого числа, на рассвете, мистер Элиот отправился в Уддевалла, взяв с собой Роджера как доверенного курьера, но когда молодой человек поздно вечером вернулся в Гетеборг, он мог сообщить только, что переговоры продолжаются. С шести утра до часу дня он проехал с Хью Элиотом шестьдесят миль в его карете, а с четырех дня до десяти вечера совершил обратное путешествие верхом и снова повалился в кровать в полном изнеможении.

В восемь утра следующего дня он опять пустился в путь, чтобы узнать, не появилась ли надежда отвратить от встревоженного города грозящую ему опасность, но в Уддевалла Хью Элиот не мог ему сказать ничего определенного, и следующую ночь Роджер провел в датском лагере.

Утром девятого октября встреча продолжалась и, прервав переговоры уже после полудня, британский посол сказал Роджеру с усталой улыбкой:

– Половина – лучше, чем ничего. Мне удалось уговорить датчан предоставить королю Густаву восьмидневное перемирие. Вы заслужили право привезти ему эту добрую весть, так что езжайте и расскажите. Я чувствую себя совсем плохо, поэтому доберусь в карете.

Роджер сразу отправился в путь и к пяти часам был в Гетеборге. Густав не мог скрыть своей радости и спросил, как ему вознаградить Роджера. Тот рассказал, что был вынужден избавиться от звезды и ленты, когда оказался в подземелье Шлиссельбурга.

– Я сделаю вас кавалером ордена, – воскликнул ко роль, – никто более вас не заслужил этого звания! – и вручил Роджеру свою собственную звезду, украшенную бриллиантами.

В десять часов приехал Хью Элиот и сообщил королю подробности договора. По выполнении самых скромных требований датчане были готовы прекратить военные действия и отвести армию в Норвегию.

Густав был в восторге и едва мог найти слова, чтобы выразить свою признательность, но дипломат предостерег его – ничего еще не решено наверняка, и датчане лишь на время согласились прекратить войну. Уставшие, но в добром расположении духа, Густав и его приближенные отправились спать.

Хью Элиот и Роджер ночевали вместе в доме английского торговца.

– Скажите, сэр! – обратился к Элиоту Роджер, когда они вошли в отведенную им комнату. – Как вам уда лось совершить это чудо?

Посол упал на кровать. Его худое лицо пылало, глаза лихорадочно блестели.

– От вас мне нечего скрывать, – ответил он, – вы знаете почти все. Я не мог допустить, чтобы этот вели кий город и его жители стали добычей жестоких завоевателей. На свой страх и риск я взял с датчанами жесткий тон и пригрозил, что все их королевство будет уничтожено, если они тотчас не прекратят вторжение в Швецию и не выведут войска.

– Бог мой! – ахнул Роджер. – Без каких бы то ни было распоряжений Уайтхолла?

– Я солгал им, что получил новые распоряжения, – признал Хью Элиот, слабо улыбнувшись. – В третьем письме к Чарльзу я написал вот что: «Вполне возможно, что Пруссия и Англия уже объявили Дании войну, но если ваше высочество прислушается к моим предложениям, я тут же отправлю курьеров, чтобы остановить вторжение прусской армии в Голштинию и задержать отплытие нашего флота». Это-то и подействовало. Потом я продолжал разрабатывать эту версию и почти убедил командующего, что лучше отказаться от легкой победы, чем пасть жертвою гнева двух могущественных держав, которые готовы нанести удар в любую минуту.

– Я восхищаюсь вами и боюсь за вас, – воскликнул Роджер. – Если обман будет раскрыт, что тогда? И что вы станете делать, если наше правительство откажется от ультиматума, который вы выдвинули от его имени?

– Моя судьба мне безразлична, – ответил Хью Элиот. – Но честь Англии и спасение храброго шведского короля значат для меня очень много. И вас, мой юный друг, это тоже касается. Перемирие, которого я добился для Густава, продлится всего восемь дней, считая с сегодняшней полуночи. Если в течение недели датчане не получат подтверждения, что Пруссия объявила мобилизацию для нападения на Данию с юга и что британский флот собирается выступить против Дании, все поймут, что я блефовал, и наша игра будет проиграна. – Он замолчал, откашлялся и продолжал: – Что касается Пруссии, тут мы ничего не можем поделать. Перед моим отъездом из Копенгагена граф фон Рода пообещал сделать все возможное и невозможное, дабы убедить короля Фридриха Вильгельма отправить армию к датской границе. Его поддержит мистер Эварт, наш посол в Берлине, который так много потрудился для образования Тройственного союза, а также наш хороший друг, премьер-министр фон Герцберг, но решится ли король начать из-за Швеции войну с Данией, никто сказать не может. Поэтому нам следует забыть о Пруссии и надеяться только на то, чего мы можем добиться сами. Нужно приложить все усилия, чтобы донести до лорда Кармартена и мистера Питта, насколько необходимо сейчас немедленно снарядить флот. Только вы можете поведать им о нашем отчаянном положении. Так что завтра на рассвете вы должны сесть на корабль – самый быстрый из тех, что стоят сейчас в порту, – и отправиться в Англию.

– Но… – начал Роджер.

– Я знаю. – Посол нетерпеливо отмахнулся. – Вы опять вспомнили о том, что у вас в Копенгагене жена. Ну и что? Вы сами мне сказали, что женились на ней по принуждению.

– Даже если так, – быстро ответил Роджер, – все же я принес обет в англиканской церкви. Она любит меня, и я готов выполнить свои обязательства.

– Кто вам мешает? Не я ведь, – устало пожал плечами посол. – Она осталась в хорошем обществе. Неужели возможность спасти десять тысяч шведских жен и дев от поругания грубой датской солдатней не стоит ее мелких обид?

Роджер подумал о Наталье Андреевне. Она жила одна в чужой стране, как в ссылке. Он увез ее из России и без предупреждения бросил в Дании. Он даже не рассказал ей о своей семье и положении в обществе, хотя и должен был это сделать. Он пообещал, что вернется к ней через неделю, но со дня их разлуки в разгар медового месяца прошло уже семнадцать дней. Теперь же его снова призывали оставить ее неизвестно на сколько среди чужих людей, и Роджер даже не мог сообщить ей, что отплывает в Англию по срочному делу и обязательно вернется к ней – когда-нибудь, когда в его услугах, наконец, перестанут нуждаться. Наталья обидится на такое обхождение, и гармония, которая только-только начала складываться в их браке, пусть и вынужденном, рухнет.

Но разве он мог не выполнить просьбу Хью Элиота? От этого зависело так много! Решались судьбы народов, на карту были поставлены жизни десятков тысяч людей и честь его родной страны.

– Ну что ж, – вздохнул Роджер. – Я напишу ей еще одно письмо и попытаюсь как-то объяснить свою задержку. Могу ли я надеяться, что вы перешлете ей письмо сразу же и позаботитесь, чтобы, пока меня нет, она не нуждалась в деньгах?

– Конечно, до вашего возвращения я сам буду заботиться о миссис Брюк. Я тоже напишу письмо, которое вы отвезете лорду Кармартену. Давайте покончим с делами сейчас, пока лихорадка не совсем одолела меня.

В центре комнаты стоял стол, на котором нашлись перья, чернила и бумага, и они, сев друг напротив друга, принялись писать.

Роджер вдруг с каким-то мрачным весельем подумал о том, что объяснение, данное в первом письме Наталье Андреевне, оказалось недалеко от истины, и мало что можно было к этому добавить, разве что сказать, что мистеру Элиоту, который по-прежнему никому не мог довериться, потребовалось срочно отвезти корреспонденцию в Англию. Он, как мог, подсластил горькую пилюлю, заверив жену в своих самых горячих чувствах, вполне честно прибавил, что едет не по своей воле, и пообещал, что вернется, как только сможет.

Закончив, они запечатали письма и обменялись конвертами, затем задули свечи и, сняв только шейные платки, легли спать одетыми.

Утром Роджер покинул короля Густава, который подарил ему свой миниатюрный портрет, украшенный бриллиантами, и заявил, что отныне мистер Брук – всегда желанный гость при шведском дворе. Потом Роджер вместе с Хью Элиотом отправился в порт.

В Стокгольме он сошел с «Белой розы», имея только шпагу на боку, пистолеты же вместе со всеми прочими вещами остались в гостинице у Натальи Андреевны, так что по пути ему пришлось купить мыло, полотенце и две перемены белья.

Роджеру важно было добраться до Англии как можно скорее, поэтому Элиот выбрал для него большой парусник, «Бонни Брайд», из Лита. Капитан Хэмиш Макдугал сначала возражал против того, чтобы его корабль использовался для нужд правительства, заявляя, что у него на борту груз, который надо везти в родной порт. Но британский посол не слушал возражений, и капитан скрепя сердце начал готовиться к переходу в Лондон.

Несмотря на проблемы в семейной жизни, свалившиеся на Роджера из-за Элиота, молодой человек не мог не восхищаться дипломатом, а тяжелые дни, которые им довелось пережить вместе, сделали их друзьями, и они прощались с искренним сожалением.

Боцман и его помощник сошли на берег, чтобы созвать экипаж, и отправили матросов забирать корабельную пушку, которую они сами отвезли на берег три дня назад. На борт подняли свежее мясо и овощи, и через четыре часа после того, как Роджер прибыл на корабль, «Бонни Брайд» вышел в море.

Роджер надеялся, что парусник с такой оснасткой доставит его в Лондон за три-четыре дня, но вышло по-иному. В первую же ночь, на выходе из Скагер-Рак, они попали в мертвый штиль и стояли на месте несколько часов, а потом на корабль обрушился шторм невиданной силы.

Двое суток капитан Макдугал боролся с бурей с отвагой и упорством, свойственными его народу, но на второй день корабль потерял фок-мачту, причем огромная волна ударила ею в борт судна, сильно его повредив.

Роджер сравнительно неплохо переносил качку, но шторм – это совсем другое дело, и не один час он пролежал у себя в каюте, мучимый морской болезнью, не зная, что происходит наверху.

На третье утро ветер немного поутих, и Роджер поднялся на палубу. Он понимал, что ненастье сильно задержало их, но все же надеялся, что сейчас они идут на юг вдоль восточного побережья Англии и он сможет, наконец, увидеть родную землю. Однако, к своему разочарованию, Роджер не видел ничего, кроме высоко вздымавшихся серо-зеленых волн, а капитан Макдугал сказал, что они сбились с курса и находятся сейчас где-то у берегов Норвегии.

Но худшее было еще впереди. В полдень капитану удалось определить положение корабля по солнцу, и, выяснив примерные координаты – 62 градуса северной широты и 3 градуса восточной долготы, – он решил зайти в Берген для срочного ремонта.

Напрасно Роджер твердил о важности дела, напрасно ругался, молил и угрожал. Капитан наотрез отказался подвергать опасности корабль и экипаж, оставаясь в море дольше, чем необходимо, и сразу отверг предложение встать на ремонт в одном из портов Шотландии. Ранним утром в субботу четырнадцатого октября «Бонни Брайд» с трудом добрался до Бергена. Роджер надеялся, что сможет найти корабль, который бы через день-два уходил в Англию, но ему опять не повезло, отправляться же по суше через горы Христиании на юг тоже казалось не самой лучшей мыслью, и молодой человек решил остаться и подождать пять-шесть дней до окончания ремонта.

Кутаясь от холода в плащ, большую часть времени он проводил, с нетерпением наблюдая за работами в доке, но, чтобы «Бонни Брайд» мог снова без опаски выйти в море, понадобилось целых шесть дней, и лишь в субботу двадцать первого октября корабль отплыл из этого унылого норвежского порта.

Погода была приличная, и поздно ночью двадцать четвертого они уже входили в устье Темзы. На рассвете во вторник Роджер сошел на берег в Грейвсэнде и в первом же дилижансе поспешил в Лондон. В столице он сразу отправился на Даунинг-стрит и попросил доложить о его приходе премьер-министру.

Ему пришлось ждать минут двадцать; все это время, как и последние десять дней, он был погружен в мрачные раздумья об ужасных последствиях своей задержки. Путешествие, которое он собирался проделать за четыре дня, заняло две недели. Срок восьмидневного перемирия, вырванного Хью Элиотом у датчан, истекал семнадцатого числа, а сегодня было уже двадцать пятое. Если не случилось нечто непредвиденное, Гетеборг сейчас уже лежит в руинах, а Густав погиб, взят в плен или бежал, лишившись короны и трона.

Это была первая крупная неудача Роджера, и он, хотя и знал, что его вины здесь нет, все же не мог отделаться от мысли, что предал друзей, которые так полагались на него в Швеции.

Наконец слуга проводил его наверх, к мистеру Питту, который, сидя в халате, пил кофе. Роджер сразу перешел к делу и отдал письмо.

– Это от мистера Хью Элиота, сэр, – сказал он. – Оно должно было попасть к вам десять дней назад, но меня задержал шторм. Письмо адресовано милорду Кармартену, но, если еще не поздно, каждая секунда на счету, и поэтому я хочу сразу показать его вам.

– Вы правы, – любезно ответил мистер Питт, глянув на Роджера. – Садитесь и налейте себе кофе, пока я читаю.

Роджер так и сделал, бросая время от времени осторожные взгляды на премьер-министра, который, как ему показалось, выглядел постаревшим и уставшим. Мистер Питт читал, и на его лице проступало выражение какой-то отстраненной беспомощности. Прочитав, он отбросил письмо в сторону таким жестом, словно это был ненужный бульварный листок.

– Я вчера получил свежие новости из Дании, – сказал он каким-то бесцветным голосом. – Перемирие продлили еще на месяц.

– Слава Богу! – воскликнул Роджер. – Значит, я все-таки не опоздал!

Премьер-министр пожал плечами.

– Может быть, мистер Брук, вас утешит то, что, даже если бы вы привезли письмо десять дней назад, ничего бы не изменилось.

– Вы хотите сказать, сэр, что уже отправили флот?

– Нет, и не собираюсь.

– Что вы говорите! – воскликнул Роджер, вскочив на ноги. – Но ведь Британия давала обещание. И теперь вы ведете себя непорядочно! Вы должны отправить помощь, обещанную королю Густаву.

– Не бросайтесь такими словами, мистер Брук, – нахмурился премьер-министр.

– Если уж на то пошло, вы сами просили меня высказывать свое мнение, – ответил Роджер.

– Да, верно, – согласился премьер-министр. – И, пожалуй, это я должен просить у вас прощения. Однако то, что вы предлагаете, невозможно. Мистер Элиот действовал на редкость умно и смело, но он не исполнил данные ему указания, и я не могу подтвердить его заявления. Не могу я и выслать флот, потому что больше не имею на это полномочий.

– Почему? – воскликнул Роджер, в изумлении глядя на него. – Что, кабинет подал в отставку?

Несчастный Питт устало пожал плечами:

– Нет, хотя в последнее время мне очень этого хотелось. Я всего лишь первый министр короля и не смог бы занимать эту должность последние пять лет, если бы его величество не ободрял и не поддерживал меня все время. Если я начну действовать без ведома и одобрения короля, принцы и оппозиция не дадут мне прохода. Так что в нынешней ситуации сделать шаг, который мог бы вовлечь Британию в войну, с моей стороны совершенно немыслимо.

– Неужели король умер?

– Нет, но три дня назад доктора его величества официально объявили кабинету министров, что король безумен.