Роджер без сил опустился на край кровати. Императрица и Наталья уже ушли. Молодой человек искренне присоединился к своей невесте, благодаря вершительницу судеб за оказанную им милость, понимая, что для фрейлины и фаворита императрицы, которых застали в объятиях друг друга, они отделались очень легко. Откуда императрице знать, что Роджер ненавидит Наталью Андреевну? В сложившихся обстоятельствах ее решение поженить их было милосердным и щедрым жестом.

Но для Роджера случившееся стало двойным ударом. Высылка в Сибирь – само по себе плохо. Глушь и безлюдье, жестокий мороз, который, по слухам, на восемь месяцев в году останавливал всякую жизнь, маленькие убогие городишки, застроенные деревянными домиками, грубые, одетые в меха, похожие на медведей местные жители, полная оторванность от всякой цивилизации. В его случае жизнь в ссылке в этих пустынных далеких землях стократ утяжеляется тем, что он навсегда будет привязан к жестокой женщине, которая даже физически его уже не привлекает.

Если бы Роджер чувствовал себя получше, то, как только женщины вышли, оделся бы и попытался бежать. Но его по-прежнему мутило, голова кружилась и была как в тумане от всего пережитого. Он потерял несколько драгоценных минут, раздумывая, не попробовать ли отговорить императрицу от решения поженить их с Натальей, и, едва оделся, как лишился последнего шанса бежать.

В комнату вошла старуха Екатерина Ивановна, захлопнула за собой дверь и несколько минут ругала его последними словами за то, что он позволил интрижке с фрейлиной разрушить перспективу блестящей жизни с императрицей.

Роджер слишком устал, чтобы пускаться в объяснения, и, когда старая греховодница велела ему не трогать вещи и идти за ней, послушно побрел в коридор.

Она провела его мимо входа в дворцовый театр, вверх по лестнице, на площадке которой туда-сюда шагали часовые, и, открыв дверь, вошла вместе с ним в отлично убранную спальню.

– Вы будете спать здесь, – сказала она. – Вас повенчают завтра утром в придворной церкви; императрица почтит вас своим присутствием. Если жизнь вам дорога, не рассказывайте никому ни о том, что произошло сегодня вечером, ни о том, что вас отправили в ссылку. Императрица очень не любит скандалов, связанных с ее любовными делами, и запретила своим фрейлинам упоминать об этом. Она устраивает официальную церемонию, потому что хочет пресечь все слухи о том, что якобы прониклась к вам нежными чувствами, а вы повели себя дерзко. Если бы вы меня оскорбили подобным образом, я приказала бы сечь вас батогами до тех пор, пока ваша спина не превратилась бы в кашу. – Выложив все, что у нее накипело на душе, Екатерина Ивановна удалилась.

Роджер подошел к окну и увидел, что оно выходит в маленький закрытый внутренний дворик, а от мощеной дорожки внизу его отделяет футов двадцать. Даже если бы удалось спуститься, не сломав шею, у него нет при себе ни шпаги, ни денег, поэтому от всяких попыток побега лучше отказаться, как от безнадежных.

Устало раздевшись, Роджер улегся в постель и принялся строить фантастические планы избавления от ненавистного брачного венца, который был ему уготован. Наконец, снотворное возымело действие, и он погрузился в тревожный сон; ему приснилось, что он провалился в прорубь, а на берегу стоит Наталья Андреевна и смеется над его тщетными попытками выбраться.

Роджера разбудили два лакея, один из которых раздвинул портьеры и начал прибирать комнату, а второй принес завтрак. Молодой человек завтракал, еще не совсем проснувшись, и с содроганием вспоминал события прошедшей ночи. Как только он поел, вошел доктор. Осмотрев Роджера и заявив, что тот вполне пришел в себя, доктор посидел еще какое-то время, тщетно пытаясь установить причину приступа и выпытывая, какие блюда пациенту подавались накануне. Когда доктор ушел, вернулись лакеи – они принесли вещи Роджера и предложили помочь ему одеться. Только теперь он понял, что ему дали поспать подольше и сейчас уже половина десятого. Через четверть часа прибыл куафер, чтобы уложить ему волосы, а по окончании туалета появились два гвардейца, те самые, что сопровождали Роджера на пути из Шлиссельбургской крепости во дворец.

Знали они о его рухнувшей карьере или нет – неизвестно, но они ничего не сказали, а лишь с улыбками поздравили Роджера с тем, что ему удалось получить помилование, и с сегодняшней свадьбой. Лакей принес поднос с вином, водкой и пирожками, начиненными икрой, и посетители выпили за здоровье жениха.

После двух бокалов вина Роджер почувствовал себя лучше, но, сколько он ни ломал голову, не мог придумать, как избежать процедуры, которая превратит зеленоглазую баронессу Строганову в миссис Брюк, да и времени размышлять об этом уже не оставалось – один из гвардейцев заметил, что пора идти в дворцовую церковь.

Выйдя из комнаты, Роджер встал между гвардейцами, и те повели его по широкому, устланному коврами коридору в главный дворец, где, миновав несколько коридоров, они подошли к дверям, ведущим в часовню императрицы.

Весь свод часовни занимала большая картина, представлявшая Бога Отца, по обеим сторонам к потолку тянулись ряды ионических колонн, но стены, покрытые аляповатыми непропорциональными изображениями русских святых, нарушали общую гармонию. В дальнем конце помещался золоченый алтарь, а вся внутренность часовни уже была забита разряженными в пух и прах придворными.

Когда вошел Роджер, началась церемония: зазвучали торжественные песнопения – в православной церкви никакая другая музыка не дозволялась. Спутники подвели Роджера к алтарю, когда шум, поднявшийся позади, заставил его обернуться. Наталья Андреевна, в белом платье с золотой вышивкой, с самоцветами в высокой прическе, приближалась к нему в сопровождении юных дам.

Роджер позабыл все горькие мысли о Наталье и почувствовал, как при виде ее красоты у него перехватывает дыхание.

Когда он поклонился ей, хор зазвучал громче, мощнее, и в этот момент появилась императрица. Она прошла к воротам алтаря и встала под богато украшенным навесом к югу от святых врат. Врата распахнулись, явив внутреннее убранство алтаря – картину снятия с креста и престол, покрытый золотой пеленой. По православному обычаю, никому, даже царям, не полагалось сидеть в церкви, но в ходе церемонии прихожане, вторя молитвам и восклицаниям священника, то и дело опускались на колени.

Роджер обнаружил, что преклонил колени вместе со всеми. Кто-то дал ему длинную свечу и протянул кольцо. Над головами жениха и невесты держали короны, Роджер, как во сне, повторял слова за пышно одетым священнослужителем, потом ему дали поцеловать Библию, и он надел кольцо на палец Натальи Андреевны.

Интересно, подумал Роджер, действительно ли он женат, или же можно считать, что венчание в православной церкви для него ничего не значит? Вспомнив рассказ преподобного Уильяма Тука о том, как тот однажды участвовал в крещении по католическому обряду, Роджер испугался, что его добровольное исполнение всей церемонии делает ее вполне законной.

Однако эти рассуждения навели его на новую мысль, которую он тут же и начал обдумывать под продолжающиеся песнопения. Наконец священники ушли в алтарь, ворота за ними закрылись. Императрица покинула свое место, и Роджер с беспокойством глянул на нее. Ему хотелось просить ее об одной милости, но во время службы лицо ее хранило недовольное выражение, и Роджер решил воздержаться, опасаясь, что государыне не понравится, если он упадет к ее ногам прямо в церкви.

Когда она прошла мимо, опустив взгляд, гофмейстер дал Роджеру знак идти за ней, и тот, предложив руку Наталье Андреевне, двинулся за императрицей, а все остальные прихожане потянулись следом.

Покинув церковь, Екатерина пересекла зал и скрылась в приемной. В ее дальнем конце на небольшом возвышении стояло позолоченное кресло. Сев в него, Екатерина приветливо улыбнулась приблизившейся паре и протянула руку для поцелуя. Наступил удобный момент.

– Я не в силах отблагодарить ваше величество за все, что вы для нас сделали, – начал Роджер, низко кланяясь, – но хочу просить еще об одной милости.

– Говорите, – ответила императрица без особого удовольствия.

– Это касается моей женитьбы, – сказал Роджер. – Я не принадлежу к греческой вере и потому не ощущаю себя по-настоящему женатым. Как я имел честь сообщать вашему величеству, моя крестная – англичанка и, сколь это ни странно для француза, меня крестили в англиканской церкви. Может быть, прежде, чем мы отправимся в путь, ваше величество позволит преподобному мистеру Туку, священнику английской фактории, совершить еще одну церемонию?

Екатерина кивнула:

– Ваша приверженность собственной конфессии вполне понятна. Мы пошлем за мистером Туком, и вам будет позволено договориться с ним о повторной церемонии завтра утром.

Роджер немного воспрянул духом оттого, что его новый план, кажется, обещал успех, а отъезд откладывался; он поклонился и встал рядом с Натальей, чтобы принять поздравления придворных.

Первым подошел старый сгорбленный дед Натальи – бывший гетман Кирилл Разумовский. Кажется, никто из родственников не находил ничего необычного в том, что свадьбу сыграли так быстро и без предварительной помолвки, и в том, что венчались молодые в часовне императрицы – все привыкли принимать причуды Екатерины без лишних вопросов. Родственники Натальи сочли, что, раз Роджер выбран ей в мужья самой государыней, он, должно быть, подходящая пара, и вели себя соответственно. Из их разговоров Роджер узнал, что поместье в Тульской губернии считается теперь свадебным подарком Екатерины, и все полагали, что Роджер повезет туда Наталью на медовый месяц.

Полчаса прошли в представлениях и поздравлениях, потом гофмейстер трижды стукнул жезлом в паркетный пол, и императрица повела гостей в соседнюю комнату, где был накрыт свадебный стол. Екатерина заняла место во главе стола, немного поодаль от всех, а новобрачных посадили на другом конце, чтобы они не смущались необходимостью поддерживать с ней разговор. В два часа императрица поднялась и, проходя мимо, остановилась возле Натальи:

– Оставайтесь с друзьями сколько хотите, дитя мое. Раз муж ваш настаивает на повторной церемонии, вы тоже не можете считать его супругом, и ваш отъезд в свадебное путешествие откладывается до завтра. На сегодня вам лучше остаться в вашей прежней комнате. Да будет с вами благословение Николая Угодника!

Когда Екатерина, ее свита и остальные придворные, у которых были свои обязанности, покинули комнату, прочие гости остались сидеть; подали новую перемену блюд, и свадебный пир продолжался.

Между тостами и светскими разговорами Роджер пытался оценить свое нынешнее положение. Ему вспомнилось вдруг предсказание Джорджины. В последний день марта она увидела обручальное кольцо, предназначенное одному из них, но не смогла сказать, кому это кольцо достанется. Ну, вот и оно – сияет на пальчике Натальи Андреевны. Роджер теперь женат, но его жена совсем не женщина его мечты. Он не видел возможности избежать этого бракосочетания, но ни в коем случае не собирался покорно отправляться в Сибирь.

Из-за стола встали в половине четвертого, но только для того, чтобы вернуться в приемную, где лакеи продолжали разносить вина и закуски. К полудню весть о свадьбе разнеслась по всему Петербургу, и десятки людей торопились теперь во дворец, чтобы засвидетельствовать свое почтение новобрачным, так что собрание, вместо того чтобы расходиться, становилось все более многолюдным.

Около пяти часов Роджер заметил преподобного Тука, который прокладывал себе путь в толпе. Радостно поприветствовав священника, Роджер представил его Наталье, вручил гостю бокал вина и, как только смог, уединился с ним в уголке.

– Скажите же мне, – с замиранием сердца начал Роджер, – обязывает ли меня к чему-нибудь венчание, совершенное в православной церкви?

– Ну да, конечно, мой юный сэр, – улыбаясь, отвечал мистер Тук, – я счастлив развеять ваши сомнения. От ее величества я получил письмо, в котором она сообщает, что вы пожелали повторить церемонию по протестантскому обряду, и, если вы все еще этого хотите, я охотно совершу ее.

– Благодарю вас… Я буду очень вам обязан, сэр, – неловко пробормотал Роджер. Он оглянулся по сторонам и прибавил: – Честно говоря, я вовсе не стремился жениться и сейчас в большом затруднении. Императрица не только решила обвенчать нас, но и приказала нам с женой поселиться в Сибири. Об этом никто не знает – все здесь считают, будто после вашей церемонии мы отправимся в свадебную поездку. Я сослался на свои религиозные убеждения, чтобы отложить наш отъезд и иметь возможность встретиться с вами. Прошу вас, сэр, помогите мне бежать.

Благообразное лицо мистера Тука помрачнело.

– Что касается вашей женитьбы, то с этим уже ничего не поделаешь, и, независимо от того, благословлю я ваш союз или нет, вы уже связаны узами брака. Во всем остальном я вам очень сочувствую, но если помните, во время вашего первого визита ко мне я предупредил, что не смогу ничего для вас сделать, если для этого мне придется нарушить лояльность по отношению к императрице.

– Ну, пожалуйста! – взмолился Роджер. – Если ваши убеждения не позволяют вам помочь мне, то хотя бы посоветуйте, сэр, что можно предпринять, чтобы избежать ссылки.

– Если ее величество не назвала срок, может статься, вы не пробудете в Сибири долго. Даже к Елизавете Романовне Воронцовой, которая пыталась сместить Екатерину и заключить ее в тюрьму, чтобы самой занять ее место в качестве жены Петра Третьего, императрица проявила удивительную снисходительность. Прошло совсем немного времени после смерти царя, а она уже позволила бывшей сопернице вернуться ко двору и выйти замуж за адмирала Полянского. Вряд ли ваша ссылка продлится больше года или двух.

– Год или два! – застонал Роджер, увидев, как его надежды разбиваются в прах. – В моем положении это все равно что целая жизнь.

– Вы измените свое мнение, когда доживете до моих лет, – утешил его священник.

Роджер понимал, что в Сибири он едва ли найдет людей, говорящих на известных ему языках, и оттуда очень трудно будет добраться до границы. Надежда покинуть Россию сохранялась только до тех пор, пока он находится поблизости от Финского залива, то есть бежать надо не позднее, чем сегодня ночью, а мистер Тук, хорошо знающий страну, мог бы дать ему немало советов, если только удастся убедить его.

– Я прошу не от себя, сэр, – сурово проговорил Роджер, изо всех сил стараясь держать себя в руках, – но от имени тех, кого я здесь представляю. Я располагаю сведениями величайшей важности, которые как можно скорее надо передать заинтересованным в них лицам. Завтра утром во время бракосочетания в протестантской церкви у вас будет возможность передать мне записку. Умоляю, измените свое мнение и помогите мне, если можете.

Не дожидаясь ответа, Роджер отвернулся и стал беседовать с другими гостями. Ему было очень неприятно, что он заставляет добродушного священника выбирать между обязательствами перед двумя странами, и он сомневался, что выбор будет сделан в его пользу, но считал, что информация о военных планах Дании полностью оправдывает его поступок.

Роджера уже тошнило от светской болтовни с людьми, большинство из которых он никогда прежде не видел и надеялся не видеть впредь, но, как герой дня, он был в центре внимания, и приходилось притворяться, что этот день – счастливейший в его жизни. Скрывая мрачные мысли, молодой человек мечтал только о том, чтобы эта пытка поскорее кончилась, понимая, что она может продлиться еще не один час – русские, бывало, праздновали свадьбы много недель в своих загородных поместьях.

Его опасения оправдались – около шести часов появились музыканты и начали настраивать свои инструменты. Императрица явно не хотела, чтобы явился хоть намек на то, что эта свадьба – дело ее рук, и присланный оркестр должен был поддержать веселье. Роджер, у которого щеки уже болели от улыбок, открыл танцевальный вечер, пройдя с Натальей Андреевной первой парой в менуэте; их изящество было вознаграждено аплодисментами.

Танцы продолжались до половины одиннадцатого, когда невеста в окружении подружек удалилась в спальню. Гости были разочарованы тем, что жених и невеста не легли в постель вместе, тем самым лишив общество возможности отпускать по этому поводу фривольные шуточки, но все слышали, как императрица сказала, что Наталья не может считать себя замужем, пока не совершена церемония по протестантскому обычаю, и им ничего не оставалось, как откланяться.

Роджеру не удалось ни минуты побыть с Натальей наедине, поэтому они смогли обменяться лишь вежливыми, ничего не значащими замечаниями, подходящими к случаю. За этот день Роджер очень устал и нисколько не жалел о том, что ему не придется делить ложе с баронессой. Он, улыбаясь, поцеловал ей руку, потом чмокнул в лоб и обе щеки, пожелал ей спокойной ночи и с облегчением проследил, как она уходит в сопровождении молоденьких фрейлин.

Весь день молодой человек почти не расставался с бокалом вина, а тосты за его здоровье, на которые он принужден был отвечать, произносились без конца, так что, если бы не крепкое здоровье, он бы давно уже не держался на ногах. Вокруг него собралась группка новых родственников, которые, настаивая на том, что негоже идти в постель трезвым, продолжали накачивать его вином.

Желая поскорее от всех них избавиться, Роджер несколько раз выпил за зеленые глаза Натальи, после чего притворился, что пьян куда больше, чем на самом деле. Два старых знакомца гвардейца, завидев, в каком он состоянии, появились поблизости, и, пожелав спокойной ночи бессчетное количество раз, Роджер со своим эскортом вернулся в ту комнату, откуда его проводили в церковь ранним утром.

Оставшись наконец один, молодой человек некоторое время сидел, обхватив голову руками, потом с усилием поднялся, сполоснул лицо водой из кувшина, стянул с себя одежду и повалился в постель. Усталость туманила голову больше, чем выпитое вино, и после недолгих бесплодных размышлений о том, станет ли мистер Тук помогать ему выпутаться из этого ужасного положения или нет, Роджер заснул.

Утром лакеи разбудили его в семь часов и принесли завтрак; один из них сообщил, что к девяти часам приказано заложить карету, чтобы отвезти его в Петербург; Роджер встал, оделся в дорожный камзол и, открыв ключом ящичек с деньгами, разложил по карманам всю наличность. Когда он закончил укладывать остальные вещи, было уже почти девять: как раз в этот момент раздался стук в дверь и на пороге появились гвардейцы.

Вежливо поздоровавшись, они спросили, будет ли им позволено сопровождать Роджера на вторую свадебную церемонию.

Роджер удивился, отчего предложение сопровождать его было облачено в форму вежливой просьбы, и догадался: эти двое хорошо знали о том, что он вызвал неудовольствие императрицы, и им велено не спускать с него глаз. В любом случае молодой человек понимал, что не вправе отклонять подобное предложение, поэтому любезно согласился и вместе с гвардейцами спустился вниз.

Он не имел ни малейшего представления о том, как происходит высылка в Сибирь, и решил воспользоваться удобным случаем обо всем расспросить.

– Когда четыре дня назад вы везли меня из Шлиссельбурга, – начал он, – я не надеялся, господа, что покину этот дворец при таких приятных обстоятельствах. Честно говоря, я ожидал, что меня вернут в ка меру или отправят в ссылку.

Роджер помолчал, ожидая, что они рассмеются, и продолжал:

– Хотя, если бы мне была уготована ссылка, вы бы, наверное, просто доставили меня в Петербург и сдали на руки полиции.

Оба поглядели на него с удивлением.

– Вы ошибаетесь, сударь, – ответил тот, который был повыше ростом. – Никого, кроме разбойников и людей низшего сословия, не приговаривают к работе в шахтах, и только их доставляет туда полиция. Ссыльные же дворянского происхождения просто получают от императрицы повеление поселиться в указанном месте или, что бывает чаще, в любом городе по их собственному выбору и добираются туда сами.

Это была лучшая новость, которую Роджер услышал с момента своего возвращения из Финляндии: значит, если мистер Тук останется непреклонен в своем решении не помогать Роджеру, тот, как только выедет в Санкт-Петербург, сможет сломя голову мчаться к польской или австрийской границе.

– Как же ее величество может быть уверена, что те, кого она ссылает, доедут до Сибири? – спросил Роджер, скрывая свою радость. – Разве они не могут свернуть в другом направлении без ее ведома и укрыться где-ни будь в сельском поместье.

Высокий гвардеец покачал головой:

– Для русского даже помыслить о неисполнении приказа ее величества невозможно.

– А иностранцы, например, такие, как я? – осведомился Роджер.

– Вас скоро заметят, – засмеялся его собеседник. – Начальник полиции в каждом городе и уезде регистрирует всех, кто приезжает туда или покидает вверенную ему землю, и все донесения отправляются в столицу. Если в таких донесениях по пути следования в указанное вам место не обнаружится вашего имени, с нарочным пошлют запрос. Благородным персонам в России не так просто скрыться – вскоре вас найдут и арестуют, чтобы подвергнуть более жестокому наказанию.

Этим Роджеру и пришлось пока удовольствоваться, но он подумал, что возможностей бежать у него гораздо больше, чем он предполагал еще вчера. Поэтому он перевел разговор на другую тему; около одиннадцати часов карета прибыла в английскую факторию.

К удивлению Роджера, двор заполняли торжественно одетые люди – они все шли в церковь. Из экипажей вылезли разряженные русские, в которых Роджер узнал родственников Натальи, – с ними он познакомился вчера, но большая часть толпы имела забавно родной, британский вид: только тут Роджер сообразил, что сегодня воскресенье.

Преподобный Уильям дожидался Роджера на паперти, и молодой человек с беспокойством заглянул в лицо священнику, надеясь прочесть там какой-нибудь знак, что преподобный отец все-таки решил помочь ему, но выражение лица мистера Тука, когда он пригласил Роджера и его спутников войти и занять места на передней скамье справа, было не более чем вежливым. Они сели, прошло несколько минут, и Наталья Андреевна, одетая в дорожное платье, вместе с подружками поместилась на противоположной скамье. Началась служба.

По контрасту со вчерашней церемонией она была совсем простой, и Роджер почувствовал почти невыносимую тоску по дому. Английские голоса, гимны и псалмы с болезненной ясностью напомнили ему детство и старую приходскую церковь Святого Томаса в Лимингтоне. Закрывая глаза в молитве, он с легкостью мог представить себя там, дома, но, снова открывая их, видел всего в двух шагах от себя, по ту сторону прохода, прекрасный и надменный профиль Натальи Андреевны. Не раз его охватывало желание вскочить на ноги и громко крикнуть, что он никогда на ней не женится, но Роджер понимал, что уже слишком поздно – дело сделано.

Мистер Тук говорил о непротивлении воле Божьей. Роджер догадался, что эта проповедь была выбрана специально для него и что добрый священник пытается ободрить его при вступлении в брак, на который он пошел столь неохотно, и дать ему силу принять с надлежащим смирением приговор к ссылке. Это конечно же означало, что мистер Тук не собирается предлагать ему никакого способа побега, и Роджер помрачнел еще больше.

После окончания проповеди мистер Тук сообщил о свадьбе и пригласил прихожан, желавших стать свидетелями церемонии, остаться. Роджер и Наталья заняли свои места и соединились узами брака согласно канонам англиканской церкви; потом мистер Тук коротко обратился к Роджеру по-французски.

Он сказал, что молодые встретились и поженились в стране, которая по расстоянию и обычаям бесконечно далека от родины Роджера, и со временем Наталье, быть может, придется последовать за мужем в чужие земли, не похожие на ее отчий край. Более того, он высказал предположение, что некие таинственные причины ускорили принятие решения, требующего немало времени на размышления. Но им никогда не следует забывать тот факт, что они, к добру или к худу, соединились перед лицом Бога. Теперь, после венчания, они должны считать себя единым целым, проявляя терпимость к вере друг друга и сохраняя верность торжественным клятвам уважения и любви.

Наталья, не скрываясь, плакала, да и Роджер был глубоко тронут. Тут он вспомнил, что еще не пытался осмыслить сделанный шаг. Он был сделан по принуждению, но теперь это казалось не так важно, как и жестокий характер Натальи Андреевны. Да, она не могла противиться наслаждению, которое ей доставлял вид физического насилия или просто мысли о нем, но со времени их приезда в Россию любила Роджера со всей страстью. Она была богата, красива, умна, с ней так интересно разговаривать! Роджер понимал, что большинство мужчин мечтали бы иметь такую невесту и жену.

Внезапно Роджер увидел все словно с другой точки зрения. Ему вдруг пришло в голову, что ничего хорошего не выйдет, если он станет считать свой брак ловушкой, в которую попался. Он должен принять свершившееся как волю Божью и последовать мудрому совету мистера Тука.

Именно тогда он пообещал себе, что постарается побороть тягу Натальи к жестокости, обращаясь с ней со всей добротой и нежностью, на какие способен. Взглянув в ее залитое слезами, но все равно счастливое лицо, Роджер понадеялся, что, если он выполнит свое обещание, их странный брак окажется удачным и, быть может, его охлаждение опять сменится любовью.

В сопровождении друзей они вышли в ризницу, и, пока все остальные наблюдали, как Наталья расписывается в регистрационной книге, мистер Тук незаметно сунул в руку Роджеру маленькую треугольную записку. В свете только что прослушанной проповеди о Божьей воле молодому человеку едва удалось скрыть удивление, но все чувства были вытеснены желанием поскорее прочесть записку и узнать, удалось ли священнику придумать что-нибудь, чтобы спасти его от Сибири.

Перчатки Роджера лежали в кармане камзола, и, воскликнув, что, должно быть, забыл их на скамье, он вернулся в опустевшую церковь, где дрожащими пальцами развернул записку. Она гласила:

«Бриг «Белая роза», из Халла (капитан Томми Белл), сейчас стоит у лесного причала, собираясь отплыть домой через несколько дней. Я поговорил с мистером Беллом, и он сказал мне, что сможет разместить двух пассажиров. Я договорился с ним, чтобы он ожидал вас сегодня ночью».

Роджеру хотелось прыгать от радости. Сами слова «Белая роза», «Халл», «Томми Белл», явившиеся сразу после церковной службы и вида независимой, строгой паствы, казалось, несли в себе очарование, они воплощали британское мужество, честность и свободу, пробуждая к жизни чувства, которых Роджер был лишен в России.

Сунув записку во внутренний карман, молодой человек поторопился в ризницу; оказалось, что преподобный Тук пригласил всех гостей навестить его дом и выпить по бокалу вина с ним и его супругой. Поднявшись в гостиную, Роджер засвидетельствовал свое почтение миссис Тук, а через несколько минут ему удалось перекинуться парой слов наедине с ее мужем. От всего сердца поблагодарив священника, он рассказал ему о Заре и попросил мистера Тука позаботиться о девушке, когда она выйдет из больницы. Получив согласие, Роджер написал короткое письмо, передавая свою служанку священнику, и приложил золотой империал в подарок девушке. Потом, радуясь при мысли о том, что одновременно и отблагодарил человека, который помог ему, и предоставил девушке хороший дом, Роджер вернулся к Наталье.

– Мы не должны задерживаться, любовь моя, – сказал он с улыбкой, – до темноты надо успеть отъехать подальше.

Некоторые друзья баронессы, стоявшие поблизости, стали укорять Роджера за то, что он так торопится увезти ее и не хочет позволить ей провести в Петербурге хотя бы еще одну ночь.

Не имея возможности назвать причину, по которой им надлежало выехать немедленно, Роджер просто рассмеялся в ответ. Он так и не знал, каким образом они поедут, пока, спустившись вниз, не увидел у дверей две тяжелые дорожные кареты.

Первая предназначалась для новобрачных и была вместительна, как фургон: сиденья в ней раскладывались, образуя диваны, где можно было спать, и, помимо большого количества мехов, там же находились их личные вещи. Над крышей второго экипажа, где должны были ехать горничная Натальи и лакей Роджера, торчала труба маленькой походной кухни, а основную часть его содержимого составляли коробки с едой и вином.

Слова прощания были сказаны, молодожены заняли свои места, и тяжелые кареты с грохотом поехали со двора. Впервые со времени свадьбы Роджер остался с женой наедине.

Верный принятому в церкви решению, он обнял Наталью, прижал ее к себе и поцеловал.

Баронесса прижалась к нему.

– Как все это странно, – тихо сказала она немного погодя. – Всего неделю назад я бы не осмелилась просить у моей семьи или у императрицы позволения на брак с человеком без титула, а теперь мы женаты по высочайшему повелению. Жаль только, что, проявив достаточно великодушия, чтобы соединить нас, государыня лишила нас всего, ради чего следует жить. Но мы вместе, а наша ссылка, может быть, не затянется надолго, так что надо считать, что нам удивительно повезло.

– Если нам предстоит бороться с трудностями, совершая свой путь в таком комфорте, жаловаться и правда не на что, – улыбнулся Роджер. – Как вам удалось обставить наше путешествие такими удобствами?

Наталья с удивлением глянула на него.

– Куда бы мы ни ехали, – ответила она, – мы не можем отправляться в путь без двух по меньшей мере карет, и если бы вы действительно везли меня в тульское поместье, от этого ничего бы не переменилось. До рога туда протянулась чуть ли не на восемь сотен верст, а в России постоялые дворы, где могут остановиться люди благородного происхождения, часто находятся в нескольких днях пути друг от друга, так что нужно быть готовым обедать по дороге.

– Все равно – до сегодняшнего утра вы оставались в Петергофе и тем не менее смогли так удачно все устроить.

– Это не составило труда, – призналась Наталья. – Чтобы исполнить волю императрицы, я сказала вчера деду, что вы не хотите даже переночевать в Санкт-Петербурге, и попросила его к утру приготовить нам дорожные кареты. Потом я отправила свою горничную с наказом собрать вещи, которые мне могут потребоваться во время многомесячного отсутствия, и сделать все остальное.

– Вы даже деду не открыли, что мы отправляемся в Сибирь?

– Нет, я не решилась. Если бы я призналась ему, он бы пошел к императрице и устроил скандал, ничего тем самым не добившись, а только лишив нас перспективы побыстрее вернуться. Императрица, конечно, хочет держать в тайне нашу ссылку, пока не пройдет довольно времени, чтобы все позабыли, что вы несколько дней провели во дворце. Когда мы прибудем на место и друзья станут ждать от меня писем, я напишу им, что императрица выслала нас в припадке гнева на вашу неучтивость. Вы, мол, забывшись, потребовали, чтобы после нашей свадьбы я оставила службу при дворе, а она ответила, что если вы так настойчиво стремитесь единолично обладать мной, то следует отправиться туда, где не будет соперников. Я уверена, императрица оценит мой остроумный ответ, а когда мои родственники станут говорить, что вы поступили так только по незнанию обычаев русского двора, императрица простит нас и разрешит нам вернуться.

– Это очень разумно, – согласился Роджер. – Но куда же мы направляемся?

– Сначала – в Тосно, городишко в сорока верстах по дороге из Петербурга в Москву, если бы мы ехали в Тулу, наш путь все равно проходил бы здесь. Но от Тосно мы повернем на восток и через Вологду, Вятку и Пермь поедем в Екатеринбург – новый город, который был заложен по приказу императрицы на Урале. Этот город – ворота в русскую Арктику, и поселение там приравнивается к поселению в Сибири. Немногие люди, занимающие такое положение, как мы, едут дальше на восток – только в том случае, если им высочайше приказано, и потомки знатных семей, высланных туда при императрице Елизавете, составляют вполне культурное общество.

Роджер обнял Наталью покрепче:

– Как хорошо вы все придумали, любовь моя, но, кажется, я могу предложить вам кое-что получше. Вы не хотите уехать из России?

– Уехать! – воскликнула она. – Но в нашей ситуации это невозможно.

– Наоборот, моя дорогая, я уже договорился о каюте на корабле, который через несколько дней отходит из Петербурга. Нам надо только вернуться в город ночью и тайком подняться на борт.

Наталья немного подумала.

– Что ж, на год-другой можно и уехать, но я очень люблю свою страну и не хотела бы разлучаться с ней навеки. Сделав так, как вы предлагаете, я тем самым выкажу большое неуважение к императрице, и она может запретить мне возвращаться.

– Она сама очень любит Россию, и вряд ли будет настолько жестокосердна, чтобы лишить одну из своих подданных возможности ступить на родную землю. Особенно если вы в оправдание скажете, что уехали без ее позволения, поскольку были связаны клятвой, данной при венчании. Долг жены – повиноваться мужу и следовать за ним повсюду.

– Верно, да и Екатерина долго зла не помнит. Что ж, так и сделаем – вернемся в Петербург, когда стемнеет. Я столько слышала о Версальском дворе и прекрасной земле Франции, что буду очень рада побывать там, да еще и имея при себе вас в качестве сопровождающего.

Роджер вздрогнул и опомнился. Он забыл, что, несмотря на церемонию в англиканской церкви, Наталья все еще считает его французом. Мысли его были настолько заняты другими делами, что об этом затруднении он совсем позабыл, и сейчас лихорадочно соображал, что же ему делать.

Сначала он хотел рассказать баронессе правду, но, рассудив здраво, решил, что вызовет тем самым лавину неуместных вопросов. Зная ее страстную любовь к России, Роджер не осмелился бы сейчас признаться в том, что приехал сюда шпионить. Наталья сразу догадается, что он просто использовал ее, чтобы войти в общество, и то, что за этим последует, будет ужасно. Хуже того, она может догадаться и обо всей правде: что он никогда по-настоящему не любил ее, а стал ее любовником только затем, чтобы разнюхать русские секреты.

Поэтому Роджер решил еще на какое-то время сохранить свое происхождение в тайне, по крайней мере до тех пор, пока они не выбрались из России.

– Я был бы очень рад показать вам Париж и Вер саль, – произнес он, – но это британский корабль, и поэтому сначала мы поплывем в Англию. Я хорошо знаю эту страну, и у меня там немало друзей. В Лон доне почти так же весело, как и в Париже, и я буду раздуваться от гордости, как павлин, водя вас по самым модным салонам.

Они уже выехали за пределы города, и, пока карета с грохотом катила по дороге, Роджер рассказывал Наталье о жизни в западных столицах и отвечал на ее вопросы.

В четыре часа они остановились на обочине, и слуги приготовили им поесть. За едой Роджер завел речь о том, что его тревожило.

– Наш корабль, – начал он, – отойдет, может быть, дня через два-три. Конечно, нам надо будет оставаться на борту и никому не показываться на глаза, но как поступить с вашими слугами и кучером? Вы можете положиться на их преданность? А кареты? Если они вернутся в конюшни вашего деда слишком скоро, это вызовет подозрения, более того, если в городах, через которые мы должны проезжать, полиция не зарегистрирует нашего появления, поднимется большой шум, и императрица может повелеть обыскать все корабли в порту.

– Слуги скажут то, что я им велю, – тут же ответила Наталья. – Они мои крепостные и воспитаны с мыслью, что лучше умереть, чем ослушаться меня. Но вот что делать с каретами?

Роджер улыбнулся:

– Если вы уверены в своих людях, я думаю, есть способ усыпить бдительность полиции. После того как кареты отвезут нас в порт, мы их отправим в Екатеринбург. Горничная или лакей по дороге будут в городах или деревнях закупать провизию и говорить, что они все это покупают для нас, при этом шторы в карете пусть будут задернуты. Полиция, от которой, кажется, мало что может укрыться, станет считать, что мы продолжаем намеченный путь.

– Какой умный у меня муж, – рассмеялась Наталья. Потом, покончив с едой, она подозвала слуг, отдала им распоряжения и заставила их, давая обещание, поцеловать икону.

Как только стемнело, кареты повернули и начали трехчасовое путешествие обратно в Санкт-Петербург. Добравшись до окраин, беглецы стали выбирать дорогу так, чтобы миновать главные улицы, и в начале одиннадцатого благополучно добрались до лесного порта.

На «Белой розе» горел одинокий фонарь. Слуги под надзором Натальи начали выгружать багаж, а Роджер, поднявшись на борт, представился капитану Томми Беллу. Капитан оказался веселым краснолицым коренастым йоркширцем. Он обозвал русских «сбродом мошенников», обратился к Роджеру «парень» и велел ему привести на борт «миссис».

Через час они уже разместили все свои вещи в просторной каюте, которую не покидали все три последующих дня. В среду, двенадцатого сентября, «Белая роза» должна была отправляться в Англию, и на то время, пока корабль проходил таможню, капитан отвел своих пассажиров в тесную каморку, куда обычно сажали провинившихся матросов. К полудню все формальности были завершены, паруса поставлены, и Роджер с Натальей вышли на палубу корабля, направлявшегося в открытое море.

Оказалось, что у Томми Белла в запасе немало колоритных историй, и, быстро выяснив, что смутить Наталью не так-то легко, он принялся за обеденным столом развлекать своих пассажиров; попытки Натальи передразнить его йоркширский диалект только добавляли веселья.

Они оставили Санкт-Петербург, когда уже наступили осенние холода, и через несколько недель ожидался первый снег, но погода оставалась ясной и даже стала немного теплее – корабль шел на юг. Зайдя в Ревель, Либау и Данциг, «Белая роза» через неделю бросила якорь на рейде Копенгагена.

Хотя медовый месяц был Роджеру навязан, он не мог не признать, что искренне наслаждается им. Неиссякаемая веселость капитана Белла и счастливое лицо Натальи помогли Роджеру забыть свои переживания – ничто не вызывало к жизни ту звериную жестокость, которую Роджер так ненавидел в баронессе.

Но пора было снова думать о деле. Если бы Роджер мог выбирать, он отправился бы из Петербурга прямо в Стокгольм, чтобы ознакомить короля Густава с планами датчан. Но в сложившихся обстоятельствах он решил, что потерял не так уж много времени, хотя и оказался вместо шведской в датской столице, – он не сомневался, что сэр Хью Элиот сможет быстро переправить сообщение королю. Он хотел как можно скорее встретиться с британским послом и, исполнив долг, с чистым сердцем возвращаться на «Белой розе» в Англию.

Узнав, что корабль простоит в Копенгагене двое суток, Роджер решил, что неплохо бы сойти с Натальей на берег и разместиться в «Серебряном сердце» – отдохнуть от путешествия и немного развеяться в городе.

В два часа пополудни наемный экипаж высадил их вместе с багажом у гостиницы. В номере Роджер спросил Наталью, не станет ли она возражать, если он выйдет на пару часов, пока она распаковывает вещи, – он хочет разменять деньги и навестить барона Ла Уза, своего старого знакомого.

Наталья охотно согласилась, и Роджер, выйдя на улицу, выбрал наиболее, на его взгляд, хорошую лошадь из длинной вереницы экипажей, выстроившихся перед гостиницей, и велел кучеру как можно быстрее ехать в Кристиансхольм.

Приехав к мистеру Элиоту, Роджер с радостью узнал, что посол дома и немедленно его примет. Хью Элиот тепло приветствовал молодого человека, а потом пригласил его сесть и рассказать, как ему понравилось путешествие в Россию.

Роджер рассмеялся:

– Мне чертовски повезло, что я выбрался оттуда живым. Говоря коротко, я пробрался через линию фронта, чтобы передать королю Густаву важную информацию, едва избежал суда по обвинению в убийстве, пробовал отравиться, чтобы не стать любовником императрицы, женился на дочери графа Андрея Разумовского и был сослан в Сибирь. Надеюсь сегодня или завтра рассказать поподробнее об этих мелочах, но сейчас мне надо как можно скорее вернуться в гостиницу. Вы наверняка уже знаете – датчане собираются напасть на Швецию. Я приехал, чтобы сообщить вам об их планах, надеюсь, вы передадите сведения в Стокгольм. Датчане не пойдут прямиком на столицу, как ожидается, – они намерены повернуть на юг и захватить Гетеборг.

– Боже правый! – воскликнул Хью Элиот, вскакивая. – Вы это точно знаете?

– Да. Я слышал это из уст самой императрицы Екатерины.

– Мы пропали! – На лице посла была написана сильная тревога. – Принц Чарльз Гессен-Кассельский и юный кронпринц Дании уже несколько недель находятся в Норвегии, собирая там армию. Говорят, у них под командованием двадцать тысяч человек, и предполагают, что в любой день они могут выступить на Стокгольм. Но если они повернут на юг, Гетеборг падет без малейшего сопротивления, а с ним падет и надежда на шведскую поддержку Тройственного союза на севере.

– Почему, сэр? – в изумлении спросил Роджер.

– Потому что Гетеборг – крупнейший торговый город Швеции. С его потерей Густав лишится большей части своих ресурсов. Видя его поражение, дворяне открыто выступят против него и принудят отречься от трона. Это укрепит Россию, Австрию, Францию и Испанию, и безопасность всех остальных стран в Европе окажется под угрозой.

Хью Элиот немного помолчал и решительно прибавил:

– Положение короля отчаянное, но, если он получит вести быстро, то, возможно, сумеет что-то пред принять. Вам необходимо немедленно отправляться в Стокгольм.