– Убийство! – ахнул Роджер в изумлении. – Значит, граф мертв? Но я оставил его…

Он осекся, быстро поняв: чем меньше он сейчас скажет, тем лучше. Он уже солгал один раз, когда заявил, что ездил на рыбалку, и если его уличат, остальным его словам тоже не поверят. Что случилось в его отсутствие, Роджер и предположить не мог, ясно было только, что из-за какого-то ужасного происшествия его жизнь теперь в смертельной опасности.

Офицер забрал у Роджера шпагу, один из полицейских ненадолго вышел, и когда он вернулся, молодого человека повели вниз по лестнице. На улице стояла простая карета с решетками на окнах. Все сели в нее и поехали.

Наконец Роджер обрел способность соображать, и его осенило. Его сопровождающие – вовсе не полицейские, а люди, нанятые Ягергорном и переодетые в полицейскую форму. Граф жаждет мести и подстроил эту хитрую ловушку с двоякой целью – нагнать на Роджера страху и без помех отвезти его в какое-нибудь уединенное место, где с ним можно будет расправиться.

Однако через пять минут эта иллюзия полностью рассеялась: карета остановилась перед полицейским участком. Там Роджер предстал перед местным урядником, который попросил его назвать свое имя, звание и происхождение. Роджер отвечал, что он – Роже Христофорович де Брюк, генерал-майор и шевалье, уроженец Страсбурга, во Франции.

Когда все это, а также его возраст, адрес и дата прибытия в Россию были записаны, урядник спросил:

– Когда вы в последний раз видели графа Эрика Ягергорна?

Роджер отказался отвечать, заявив, что ничего не скажет, пока ему не объяснят, почему именно его обвиняют в убийстве графа, и не позволят встретиться с французским послом.

Урядник пожал плечами и заметил, что в темнице у пленника будет возможность хорошо все обдумать и понять, что лучше на поставленные вопросы отвечать сразу. Учитывая чин Роджера, его нельзя поместить в тюрьму вместе с простолюдинами, так что его отвезут в Шлиссельбургскую крепость.

Роджер никогда не видел эту крепость, но слышал о ней в связи с трагической гибелью царя Ивана VI, знал, что она находится милях в двадцати от Санкт-Петербурга, на маленьком островке, там, где Нева вытекает из Ладожского озера.

Несчастный царевич, законный наследник престола, еще в детстве был низложен Елизаветой. Боясь, что Ивана могут использовать в качестве своего знамени заговорщики, желающие ее свергнуть, Елизавета держала его в заключении все его детство и юность. К моменту ее смерти ему исполнилось двадцать два года; говорили, что он был весьма приятным молодым человеком с хорошими манерами, и, несмотря на то, что всю сознательную жизнь провел в темнице, выказывал все признаки здравого ума. На несколько месяцев у него появилась надежда освободиться – Петр III, ненавидевший свою супругу, став императором, подумывал о том, не назначить ли бедного пленника своим наследником в обход Екатерины и ее сына. Он даже навестил царевича в Шлиссельбурге и велел улучшить условия его содержания. Но государственный переворот положил конец надеждам несчастного Ивана получить свободу. Того хуже – после смерти Петра те, кому не нравилась новая императрица, стали плести заговор, чтобы возвести его на трон. Однако они не преуспели, и во время неудачной попытки освободить Ивана один из охранников безжалостно убил пленника. Некоторые поговаривали, что Екатерина знала о заговоре и намеренно позволила его участникам осуществить свои планы в той степени, чтобы можно было воспользоваться моментом и избавиться от безвредного, но потенциально опасного соперника.

По пути в Шлиссельбург Роджер припоминал все, что знал об этой мрачной трагедии, особенно слухи, что императрица якобы замешана в ранней смерти Ивана. С трепетом он подумал: молва обвиняла Екатерину и в причастности к убийству своего мужа, а у Роджера имелся документ, доказывавший ее вину. Он был аккуратно зашит в воротник его камзола, однако в крепости, подумал Роджер, могут обыскать и его самого, и одежду на нем. Алексей Орлов, очевидно, так и не хватился письма и все еще считает, что оно лежит у него там же, в секретере, где пролежало немало лет, но если этот документ найдут у него, Роджера, то независимо от обстоятельств смерти графа Ягергорна снисхождения ему не дождаться.

Тут молодой человек вспомнил, что в кармане у него все еще лежит разрешение на имя Ягергорна и шведский орден Шпаги, и встревожился еще больше. Если эти вещи найдут, сложить два и два будет нетрудно – и поскольку Россия находится в состоянии войны со Швецией, его расстреляют, как шпиона. Но в карете с решетками и под охраной Роджер не мог избавиться ни от бумаги, ни от ордена, поэтому оставалось только признать, что шансов покинуть крепость живым у него почти нет. Роджера прошиб холодный пот.

По приезде в крепость унылый служащий записал его в толстую книгу и полиция сдала пленника с рук на руки двум могучим тюремщикам. Они зажгли лампы, препроводили Роджера в мрачную комнату с каменным полом и там вместе с ним минут двадцать дожидались прихода старшего надзирателя. Тот поманил их за собой, и Роджера долго вели по каким-то бесконечным низким сводчатым коридорам, пока наконец тюремщики остановились перед мощной дверью, обитой железом. Она была отперта; Роджера толкнули внутрь, и дверь зловеще хлопнула за его спиной.

Камера, в которой он оказался, была темной, сырой и вонючей. Роджер постоял, с замиранием сердца прислушиваясь к едва слышному эху шагов, удалявшихся по коридору. Потом наступила полная тишина.

Опасаясь неожиданностей, он вытянул руки вперед и сделал несколько неуверенных шагов. Шаги звучали глухо, и молодой человек решил, что пол покрыт слоем прелой соломы. Вскоре его пальцы коснулись сырого, шершавого камня: кое-где камень был склизким на ощупь. Продолжая изучение своей темницы, Роджер выяснил: он находится в подземной камере размером примерно четыре шага на три; с одной стороны каменный пол поднимался дюймов на двадцать – на этом возвышении можно было сидеть или лежать.

Сев, молодой англичанин подпер голову руками и снова начал раздумывать над своим безнадежным положением. Через некоторое время его внимание привлек едва слышный звук в дальнем углу. В следующий миг Роджер вскочил и прижался спиной к стене. Он не видел, но знал: там крысы, может быть, неисчислимые полчища их; и ему доводилось слышать истории о том, как в подобных ситуациях стаи этих голодных тварей объедали ноги живым узникам.

Роджер не был трусом. Ему не исполнилось и двадцати лет, когда он вызвал на дуэль и убил одного из лучших фехтовальщиков Франции; с оружием в руках он был готов встретить любого врага, но, представив, как его одежду и плоть рвут мелкие острые зубы, он испугался. На лбу Роджера выступила испарина; он принялся звать на помощь во всю мощь своей глотки.

Никакого ответа на его отчаянные крики не последовало, и через некоторое время Роджер замолчал. Звуки из угла камеры подсказывали, что крыс там очень много, но они пока не решаются подойти ближе. Постепенно Роджер успокоился и снова сел.

Сначала он был так ошарашен всем случившимся, что не мог ясно соображать, но теперь наконец вспомнил: ему есть чему радоваться, по крайней мере, его еще не обыскали.

Достав из внутреннего кармана пачку бумаг, Роджер на ощупь порылся в ней, пока какое-то шестое чувство не подсказало ему, которая из них – разрешение на проезд. Тогда он вытащил трутницу и зажег трут. Когда наконец бумага занялась пламенем, Роджер с облегчением вздохнул. Ему удалось уничтожить хотя бы одну улику.

Подняв взгляд, Роджер опять вскочил; пламя отразилось в углу камеры целой галактикой маленьких звездочек – это были глаза крыс, наблюдавших за ним; их там сидело не менее десятка.

Оправившись от испуга, он достал из кармана шведский орден. Это была его первая награда и вообще очень большая честь для такого молодого человека, и Роджеру очень не хотелось расставаться с ним, но он понимал: найденный при обыске орден будет стоить ему жизни. Слой прелой соломы составлял больше шести дюймов – камеру годами не убирали, просто засыпая старую солому свежей. Роджер расковырял носком сапога рыхлую сырую массу; когда нога коснулась каменного пола, он положил в ямку орден и ленту и, забросав их гниющей соломой, вздохнул еще раз – отчасти с сожалением, отчасти с облегчением.

Он побыл счастливым обладателем высокой награды всего два дня, зато избавился от наглядного свидетельства его сговора с врагами России – вряд ли в ближайшие несколько месяцев тюремщики будут ворошить сырую солому, а если и будут, никто не докажет, что именно Роджер спрятал орден.

Немного развеселившись, он подумал: хорошо, если удастся разделаться с духом графа Ягергорна столь же легко, как и с двумя вполне материальными предметами, которые чуть не отправили его раньше времени в могилу.

Оставалось еще письмо Орлова, но у Роджера не было ни ножа, ни ножниц, а без них очень трудно извлечь пергамент из укромного места; в конце концов он решил, что вряд ли письмо найдут, а оно представляет немалую ценность и потому пока не стоит его уничтожать.

Покончив, таким образом, с самыми животрепещущими проблемами, молодой человек попытался понять, что же могло случиться с Ягергорном. Едва ли он умер от сердечного приступа – Роджер был бы в ответе за это только в том случае, если бы приступ приключился, когда граф потерял сознание от его удара. Не мог он и задохнуться – Роджер помнил, что велел Заре непременно вытащить кляп, если возникнет такая нужда, а в то, что девушка не выполнила его распоряжения, Роджер не верил ни единой секунды. Удары по голове и плечам, нанесенные хлыстом, тоже никак не могли послужить причиной смерти графа – через три часа после драки он был жив и неплохо себя чувствовал.

Так ни до чего и не додумавшись, Роджер оставил эту загадку и начал размышлять над странной судьбой, занесшей его так далеко от дома. Он вспомнил прелестную шалунью Джорджину – вернулась ли она в любимые «Омуты» или все еще путешествует с отцом по Средиземноморью? Вспомнил он и свою милую мать – ее не очень разнообразную, но деятельную жизнь, делившуюся между благотворительностью и садом в Хемпшире, вспомнил он и отца – вспыльчивого, прямолинейного, добродушного морского волка – адмирала. Маленький, но горячо любимый дом остался в нескольких сотнях миль от него, но Роджеру они казались непреодолимой пропастью.

Молодой человек почувствовал, что очень устал, но спать не решился. Пока он бодрствует, крысы будут держаться поодаль, но стоит ему лечь, противные создания подберутся к нему и примутся кусать за руки и за ноги.

Он то и дело вставал и шагал туда-сюда по узкой камере, чтобы не замерзнуть и не уснуть, но, несмотря на это, к утру могильный холод подвала стал пробирать его до костей.

Время остановилось. Это было место вечной ночи – может проходить месяц за месяцем, а узник даже и не узнает, что солнце, которого он давно не видел, совершает по небосводу свой путь. Единственными часами пленнику служил желудок – прислушиваясь к его требованиям, Роджер решил, что минул не один день, прежде чем в коридоре послышались тихие шаги.

Шаги стали громче, потом замерли, и тяжелая дверь со скрежетом открылась. В тусклом свете фонаря Роджер разглядел старшего надзирателя и с ним еще одного человека. Надзиратель позвал его, и Роджер нетвердой походкой вышел из камеры. Его снова повели по бесконечным коридорам, потом вверх по каменным лестницам – к благословенному дневному свету – и ввели в комнату, где за столом сидел пожилой человек в красивой форме.

К изумлению Роджера, этот, очевидно, влиятельный чиновник не только предложил ему стул, но и попросил прощения за то, что Роджеру пришлось провести некоторое время не самым приятным образом. Оказалось, если не поступало иных приказаний, все вновь прибывшие на первую ночь помещались в один из карцеров, чтобы у них составилось четкое представление, каково было бы провести в такой обстановке, ну, скажем, месяц, в том случае, если вдруг они попытаются бежать.

Пожилой офицер назвался полковником Шевардьевым и с напускной любезностью заявил Роджеру, что очень рад его видеть и постарается устроить его поудобнее, а также выразил надежду, что пребывание Роджера в крепости будет долгим. Роджер вежливо поблагодарил – даже долгое заключение казалось ему предпочтительнее кратковременного пребывания в карцере, но все равно подумал, что все эти расшаркивания звучат как-то странно.

Пожилой военный, как выяснилось, был комендантом крепости; он откровенно признал, что его доход зависит от количества и, если можно так выразиться, качества пленников, находящихся под его надзором. Он получал поденную плату, и чем выше был чин пленника, тем больше платили коменданту. От него требовали также кормить заключенных на выделяемые деньги, значит, чем больше он получит, тем лучше пойдут дела и у его подопечных. Роджер, чье положение соответствует генерал-майорскому чину, относится ко второму классу – два рубля в день, и его будут кормить почти так же, как если бы он ел за столом коменданта. Полковник завершил свой рассказ, заметив, что ему есть чем гордиться, – он обеспечивает своих пленников всех чинов лучше, чем в других крепостях, и, когда Роджера освободят, и он, и любой его друг может воспользоваться протекцией коменданта, чтобы при следующем аресте их опять поместили в Шлиссельбургскую крепость.

Мысль о том, что комендант тюрьмы может предлагать протекцию своим пленникам, развеселила Роджера; впервые за последние семнадцать часов он улыбнулся.

– Остается только молиться, чтобы мне представилась такая возможность, сударь, – улыбнувшись, сказал Роджер. – Боюсь, мне будет непросто выйти отсюда после приговора по делу об убийстве, в котором меня обвиняют.

– Так вас обвиняют в том, что вы кого-то убили? – приподнял седую бровь комендант. – Жаль, значит, через день-другой я лишусь вашего общества, но это уже не мое дело. В камере вас посетит с допросом полицейский судья. Обращаться с вами будут так же, как и с другими пленниками вашего ранга; приказа не пускать к вам посетителей не поступало. – Он показал в улыбке несколько гниловатые зубы и прибавил: – Не сомневаюсь, что у молодого человека столь приятной наружности есть немало знакомых прелестных женщин, которые были бы рады скрасить ваше заключение.

Роджер по-дружески улыбнулся старому повесе.

– Сейчас, сударь, меня больше заботит собственная судьба; я буду очень вам благодарен, если вы передадите французскому послу письмо с просьбой приехать сюда.

Комендант пообещал, вызвал стражников и велел им отвести Роджера в камеру номер двадцать четыре. Камера оказалась просторной комнатой с большим, выходившим на озеро окном, забранным решетками. В ней находилась старая, но удобная на вид кровать, дубовый шкаф, раковина для умывания, комод, три кресла, а также крепкий стол, на котором помещались перья, песочница и рожок с чернилами. Старший надзиратель сказал, что за отдельную плату пленник может, если ему потребуется, получить вино, коньяк, бумагу, книги и прочие приятные вещи. Потом Роджера оставили наедине со своими по-прежнему не очень радостными размышлениями.

Но оставили ненадолго. Спустя пять минут один из стражников вернулся и привел маленького остроносого человечка в немного великоватом парике и тощего неуклюжего парня с портфелем. Это были полицейский судья и его служащий, но Роджер заявил, что не намерен отвечать на вопросы до тех пор, пока не встретится с французским послом, и они удалились.

Молодой человек спохватился, что не ел уже много часов и сейчас очень голоден; к счастью, его тюремщики не забыли о нем и вскоре после ухода судьи принесли немного холодного мяса, яблочный пирог и кувшин пива.

Роджер еще жевал, когда дверь опять открылась и в комнату впустили доктора Дренке. После приезда в Санкт-Петербург Роджер всего пару раз виделся с дипломатом-немцем – и то мимоходом; в своих горестных размышлениях в темнице молодой человек и не вспомнил о докторе, но сейчас искренне обрадовался ему – доктор был единственным человеком, с которым Роджер мог поговорить о деле Ягергорна откровенно, не утаивая, какую роль сыграла во всем этом деле Наталья.

– Ну-с, мой бедный шевалье, – произнес доктор, усевшись, – я очень рад найти вас в трезвом рассудке, потому что очень опасался за ваше душевное здоровье. Что вас заставило убить графа Ягергорна таким варварским способом и сбросить бедную Зарю с лестницы?

Роджер в изумлении уставился на него.

– Я впервые слышу о несчастье с Зарей! – воскликнул он. – И ничего не знаю о том, что произошло у меня дома, – я уехал во вторник вечером. Расскажите же мне.

– Рассказывать недолго, – мрачно ответил доктор. – Примерно в половину одиннадцатого Остерманн поднялся из подвала, чтобы запереть входную дверь. На нижней площадке лестницы он обнаружил Зарю, лежавшую без чувств, как потом оказалось, у нее была сломана нога и разбита голова. Остерманн в десять часов проводил вас и поэтому сначала решил, что, должно быть, в дом пробрался вор, а Заря его вспугнула. Поднявшись к вам и увидев, что из гостиной ничего не пропало, он пошел ко мне. Я читал, а минут за двадцать до того слышал перебранку внизу, в вашей квартире. Мы посчитали, что вы, позабыв нечто нужное и вернувшись, поймали Зарю на воровстве, воспользовались своим правом отлупить ее как следует и сами не поняли, сколь сильно изувечили бедняжку, подумав, что она, наверное, просто упала в обморок от переживаний. А поскольку времени у вас было в обрез – снова вскочили на коня и уехали, полагая, что девушка как-нибудь очухается сама. – Доктор помолчал. – Когда Остерманн зашел в вашу квартиру, – продолжал он после паузы, – он оглядел только гостиную, а в спальню не входил. На следующий день он сообщил в полицию о вашем отъезде, и их вполне устроило объяснение, что вы отправились на Ладогу и вернетесь в пятницу вечером. Утром в пятницу Заря все еще была в больнице – со сломанной ногой и сотрясением мозга, и Остерманн решил, что надо прибрать квартиру перед вашим возвращением. Войдя в спальню, он обнаружил на вашей кровати графа Ягергорна – связанного и с кляпом во рту. Остерманн вызвал полицию, и те сказали, что граф умер от удушья.

– Вот, значит, как все произошло, – кивнул Роджер. Теперь все стало на места, кроме одного: кто же напал на Зарю? Но возможно, прав был Остерманн и она стала жертвой грабителя? Ей следовало сторожить в спальне Ягергорна, но, услышав шум в гостиной, она, наверное, вышла бы посмотреть, кто там. Судя по всему, Заря застигла грабителя прежде, чем он успел что-нибудь взять, и криками, которые слышал доктор, пыталась позвать на помощь, но вор схватил ее, сбросил с лестницы и, опасаясь, что появится еще кто-нибудь, поспешно убежал. Граф же, оставшись без попечения Зари, умер ужасной смертью.

– Мне бы хотелось рассказать вам всю правду, – после некоторых раздумий произнес Роджер. – Но только при одном условии: то, что я скажу, должно остаться между нами – в деле замешано третье лицо.

– Вы можете положиться на мое слово, шевалье, – поклонился доктор. – Я так понимаю, вы говорите о баронессе Строгановой?

Роджер озадаченно посмотрел на него:

– Многие ли знают, что она была у меня перед по явлением Ягергорна?

Доктор отрицательно покачал головой:

– Известно только, что до приезда графа с вами обедала какая-то знатная дама. Я решил, что это, должно быть, именно Наталья, помня ваши отношения с ней на корабле, да и на лестнице пару раз я ее встречал.

– Вы просто камень сняли с моей души. Ради репутации баронессы необходимо сохранить ее инкогнито; Остерманн хорошо знает Наталью в лицо, но вряд ли ему известно ее имя. Она участвовала в деле лишь тем, что назначила графу рандеву в моей квартире, и сделала это по моей просьбе, не зная, что я задумал. Ушла она раньше меня, и о том, что случилось позднее, ей известно не больше, чем мне. Ужасно, если ее обвинят в соучастии.

– Думаю, сударь, за нее можно не опасаться, если вы только не будете отрицать, что убили графа. Полиция здесь бдительна, но не вездесуща. Скорее всего, ей давно известно, что баронесса вас навещает, но без нажима сверху Наталью в это дело впутывать не станут. У нее немало влиятельных родственников, да и императрица не любит скандалов, в которых замешаны ее фрейлины, поэтому полиция не будет усложнять себе работу, коли этого можно избежать.

– Вы хотите сказать, что, возьми я всю ответственность на себя, они полностью этим удовлетворятся, но если я заявлю о своей невиновности, они обратят внимание на баронессу в надежде, что она даст показания против меня?

– Именно. На сей момент считается, что обедавшая с вами дама в деле не замешана. Считается также, что граф был в нее влюблен и, выследив ее, когда она направлялась в вашу квартиру, застал вас вместе. Все, что за этим последовало, относят на ваш счет. Но во имя чего, скажите, вы избрали столь варварский способ сведения счетов?

– Я его не избирал, – честно отвечал Роджер и рассказал доктору, как было дело.

Выслушав его, доктор вздохнул:

– Я охотно вам верю, сударь, что вы не имели намерения убивать графа, но это не снимает с вас обвинения – вы все равно в ответе за его смерть. И даже если в дело вмешается баронесса, я не представляю, что она может сказать в ваше оправдание.

– Я понимаю, – согласился Роджер. – Именно поэтому мне так не хочется, чтобы ее участие в этом деле получило огласку. Не могли бы вы от моего лица встретиться с баронессой и заверить ее, что, если что-то и станет известно, то не с моих слов?

Доктор согласился выполнить эту просьбу, равно как и позаботиться о Заре, и, заверив Роджера в своей дружбе, уехал.

Оставшись один, молодой человек начал нетерпеливо расхаживать по комнате. Теперь он хотя бы знал, каким образом провалился его план, но легче от этого не стало. Некоторое время он мрачно размышлял о том, какой ужасной смертью умер Ягергорн, и решил, что не он один в ней виновен. Граф был бы жив, если бы на Зарю не напали.

В три часа в замке заскрежетал ключ. Роджер поднялся, надеясь, что приехал граф де Сегюр, но в комнату впустили женщину в черном плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Как только надзиратель ушел, она откинула капюшон и кинулась к узнику.

– Наталья Андреевна! – воскликнул Роджер, а она уже обвивала руками его шею. – Вам не следовало приезжать! Это безумие – обнаруживать наше знакомство.

– Я не могла не приехать! – вскричала она и зарыдала. – Это по моей вине вы здесь, но до нынешнего утра я не сознавала последствий своего необдуманного поступка.

– Поступка? – Роджер отстранил ее от себя. – Что вы имеете в виду?

– Во вторник я позабыла у вас свои кольца, – всхлипывала она. – Я отъехала на полмили и вспомнила о них. У меня еще было время, и я вернулась к вам. Я искала их в гостиной, когда отворилась дверь спальни и вышла эта замарашка, которую вы купили за сотню рублей в первый день вашего приезда в Петербург.

В один миг Роджер все понял. Чтобы успокоить ревность Натальи, он сказал ей, что избавился от Зари и ему прислуживает Остерманн. Обнаружив девушку в его квартире через два месяца, та, конечно, предположила самое худшее.

– Значит, это вы избили ее и сбросили с лестницы! – гневно воскликнул Роджер. – Неужели вам не пришло в голову, что я оставил ее караулить Ягергорна до утра?

– С чего бы? – завопила она. – Вы же сказали мне, что всю ночь будете дома. Вас не оказалось в квартире, и я решила, что вы вышли на двор или в погреб и в любую минуту можете вернуться. Вы соврали мне, и я очень разозлилась. Вот и решила, что проучу вас, если оставлю девчонку в подпорченном виде.

– Вы сломали ей ногу и едва не убили ее.

– Мне нет до нее дела. Я люблю вас, Роже Христофорович, и чуть не обезумела от ревности, когда поняла, что вы меня обманули и два месяца держали ее при себе, а я ничего не знала.

– Вы обижаете меня такими низкими подозрениями. Я купил ее девственницей; и она девственна до сих пор. Я держу ее только из сострадания, отправь я ее к родителям, это было бы позором для нее и для семьи.

Наталья перестала плакать.

– Значит, вы меня любите! Слава Богу! Но я и по думать не могла, что вы уехали и оставили ее сторожить Эрика Ягергорна. Я догадалась об этом только вчера, когда узнала, как он умер в вашей спальне. А сегодня утром мне сказали, что вы арестованы. О, Роже Христофорович, я никогда не прощу себе и умру от горя, если… – И она снова разразилась рыданиями.

Роджер больше не любил ее. И страсть его умерла, но он видел, что Наталья любит его безумно, поэтому ему захотелось утешить ее просто из жалости.

Лучшая линия поведения, которую они смогли изобрести, состояла в том, что Роджер признается: он оставил графа связанным, с кляпом во рту, но погиб Ягергорн только потому, что указания не были выполнены. Если суд сочтет Роджера виновным в убийстве, Наталья использует все свое влияние, чтобы смертный приговор заменили заключением, поэтому ей выгодней остаться незамешанной в этом деле. Роджер не хотел оказаться в ситуации, когда придется снова ложиться с ней в постель, и убедил Наталью в том, что гораздо благоразумнее воздержаться от дальнейших посещений крепости, если только не случится нечто непредвиденное. Они горестно простились, потом позвали стражника, и Наталья ушла.

Французский посол появился только в семь часов и пробыл недолго. Юного графа, конечно, отнюдь не радовало, что один из его соотечественников обвинен в таком ужасном преступлении, но, выслушав рассказ Роджера, он проникся к нему большим сочувствием.

Он мрачно заметил, что не видит причин, которые помешали бы суду вынести приговор, и выразил надежду, что вердикт окажется не самым суровым. Обращаться к императрице пока бесполезно – по ее слову, конечно, любое дело могло быть приостановлено, но в данном случае он вовсе не представляет, что могло бы подвигнуть ее на это.

Однако, как представитель версальского двора, граф попробует привлечь ее внимание к суду над его соотечественником, и сделать это не составит труда, потому что императрица сама предложила Роджеру обращаться к ней в случае любых затруднений. Итак, когда придет время, посол приложит все силы, чтобы убедить Екатерину в том, что смертная казнь – слишком жестокое наказание за преступление, в котором человек повинен лишь отчасти.

Прошло минут двадцать, как уехал граф де Сегюр, и снова появились полицейский судья со своим чиновником. На сей раз Роджер согласился сделать заявление и ответил почти на все вопросы. Он отказался назвать имя дамы, которая обедала с ним в тот вечер, когда приехал Ягергорн, и судья не стал добиваться ответа и даже рискнул заметить, что, раз Роджер признает свою вину, может быть, не потребуется ее свидетельства против него.

Оставшись один, Роджер смог наконец разобраться в своих ощущениях, и оказалось, что он чувствует себя гораздо веселее, чем сутки назад. Его положение улучшилось, и он уже не думал, что ему придется дорого расплачиваться за смерть графа Ягергорна. Никто не заинтересовался его передвижениями за пределами Петербурга, никто не знал, что Роджер украл разрешение, выданное Ягергорну, и даже Наталья не сомневалась, что Роджер ездил именно на Ладогу.

Через два дня, утром, снова приехал граф де Сегюр. Он сообщил, что вчера вечером, в субботу, на заседании суда императрица по своей инициативе завела речь о деле Роджера и отдала приказание временно приостановить дознание, поскольку решила сама познакомиться со всеми материалами.

Роджеру сразу пришло в голову, что Наталья Андреевна, ухватившись за предоставленную возможность, начала действовать, но следующие слова посла разубедили его.

– Я затрудняюсь сказать наверняка, – заметил де Сегюр, – к добру ли или к худу поворот событий, но я сослужил бы вам дурную службу, если бы не предупредил, что оказанная вам честь – не более чем любопытство со стороны императрицы. – Граф улыбнулся немного плутовато. – Честно говоря, в Петербурге вас сейчас числят чудовищем, и ее величество, в поисках новых развлечений, хочет еще раз взглянуть на вас.

Этим Роджер довольствовался до полудня, когда приехал доктор Дренке и привез более радостные вести. Врачи решили, что жизнь Зари теперь вне опасности, и девушка ответила на вопросы полиции. Она сказала, что Роджер велел ей делать то-то и то-то, тем самым подтвердив его слова, и сообщила, что на нее напала знатная дама, которую она видела всего один раз и не знает, кто это такая.

Роджеру было приятно узнать, что Заря выздоравливает, но он сомневался, что в России станут слушать показания крепостной девушки, преданной своему хозяину. Тем не менее она подтвердила слова Роджера, и это уже кое-что; имя же Натальи Андреевны так и не прозвучало, что было очень хорошо – любое упоминание о ней в связи с этим делом свело бы на нет ее влияние при дворе.

В последующие два дня Роджер не имел свежих новостей и не знал, горевать ему или благословлять судьбу. Еда, которую ему приносили, конечно, никоим образом не могла считаться роскошной, но она была обильна и разнообразна, к тому же ему позволили послать в Петербург за вещами и деньгами, так что он жил даже с некоторыми удобствами. Он сознавал, что любая перемена в его положении, скорее всего, изменит его к худшему, но все же неопределенность терзала его – он начал опасаться, что императрица о нем позабыла.

Однако в среду, пятого сентября, стало ясно, что Екатерина помнит о нем, – в камере появились два красавца гвардейца. Вежливо поздоровавшись, они попросили Роджера подготовиться к встрече с ее величеством. Роджер надел свой лучший костюм, напудрился и надушился, словно собирался на бал, и в сопровождении молодых людей спустился вниз. У дверей его ждала карета с зарешеченными окнами, похожая на ту, которая в свое время доставила его в крепость. Молодые люди сели на лошадей, Роджера, у которого сердце билось куда чаще, чем обычно, заперли в карете, и вся кавалькада тронулась в долгий путь через Санкт-Петербург в Петергоф.

Они выехали в три и, несколько раз сменив лошадей, прибыли во дворец около восьми вечера. Роджера отвели в кордегардию, где он провел в ожидании больше часа, потом два офицера вернулись, и, взяв шпагами на караул, поместились по бокам Роджера, и сопроводили его через просторную прихожую и вверх по огромной мраморной лестнице. Еще шестеро гвардейцев несли стражу перед высокой двустворчатой дверью. Гофмейстер постучал по двери своим отделанным слоновой костью жезлом, лакеи распахнули ее, и Роджер шагнул в зал, где пребывала императрица.

Она сидела за большим резным письменным столом и казалась еще меньше ростом, но не менее величественной. Идя вперед, Роджер заметил, что Екатерина Ивановна, пожилая женщина, которая была наперсницей императрицы и вела ее личные дела, сидит за ее спиной, а Мамонтов со скучающим видом играет в углу со спаниелем; в дальнем конце зала занимались вышиванием две камер-фрейлины.

В шести шагах от стола гвардейцы остановились, и Роджер опустился на одно колено.

– Встаньте, – резко бросила императрица. – И расскажите нам о своем зверском преступлении.

– Ваше императорское величество, – начал Роджер. – Вы, с вашим острым умом, великодушным сердцем и твердой рукой, даровали России новый свод законов. По всему миру почитают вашу справедливость. Поэтому молю вас отмерить наказание согласно моей вине, сделав послабление, потому что со мной приключилась страшная беда; это и заставляет меня, пав вам в ноги, молить о милосердии.

– Вы просите снисхождения, – голос императрицы был тверд, а ноздри трепетали, – но не пытайтесь добиться нашей милости простой лестью. Дела империи оставляют нам мало времени на таких, как вы, так что высказывайтесь коротко.

Роджер собирался изложить дело с самого начала, с первой встречи с Ягергорном в Стокгольме, но теперь решил по-иному. В нескольких фразах он рассказал, как, поссорившись с графом, заманил его к себе на квартиру и там, победив в драке, связал и как по несчастной случайности Ягергорн был оставлен на погибель вместо того, чтобы на следующее утро спокойно отправиться домой.

– Если это правда, – холодно произнесла императрица, – вы не такое чудовище, каким вас представили, но все же поступили подло, напав на ничего не подозревающего человека, а то, что ваша девка на смогла выполнить приказания, никоим образом не снимает с вас ответственности за смерть графа Ягергорна.

– Да, ваше величество, – с отчаянной смелостью отвечал Роджер. – Я признаю это, как и то, что поступил подло. Но хотя нас разделяет пропасть, у нас есть нечто общее, и, обращаясь к вам за снисхождением, я полагаюсь на сходство наших натур.

– За такую наглость вам следовало бы отведать кнута, – проговорила императрица, поджав тонкие губы, но Роджер не обратил внимания на это предупреждение. Он понимал: сейчас или никогда.

– Прошу вас, сударыня, – продолжал он поспешно, – выслушать, что привело меня к такому решению, и сказать, как бы вы поступили в подобных обстоятельствах.

– Хорошо, – кивнула она. – Но если вы не сумеете объясниться, пощады не ждите.

Роджер шагнул вперед. У него был талант легко и непринужденно излагать свои мысли как письменно, так и устно, и сейчас он заговорил на французском – и он, и Екатерина изъяснялись по-французски так же хорошо, как и на своих родных языках.

– Ваше милосердное величество, – начал он, – два качества объединяют нас: мужество и любовь ко всему изящному. То опустошение, которое принесли ваши глаза бесчисленным сердцам, и ваше дружелюбие по отношению к тем, кто настолько удачлив, что снискал ваше расположение, столь хорошо известны, что мне нет нужды о них распространяться. А что касается вашего мужества – весь мир знает, что ни один венценосный мужчина не принимал таких смелых решений. И все же есть один пример, который я бы хотел вспомнить, – я считаю, что вы проявили тогда больше доблести, чем любой легендарный рыцарь или классический герой.

– Какое же наше деяние вы имеете в виду? – смягчившись, спросила императрица.

– Я говорю о тех временах, когда в Петербурге началась оспа, которая поражала даже ваших придворных, – ответил Роджер. – Опасаясь, что ваш маленький сын, его высочество великий князь, падет жертвой страшной болезни, вы решились подвергнуть его прививке, чего на Руси еще не практиковали. Послав в Англию за доктором Динсдейлом и отклонив его предложение попробовать прививку сначала на ком-нибудь из ваших подданных, вы настояли на том, чтобы смертельную заразу втайне привили вам, а уж потом – вашему сыну и остальным.

Императрица пожала пухлыми плечами, но все же улыбнулась.

– Только недостойный суверен станет подвергать беспомощного ребенка или своего подданного риску, к которому сам не готов. Но если вы это считаете мужеством и притом склонны к романтизму, то каким же образом эти качества привели вас к вашему нынешнему положению?

Не называя имени Наталья Андреевны, Роджер поведал Екатерине о своем любовном приключении в Стокгольме и о том, как Ягергорн устроил ему засаду. Он заявил, что считает свой план мести вполне оправданным и что он доказал свою отвагу, решив не прибегать к услугам разбойников, чтобы те побили его врага ночью на улице. Граф был мощнее, однако Роджер вооружился только хлыстом, встретился с противником лицом к лицу и победил его.

Когда Роджер окончил свой рассказ, императрица некоторое время задумчиво разглядывала молодого человека.

– Вы дали графу Ягергорну возможность защититься хотя бы с помощью своей грубой силы, а это больше, чем он имел право ожидать. Однако вы лишили его жизни. Нам бы хотелось, чтобы вы оставались здесь, пока мы не придем к решению по вашему делу. В свое время мы со общим его вам.

Снова встав на колено, Роджер пустил в ход последний козырь:

– Если вашему величеству будет угодно… Если вы сочтете, что я заслуживаю самого жестокого наказания, то прошу вас позволить мне умереть, как подобает дворянину, но не жить рабом, и, если вы приговорите меня к смерти, прошу исполнить мою последнюю волю.

– И чего вы желаете? – с легким нетерпением спросила императрица.

Роджер встал и улыбнулся.

– Прежде чем меня поведут на смерть, я бы хотел поцеловать руку, указавшую мне мою судьбу, в знак глубочайшего уважения к государыне, которая сделала для своего народа столько, сколько не сделал ни один правитель.

Он затеял смертельно опасную игру, утверждая, что предпочтет смерть долгому заключению, но только так он мог изложить свою патетическую просьбу, позволявшую ему еще раз воззвать к ее милости.

Да, Роджер рисковал всем, но, когда императрица сделала знак увести его, он заметил, что она довольна комплиментом.

– Ваша воля будет исполнена, – тихо произнесла она.

Вместо того чтобы повернуться и уйти, как положено пленнику, Роджер сыграл вышколенного придворного и трижды поклонился Екатерине, пятясь к двери. Потом молодого человека отвели обратно в кордегардию, где ему принесли ужин и предложили складную кровать, на которой можно было переночевать.

Следующий день прошел без всяких событий. Гвардейцы обращались с ним вежливо, и Роджеру не на что было пожаловаться, но, не зная, чем заняться, он с трудом сдерживал волнение. Ему явно удалось произвести на императрицу благоприятное впечатление, но она гордилась своими справедливыми решениями, и он ни минуты не мог поверить, что его отпустят на свободу. Екатерина взяла на себя обязательство искоренить зверские преступления в столице, и поскольку в случае Роджера не было иного выбора, чем между тюрьмой и казнью, императрица вполне могла позволить себе принять его донкихотский жест.

Когда в семь часов вечера за Роджером явились два гвардейца, он испытал облегчение – через несколько минут все разъяснится. Но, поднимаясь вместе с ними по широкой лестнице, молодой человек подумал: а вдруг императрица послала за ним только для того, чтобы выполнить его просьбу? Во рту у него пересохло; он, как ни пытался, не мог придумать ни одного довода, чтобы склонить Екатерину к милосердию. У Роджера был целый день, однако ему как-то и в голову не пришло подумать над этим, и он провел время в праздных умствованиях.

Эти мысли вихрем проносились в голове молодого англичанина, пока его вели по коридору, но не в ту сторону, куда он проходил вчера вечером. Здесь не было ни офицеров в форме с соболями, ни гофмейстеров, ни лакеев. Один из сопровождавших Роджера постучал в какую-то дверь.

– Entrez[24], – раздался резкий голос.

В следующий момент Роджер оказался в небольшой приемной, где сидела старая черноглазая Екатерина Ивановна.

Он сразу направился к тощей, некрасивой старухе, а та указала ему на кресло напротив себя.

– Сударь, – произнесла она. – Ваш рассказ вчерашним вечером не мог не произвести впечатления на ее величество. Прежде чем вынести приговор, она хотела бы понять: то ли вы просто искатель приключений с хорошо подвешенным языком, то ли вы таковы, каким кажетесь, и больше достойны ее монаршей милости. Она повелела мне побеседовать с вами, чтобы потом доложить обо всем, но сегодня вечером у меня ужинают друзья, и я решила, что лучше всего смогу выполнить свою задачу, если приглашу и вас.

Роджер, в душе которого мешались удивление и радость, поклонился старой ведьме и заявил, что польщен оказанной честью. Появление какого-то офицера и двух дам дало ему небольшую передышку; пока его представляли, он успел собраться с мыслями и приготовиться к новому испытанию, от которого зависели его жизнь и свобода. Теперь он принялся очаровывать старуху Екатерину Ивановну с такой настойчивостью, словно она была на полвека моложе и красивее всех при дворе.

За десять минут собралось человек десять, а потом, когда дверь открылась в очередной раз, без всяких церемоний вошла императрица.

В тот же миг все замолчали, мужчины низко поклонились, а дамы присели чуть ли не до полу.

– О, ваше величество! – воскликнула Екатерина Ивановна, поднимаясь. – Как это мило! Какой сюрприз для нас! Я и не знала, что вы хотите почтить меня сегодня своим присутствием. Позвольте мне распорядиться об ужине. – И с этими словами она выплыла из комнаты.

Императрица, взяв бокал вина, разрядила атмосферу в комнате всего несколькими словами. Вернулась Екатерина Ивановна, и вскоре всех пригласили за стол. Невысокая полная императрица шла первой. Роджер с Екатериной Ивановной замыкали шествие, и хозяйка салона шепнула:

– У меня не хватило времени, чтобы переставить приборы. Я должна была сидеть во главе стола и по садила вас слева, но теперь мое место занимает ее величество, и вы окажетесь рядом с ней. Хорошо это или плохо, но ваша судьба сейчас в ваших руках.

Роджер занял свое место, и императрица ласково приветствовала его, никак не выделяя среди остальных гостей. К каждому она обращалась с тем или иным вопросом, намереваясь втянуть всех в общий разговор за столом; Роджер пришел в восхищение, видя, как мастерски эта женщина ведет беседу, так, что все участники довольны. Вскоре он понял: в близком кругу Екатерина не хотела, чтобы с ней обращались как с государыней, предпочитая выступать просто в качестве почетной гостьи, к которой правила хорошего тона обязывают относиться с уважением, но без подобострастия. Она даже позволяла некоторым присутствующим подшучивать над ее хорошо известными слабостями и весело смеялась вместе со всеми.

Роджер, прочувствовав атмосферу, изо всех сил старался произвести приятное впечатление; он благоразумно уделял равное внимание всем, кто находился за столом, не выделяя императрицу. Он знал, что сейчас ум и манеры – его оружие в борьбе за жизнь и свободу. А борьба идет нешуточная – словно он, со шпагой в руке, противостоит отряду всадников. Когда подали десерт, Роджер, зная любовь Екатерины к французской культуре, повернул разговор в нужную сторону и с похвальной скромностью показал знание предмета. Он всегда презирал Руссо, как ветреного фантазера, и восхищался блистательным цинизмом Вольтера. Императрица придерживалась того же мнения и очень одобрительно отозвалась о высказываниях Роджера.

В десять часов Екатерина поднялась, собираясь удалиться. Встали и все гости; к смущению Роджера, государыня протянула ему руку для поцелуя.

Побледнев, он склонился над ее рукой и коснулся ее губами. Он надеялся, что она сделала это в знак прощания, но зная жестокость, цинизм и двуличие, пронизывавшие весь русский двор, не мог быть уверен, что эта пухлая рука не подписала уже ему смертный приговор и императрица не решила таким образом выполнить его последнюю волю.

В голове его мелькнула ужасная мысль: последние два часа он провел вовсе не как желанный гость на веселом ужине, а как пленник, одной ногой стоящий на эшафоте. Только с великим трудом ему удалось сохранить невозмутимость и как ни в чем не бывало пожелать спокойной ночи всем гостям, которые вскоре решили разойтись.

– Сударыня, – обратился Роджер к Екатерине Ивановне, когда они остались одни, – если бы я знал, что это мой последний день, я бы и тогда не пожелал провести его иначе и не в силах выразить словами свою благодарность вам. Смею ли я освободить вас от необходимости звать стражу и заверить вас, что вполне найду дорогу обратно сам?

Екатерина Ивановна покачала головой:

– Нет, шевалье, теперь я за вас отвечаю, и мне бы хотелось еще поговорить с вами накоротке. Идемте.

Он вышел в коридор вслед за старухой, через полсотни шагов они остановились перед другой дверью. Екатерина Ивановна открыла ее, и они оказались в роскошно убранной спальне. Роджер поблагодарил, а она в ответ только пожелала ему доброй ночи и ушла.

Первым движением Роджера, когда он остался один, было бежать. Никто не брал с него честного слова – вот он, шанс на спасение! Роджер бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу. Внизу располагалась широкая мощеная терраса, выходившая в сад. От земли Роджера отделяло футов двадцать, но это его нисколько не смутило – он принялся оглядываться в поисках чего-нибудь, на чем можно спуститься. В это время снизу раздались голоса: откуда-то из темноты появились два солдата и принялись расхаживать взад-вперед. Молодому человеку все стало ясно. Стальные оковы сменили на шелковую сеть, но он все равно в плену. Даже если ему удастся справиться с двумя часовыми – он останется один в России, где едва ли может рассчитывать хоть на чью-то помощь, а в такой ситуации у него нет надежды переправиться за границу прежде, чем его снова схватят. Роджер разделся и решил, что нужно по назначению воспользоваться роскошной кроватью.

На следующее утро появился лакей, раздвинул шторы и принес аппетитный завтрак. Позавтракав, Роджер встал и оделся, чтобы быть готовым, на случай, если его позовут. В девять часов раздался стук в дверь и на пороге возник толстый серьезный мужчина, сказавший по-немецки, что он – доктор и пришел, чтобы засвидетельствовать состояние здоровья Роджера.

Сначала молодой человек решил, что тут какая-то ошибка, о чем тут же и заявил, но его посетитель ответил:

– Если вы – шевалье де Брюк, то никакой ошибки нет. Это обычная процедура; вы очень обяжете меня, если разденетесь.

Вряд ли преступников, которым вынесен смертный приговор, заставляют проходить медицинское освидетельствование перед казнью, и Роджер решил, что это, должно быть, обычная мера предосторожности по отношению к тем, кто живет во дворце, принимаемая, чтобы обезопасить двор от заразных болезней. В его собственном случае предосторожность казалась несколько запоздалой, но Роджер объяснил это тем, что он попал сюда при несколько необычных обстоятельствах.

Когда молодой человек по просьбе доктора разделся, тот очень внимательно осмотрел его и, наконец, заявив, что всем доволен, уложил свой саквояж и удалился.

Через полчаса опять вошел лакей и принес Роджеру кипу книг. От имени Екатерины Ивановны он принес извинения и сказал, что у нее сегодня трудный день, поэтому она просит шевалье развлекать себя самому, передает ему эти книги, а сама встретится с ним только вечером.

У Роджера не было выбора, поэтому он поблагодарил и, оставшись один, почитал, съел отличный обед, который принесли в комнату, и несколько часов подремал. Вскоре после семи часов распахнулась дверь и на пороге появилась Екатерина Ивановна. Она не стала входить, а поманила Роджера за собой.

Он вышел, и она повела его по коридорам, а потом по длинному сводчатому проходу, по обеим сторонам которого располагались окна; из них открывался вид на залитые вечерним светом сады. Роджер догадался, что его ведут в Эрмитаж, в ту часть дворца, где жила императрица, и понял, что сейчас узнает свою судьбу от самой Екатерины.

В маленьком дворце они спустились по лестнице на первый этаж. Екатерина Ивановна, открыв дверь, вошла в длинную анфиладу жилых комнат, состоящую из двух прихожих, библиотеки, приемной, столовой и спальни; все комнаты были прекрасно отделаны и обставлены.

В углу спальни маленькая винтовая лестница, сделанная из дерева редких пород, уводила куда-то вверх. Екатерина Ивановна указала на нее.

– Через десять минут, – сказала она, криво улыбнувшись, – вы должны подняться по этой лестнице и исполнить обязанности, для которых вы были избраны.

– Обязанности? – переспросил Роджер. – О чем вы?

Она с сожалением глянула на него:

– Я думала, вы более догадливы. Это апартаменты фаворита императрицы. Апартаменты ее величества – на втором этаже, прямо у вас над головой. Сегодня утром я получила приказ выселить отсюда дурака Мамонтова.

Внезапно старая интриганка пала на колени и склонила перед Роджером голову.

– Роже Христофорович! – воскликнула она. – Это ваши комнаты! Теперь вы фаворит! Оставайтесь им и, деля постель с императрицей, не забывайте о тех, кто помог вам стать самым влиятельным человеком во всей России!