Около четырех часов приехала Наталья Андреевна, улыбавшаяся как лиса, только что разорившая курятник. Она сказала, что Эрик Ягергорн без колебаний проглотил наживку и в семь часов будет здесь. Остановить его могло бы лишь землетрясение. Наталья и Роджер сели обедать.

Возбуждение, в котором они пребывали, отчасти лишило их аппетита, но вина было выпито немало, хотя Роджер следил за тем, чтобы не перебрать – ему не хотелось оказаться в плохой форме, когда придет время встретиться с жертвой. Без четверти семь Роджер решил, что готов к драке, и с нетерпением стал ждать прихода графа.

Участие Натальи не вызывало сомнений, так что она решила не прятаться, и они освободили середину комнаты, отодвинув стол к окну; сидя за столом, Наталья могла наблюдать за происходящим, словно из королевской ложи в театре. Роджер встал за дверью так, чтобы входящий не сразу его увидел, и, переговариваясь шепотом, они начали отсчитывать время.

Наконец на лестнице раздались шаги, дверь открылась, и Остерманн ввел графа Ягергорна. Граф сразу увидел Наталью Андреевну в дальнем конце комнаты и, расплывшись в широкой улыбке, кинулся приветствовать ее. Как только за Остерманном закрылась дверь, Роджер шагнул вперед.

– Обернитесь, сэр! – воскликнул он. – Это я назначил вам встречу!

Финн резко обернулся и ахнул.

– Помните меня? – продолжал Роджер. – И нашу последнюю встречу? Теперь ваш черед быть выпоротым.

– Я хорошо вас помню, сударь, – бросил граф. И, развернувшись, крикнул Наталье: – А вы, сударыня, заманили меня в ловушку! Вам не стыдно сидеть здесь и улыбаться?

– Нет, граф, – весело рассмеялась она. – Все по-честному. Два месяца назад вы просили у меня позволения объясниться с господином де Брюком, и я сделала вам одолжение. А теперь он обратился с подобной же просьбой – как я могла ему отказать?

– Разница все же есть, – вмешался Роджер. – У вас не хватило мужества скрестить со мной шпагу, и вы привели головорезов с дубинками себе в помощь. Я вполне обойдусь без наемных бандитов и предоставляю вам по меньшей мере равные шансы.

– Адресуйте вашу жалобу баронессе Строгановой, – презрительно скривился граф, – это она позаботилась, чтобы вам досталось сполна.

– Стыдитесь! – вскричал Роджер. – Мало того, что вы трус и предали своего короля, так еще хотите замарать женщину? – Подняв хлыст, Роджер ударил финна по лицу.

Ягергорн вскрикнул и отшатнулся, Наталья Андреевна восторженно ахнула, но граф быстро оправился от удара. Не успел Роджер ударить еще раз, как Ягергорн отступил в сторону, а потом набросился на него.

Роджер проворно отскочил и ударил графа еще раз. Тот скривился от удара и неожиданно схватил Роджера за руку. Они сцепились и стояли покачиваясь, пытаясь повалить один другого.

Оба соперника были приблизительно одинакового роста, но финн отличался более крепким сложением и весил гораздо больше. На левой руке он по-прежнему носил черную перчатку, но, что бы перчатка ни скрывала, она нисколько не стесняла движений. Левой рукой граф схватил Роджера за горло – цепко, как хватает свою жертву бульдог.

В таком положении хлыст только мешал Роджеру, и он, бросив его, ткнул графа кулаком в лицо, но пальцы финна держали его все так же крепко. Молодой человек уже готов был отступить, от недостатка воздуха у него закололо в груди, в ушах звенело. Роджер понимал: если он сейчас не высвободится, то через минуту окажется на полу и порка, предназначенная врагу, достанется ему самому.

Оставалось прибегнуть к отчаянным и, как решил Роджер, оправданным мерам. Он резко ударил противника коленом в пах.

Действие произвело желаемый эффект. Ягергорн вскрикнул, разжал пальцы, и Роджер отскочил. Борец из него был неважный – большую часть времени Роджер тратил на упражнения со шпагой и стрельбу, но в Шерборне ему пришлось научиться и борьбе: он владел ею лучше, чем большинство молодых дворян Европы, презиравших кулачный бой и считавших его забавой простолюдинов. Едва рука в черной перчатке потянулась к его горлу, Роджер нанес по ней удар правой, а левой добавил точно в глаз графу.

Финн качнулся, но удержался на ногах и шагнул вперед, пытаясь по-медвежьи облапить Роджера. Но тот, узнав, какая сила таится в крепких руках графа, был теперь настороже. Отпрыгнув в сторону, он нанес противнику два сильных удара – под ребра и в скулу.

Грузный граф, тяжело дыша, развернулся и снова, как бык, кинулся на Роджера. И опять Роджер встретил его ударом в корпус и в скулу. Теперь казалось, что более проворный англичанин теснит финна. Вертясь вокруг графа, Роджер наносил удар за ударом – все шло к тому, что финн сейчас потерпит окончательное поражение.

Но вдруг граф отскочил к стене, схватил тяжелый стул и, размахнувшись, обрушил его на Роджера. Роджер увернулся, но запоздал на мгновение – одна ножка вскользь задела его голову, а вторая сломалась о плечо. Застонав от боли, наполовину оглушенный, Роджер рухнул на пол. В тот же миг граф навалился на него сверху, пытаясь задушить.

Наталья Андреевна вскочила. Ее зеленые глаза сверкали, как у почуявшего кровь хищника. Перегнувшись через стол, чтобы лучше видеть, она пронзительно завизжала от восторга и ужаса, однако не стала помогать любовнику.

Роджер задыхался; плечо было, кажется, выбито, рука онемела, и он беспомощно барахтался под наседавшим на него графом. Как в ночном кошмаре, рука в черной перчатке снова схватила его за горло, и Роджер подумал, что проиграл.

Внезапно ему пришло в голову, что противник, распаленный дракой, может и убить его. Пальцы, сжимающие шею, и боль, разрывающая грудь, – последнее, что он чувствует. Потом наступит смерть.

Эта мысль привела Роджера в ужас. Жизнь полна радостей и веселья, а сколько всего он еще не испытал! Он уже не мог ни позвать Наталью на помощь, ни просить графа Ягергорна о пощаде. С его губ срывался лишь едва слышный шепот, сквозь застилавший глаза кровавый туман он видел глаза своего врага, в которых пылала ненависть.

Теперь одна лишь жажда жизни, свойственная каждому живому существу, заставляла Роджера дергаться, пытаясь сбросить графа. Рука его потянулась к лицу противника, но была отбита и бессильно упала. И тут, видно по воле провидения, он почувствовал под ладонью ручку хлыста, который отбросил несколько минут назад. Молодой человек схватил хлыст за тонкий конец и рукояткой нанес страшный удар склонявшемуся над ним врагу.

Металлическая рукоятка глухо стукнула графа по лбу. Он взвыл от боли и инстинктивно сжал горло Роджера еще сильнее, но потом пальцы его разжались. Слепо, отчаянно, с маниакальной силой Роджер наносил удар за ударом.

Взгляд финна остекленел, из сломанного носа потекла кровь, лоб и щеки, там, где рукоять содрала кожу, покрылись ссадинами, но он не отступал. Очередной удар пришелся по виску финна, и он качнулся вбок. Роджер мотнул головой, высвобождаясь из цепких пальцев, но остался лежать, продолжая бить своего противника по голове и лицу.

Некоторое время граф пытался усидеть на Роджере – он качался, закрываясь руками от ударов, потом застонал и скатился на пол.

Роджер вспотел и тяжело дышал. С трудом вытащив ноги из-под ног Ягергорна и опираясь рукой об пол, он поднялся на колени. Он едва верил, что уцелел, и сознавал только, что не сможет почувствовать себя в безопасности до тех пор, пока граф Ягергорн еще в состоянии шевелиться. Страх и злость мешались в его душе, он наносил удар за ударом по плечам и голове графа, пока тот не затих, впав в беспамятство.

Лишь тогда Роджер пришел в себя. Несколько мгновений он стоял на коленях, глядя на окровавленное тело, распростертое рядом с ним. Потом медленно поднялся, шатаясь, добрел до кушетки и повалился на нее – он не мог отдышаться и чувствовал себя совершенно обессиленным.

Наталья поднялась из-за стола, подбежала к нему и стала покрывать поцелуями его окровавленное лицо.

– Удивительная была драка! – воскликнула она. – Никогда ничего подобного не видела! Ни на что бы такое не променяла – даже если бы императрица пообещала мне орден. Одно время я очень боялась за вас, но знала – в конце концов мой храбрый Роже Христофорович выйдет победителем.

Помня, с каким восторгом она наблюдала, как он прощается с жизнью, Роджер попытался оттолкнуть ее. Но Наталья продолжала щебетать, превознося его отвагу и мужество, и уверенность Роджера в том, что она не пришла ему на помощь только из садистского желания наблюдать кровавую драку, несколько поколебалась. Он так и не мог постичь ее душу, хотя и не готов был поверить, что она бездействовала лишь от безграничного доверия к его доблести. Наталья принесла воды и стала обмывать его раны, и Роджер, вздохнув, без возражений отдался ее заботам.

Тем временем Ягергорн тоже стал приходить в себя. Поднявшись, Роджер взял веревку, которую приготовил заранее, связал графа по рукам и ногам, засунул ему в рот носовой платок и опять улегся на кушетку.

Почти час он лежал пластом, а Наталья сидела рядом и, нежно поглаживая его по голове, шептала ласковые слова. Наконец, придя в себя, Роджер встал и с помощью Натальи перетащил графа в спальню. Они уложили Ягергорна на диван, после чего Роджер отправил Наталью в гостиную за скатертью, чтобы сделать хороший кляп, – Ягергорн, очнувшись, ворчал и кусался, как дикий зверь.

Пока Натальи не было, Роджер быстро обыскал графа. Из внутреннего кармана он вытащил пачку бумаг и, к своему большому удовольствию, нашел среди них разрешение. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять это, – русский текст был переведен на французский и немецкий языки. Роджер не стал разбираться дальше и сунул всю кучу за пазуху. Почти сразу же вошла Наталья. Вдвоем они покрепче заткнули финну рот, проверили, хорошо ли он связан, и вернулись в гостиную.

Роджер не очень плотно пообедал и сейчас понял, что голоден, так что они сели, чтобы закусить пирогом с дичью и фруктами. За едой почти не разговаривали; под конец Наталья стала развлекаться тем, что с удивительной точностью плевалась вишневыми косточками в корзину для дров, стоявшую возле печки.

– Скажите, Роже Христофорович, – произнесла она, когда боеприпасы у нее кончились, – что вы хотите сделать с несчастным Ягергорном?

– Я продержу его здесь всю ночь в неизвестности, – ответил Роджер, – а утром отпущу.

– Этот злодей заслуживает более жестокой кары, – заметила Наталья, пожав плечами, – но вы великодушны и мудры. Если с графом случится что-нибудь серьезное, императрица начнет этим интересоваться и вам придется туго. Но я хотела предложить вам оставить ему что-нибудь на память об этой ночи вашего триумфа.

Роджер искоса глянул на нее. Такая жестокость по отношению к мужчине, которого она когда-то сама избрала своим любовником, была ему непонятна. Красота Натальи всегда возбуждала его страсть, ее умом Роджер не мог не восхищаться и все же знал, что ненавидит и презирает ее и давно бы порвал с ней, если бы не то дело, ради которого он и приехал в Россию. Он уже полностью оправился и, вспомнив порочную радость на лице Натальи во время его драки с Ягергорном, ощутил тошноту. Роджер утешил себя, решив, что порвет с Натальей, как только утвердится при дворе, и подумал, что даже за миллион не женился бы на ней – едва ли могла быть судьба хуже, чем оказаться привязанным к такой женщине на всю жизнь.

Занятый этими размышлениями Роджер молчал. Наталья поднялась, подошла к нему и опустилась перед ним на одно колено.

– Бедный мой Роже Христофорович, – прошептала она. – Что вы пережили! Но все уже в прошлом, и ваша победа станет залогом иных триумфов. Мне не хочется портить вам настроение, однако времени, что бы воздать вам должное, остается совсем немного – уже почти половина десятого, и меньше чем через час мне надо уходить.

Роджер вдруг понял, что в какое-то мгновение этого вечера его страсть к Наталье умерла. У него немного саднило горло да плечо слегка ныло – в остальном он чувствовал себя превосходно, но не имел ни малейшего желания предаваться любовным утехам с этой зеленоглазой красоткой и опасался, что никогда больше этого не захочет. Однако Роджер сознавал, что пока не может позволить себе расстаться с ней. Поэтому он покачал головой и улыбнулся.

– Милая моя Наталья, – произнес он. – Боюсь, что должен разочаровать вас. Я все еще ощущаю слабость и головокружение после драки и не смогу доставить вам сегодня удовольствие. Прошу извинить меня и позволить мне немного отдохнуть – вы успокоите мою душу и исцелите израненное тело, если просто полежите рядом со мной.

Взор Натальи излучал нежность, а когда Роджер притворился, что у него кружится голова, она помогла ему добраться до кушетки и легла рядом с ним, нежно обняв рукой за шею. Так они и лежали, почти не разговаривая, пока в десять часов не постучал Остерманн, сказавший, что внизу даму ожидает карета. На прощанье они выпили по бокалу вина, и Роджер заверил Наталью, что, как только вернется, сразу пришлет ей записку с просьбой назначить время свидания.

Этот вечер, полный жестокости и крови, оказал на них противоположное действие. Никогда еще Наталья не прощалась с Роджером так страстно, с такой любовью; она поклялась, что, если с ним что-то случится, она умрет от горя. Слова ее звучали так горячо, что Роджеру трудно было усомниться в ее искренности, оставалось только признать – наверное, она действительно питала к нему глубокие чувства на свой, необычный манер.

В четверть одиннадцатого она надела плащ с капюшоном и маску, и Роджер, невзирая на протесты, проводил ее до кареты. У Натальи было в запасе немного времени, и она задержалась бы еще ненадолго, если бы Роджер не настоял, что она должна поторопиться – а вдруг что-то случится по дороге, она опоздает и останется на улице?

Карета, стуча колесами по мостовой, укатила, и Роджер, вдохнув полной грудью свежий воздух, почувствовал, как усталость покидает его. Войдя в дом, он крикнул Остерманну, чтобы ему немедля подали лошадь, а сам поднялся к Заре Федоровне.

Она сидела в своей комнатке одетая и ждала его. При звуке шагов Роджера она вскочила и кинулась открывать ему дверь. Роджер позвал ее, и они спустились вниз, в его квартиру.

За те два месяца, что Заря прожила у него, она выучила немало слов по-французски и, хоть говорила неправильно, без труда понимала Роджера.

В гостиной Роджер коротко рассказал, что один его недруг пытался убить его, но это ему не удалось и теперь он лежит связанный в спальне. Чтобы наказать этого человека, Роджер хочет оставить его связанным на всю ночь; самому Роджеру надо сейчас уехать, и сторожить пленника придется Заре.

Роджер привел Зарю в спальню, указал на лежащего графа и дал ей охотничий нож:

– Я хочу, чтобы ты сидела с ним до утра. Коли он начнет биться, подойди и проверь узлы на веревке. Если окажется, что они ослабли, ткни его ножом, чтобы он перестал дергаться. Проверяй еще и кляп: увидишь, что пленник задыхается, вытащи кляп немного. В шесть часов перережешь веревки на запястьях, а веревки с ног он и сам снимет. Ты после этого сразу можешь уйти и три дня отдохнуть у родителей. Я собираюсь приехать в пятницу, так что ты должна вернуться вечером накануне. Если кто-нибудь разыщет тебя и станет расспрашивать об этом человеке, отвечай, что он злодей, пытался меня убить, а ты только выполняла мои повеления.

Заря пальчиком проверила остроту ножа и усмехнулась:

– Можете на меня положиться, господин, я сделаю все, как вы сказали. Да хранит вас Николай Угодник.

Роджер нисколько не беспокоился, что втянул Зарю в незаконное дело, – как рабыня, она была обязана повиноваться ему во всем. Поцеловав ее в лоб и пощекотав под подбородком, он вернулся в гостиную, чтобы взять плащ, шпагу и пистолеты.

Пока Роджер собирался, его взгляд упал на кольца, лежавшие на столике у кушетки. Это были кольца Натальи – она сняла их, когда умывала его, а потом забыла надеть. Роджер схватил их, бросил в окованный медью сундучок, где держал деньги, захлопнул его и торопливо вышел.

Остерманн водил лошадь перед крыльцом. Поблагодарив хозяина, Роджер сел в седло и поехал прочь. В кармане лежало разрешение императрицы, и молодой человек был доволен тем, как все сложилось этим вечером. Роджер все хорошо продумал, так что прошло едва ли восемь минут между отъездом Натальи Андреевны и тем моментом, когда он сам покинул дом и отправился в Финляндию.

Дорога вывела его из города и повернула на северо-запад по Карельскому перешейку. В отличие от прекрасных южных дорог, ведущих в Петергоф и Царское Село, здесь не было ни колонн из мрамора и гранита, отмечавших версты, ни круглых ламп, которые по ночам освещали дорогу придворным и курьерам, спешащим во дворцы или обратно, но, к счастью, близилось полнолуние и луна сияла в почти безоблачном небе.

Не подгоняя лошадь и даже спешиваясь каждый час, чтобы дать ей отдышаться, Роджер уверенно продвигался вперед. Ему предстояло проехать около ста пятидесяти миль, но не было еще и трех часов, когда он въехал в городишко Кирьоля, покрыв треть расстояния.

Зная, что гостиница окажется грязной и душной, Роджер напоил лошадь из какого-то колодца на улице, привязал ее к ближайшему дереву и накормил овсом из мешка, который вез с собой, сам же завернулся в свой тяжелый плащ и улегся спать в сухую канаву, заросшую травой. Было двадцать девятое августа, в воздухе уже витал осенний холодок, но тепло одетому путнику не причинял неудобств.

Ночи стали длиннее, однако в семь часов, когда Роджер пробудился, было уже совсем светло; он увидел, что его с любопытством разглядывают женщины, пришедшие за водой к колодцу. Напоив и накормив лошадь, Роджер позавтракал кое-чем из своих запасов и снова сел в седло – до Выборга предстояло проехать еще двадцать миль.

В старом финском городе путешественник мог найти куда больше удобств, Роджер закусил там на постоялом дворе в десять часов утра и, оставив свою лошадь в конюшне, продолжил путь на наемной.

Дорога проходила по малонаселенным землям, изобилующим озерами и болотами, которые перемежались густыми лесами, – в них росли лиственница и сосна. Потом, когда она вышла на берег озера, по сторонам довольно часто стали попадаться рыбацкие деревушки. Дважды сменив лошадь на станциях и отдохнув в полдень, Роджер к пяти часам добрался до театра боевых действий. Покинув дорогу, мили две он продвигался вперед с большой осторожностью, объезжая лагеря, как только они показывались в поле зрения, потом начались болота, и ему пришлось вернуться обратно на дорогу, где вскоре русский патруль преградил ему путь.

Сержант читать не умел и разглядывал Роджера с подозрением, но Роджер знал несколько слов по-русски и потребовал, чтобы его отвели к офицеру. Минут через двадцать молодой лейтенант прочел его разрешение, заявил, что все в порядке, и позволил ехать дальше.

У первого же шведского патруля Роджер спросил о местонахождении Густава и узнал, что король, как он и надеялся, все еще в лагере у Фридрихсгама. Двум драгунам было приказано препроводить молодого человека туда, а заодно присмотреть, чтобы он не сбежал. Роджер, однако, подобного желания не выказывал, и к семи часам они прибыли в ставку шведского короля.

Когда он назвался и сказал, что приехал из Санкт-Петербурга со срочными новостями для его величества, его провели в павильон генерала Армфельдта. Красавец фаворит Густава заявил, что Роджер может изложить суть дела ему, но Роджер вежливо объяснил, что не нуждается в посредниках и должен поговорить с королем наедине.

Тогда его проводили в маленькую палатку, где он и просидел больше часа. Потом, уже в сумерках, офицер повел Роджера через поле к большому шатру, в котором за столом, заваленным картами, сидел Густав. Его по-лисьи узкое лицо казалось изможденным, он даже постарел, но глаза по-прежнему излучали силу и отвагу. Роджер, поклонившись, стоял молча – он ждал, когда король обратится к нему.

– Итак, мистер Брюк, – едва заметно улыбнулся Густав. – Мы уже сочли, что вы о нас позабыли, хотя все же надеялись, что рано или поздно вы выполните свои обязательства, доставив нам сведения, которые не смог ли бы раздобыть и десять наших платных шпионов. Не тратьте время на церемонии – вы заслужите нашу вечную признательность, сообщив, что адмирал Грейг повесился на рее своего корабля или что шлюха Екатерина умерла от злоупотребления новым зельем.

Роджер молча покачал головой и, как полагалось гонцу, принесшему плохие вести, пал на одно колено.

– Увы, сэр, – произнес он, – боюсь, что принес вам дурные новости.

– Ничего. – Голос короля звучал твердо. – Видит Бог, судьба нанесла нам в последнее время немало жестоких ударов, но, невзирая на все бедствия, наши плечи не ослабели, мы можем выдержать новое бремя и уверенно смотрим в будущее.

– Сэр, – мрачно начал Роджер. – Несколько лет назад был заключен договор, по которому императрица обменяла Голштинию на два маленьких датских княжества. В нем имелся и секретный пункт, обязывавший датчан помогать России, если Швеция на нее нападет. Недавно они подтвердили свою готовность сделать это и сейчас вооружаются, чтобы нанести вашему величеству удар в спину.

Густав вскочил:

– Это правда? Вы уверены?

– Я узнал об этом, сэр, дня четыре тому назад из совершенно надежного источника.

– Слава Богу! – Густав подбежал к Роджеру, поднял его на ноги и поцеловал. – Это лучшая новость из всех, что мы узнали с тех пор, как высадились в этой Богом проклятой провинции. За службу мы наградим вас званием кавалера шведского ордена Шпаги.

Роджер в немом удивлении смотрел на короля, а тот начал шагать взад-вперед.

– Неужели вы не понимаете, – вдруг возбужденно воскликнул он, – что это нападение обернется мне на пользу? Весь мир знает, что я привел свою армию в Финляндию, но никому не известно, что она на три четверти состоит из трусов и предателей. Из-за поражения флота войска оказались, по сути, запертыми здесь, и даже если мое красноречие убедит солдат снова взяться за оружие, теперь уже ничего не исправишь – у нас кончаются припасы. Армия бессильна, она ничего не может сделать, и настроение у людей хуже некуда. Им остается только надеяться, что я вернусь в Стокгольм, соберу новый флот и, лишив адмирала Грейга военного превосходства в заливе, приду к ним на помощь. Однако я не могу покинуть мои войска здесь без того, чтобы они, да и вся Европа, не заклеймили меня как труса. Новость, принесенная вами, предоставляет мне возможность спасти и ситуацию, и свою честь. На нашу страну собираются напасть, значит, где же быть монарху, как не в столице? Лучше я рискну попасть в плен, прорывая блокаду, чем стану сидеть здесь и ждать, когда мои собственные офицеры, доведенные до отчаяния, придут арестовать меня. Мистер Брюк, вы вернули меня к жизни, и я в долгу перед вами.

Роджеру все происходящее представилось теперь в новом свете: он предполагал, что, раз цель его приезда довольно мрачна, его ожидает суровый прием, а вместо этого был встречен как дорогой гость. Он проговорил с Густавом больше часа, рассказывая свежие новости о русском дворе, а когда покинул королевский шатер, на груди его сиял первый в его жизни орден – орден Шпаги. Вечером Роджер поужинал с королем, переночевал он в шведском лагере.

На следующее утро он отправился в обратный путь и к ночи был в Выборге, а в пятницу его путешествие закончилось – в пятом часу молодой человек уже подъезжал к дому.

Последнюю часть пути он проделал не торопясь, обдумывая свое поведение на случай, если граф Ягергорн все же подал жалобу в полицию. Пожалуй, лучше всего прямо заявить: в Стокгольме граф, ведомый ревностью, выследил его и набросился с кулаками, поэтому по приезде в Санкт-Петербург Роджер, воспользовавшись случаем, заманив графа к себе и отплатил ему тем же. Такое, как ему казалось, вполне в традиции русских. Роджер надеялся, что граф не станет упоминать Наталью Андреевну, поскольку императрица явно была бы очень недовольна, узнав, какую роль сыграла ее фрейлина во всей этой истории, но если это случилось, ничего уже не поделаешь.

В подъезде дома Роджер встретил Остерманна. Курляндец поздоровался как-то не очень уверенно, но ничего не сказал. Взбежав по лестнице, молодой человек распахнул дверь в свою квартиру – за столом в гостиной трое мужчин играли в кости. Все они были в форме русской полиции.

При появлении Роджера они вскочили. Самый высокий из них шагнул вперед и чуть поклонился.

– Вы шевалье де Брюк, не так ли? – произнес он по-немецки. – Вы оставили дома все деньги, и мы рас считывали, что вы вернетесь, перед тем как покинуть страну. Наше терпение вознаграждено.

Роджер вежливо поклонился в ответ:

– Я не собираюсь покидать страну, сэр. Я уезжал на рыбалку на несколько дней, это – моя квартира, и, разумеется, я вернулся сюда. Могу я спросить вас: зачем я вам понадобился?

Офицер кашлянул и разгладил усы.

– Мой долг – арестовать вас, шевалье, за убийство графа Эрика Ягергорна, – сурово произнес он.