Роджер догнал Наталью на нижней площадке лестницы. С тех пор как полтора часа назад они встретили здесь Орлова, кое-что переменилось. В гостиных было уже не так много народу – самые именитые гости разъехались, но сотни людей еще танцевали и веселились, хотя большинство – просто потому, что были пьяны. Менуэты, гавоты и кадрили, которые танцевали при императрице, распространявшей эти веяния культуры, теперь сменились чардашем, мазуркой и буйными русскими народными танцами; повсюду лежали пьяные, а парочки, никого не стесняясь, открыто обнимались почти в каждом углу.

На голову возвышаясь над толпой, главнокомандующий русским флотом торопливо шагал по залам и кричал, чтобы оркестры прекратили играть; пьяных он приводил в чувство, лупя их плашмя саблей. Через пять минут буйство перешло в панику, и пьяная толпа, решив, что шведы уже у ворот города, устроила в дверях давку.

Роджер с Натальей держались позади толпы. Минут через двадцать давка уменьшилась; немало упавших в обморок дам принесли обратно во дворец. Роджер и Наталья смогли, наконец, выйти на улицу. Роджер отыскал карету баронессы и отвез свою спутницу домой; тот же экипаж доставил домой и его. После того количества коньяку, которое он выпил в конце вечера, ему было холодно и противно. Малышка Заря, как всегда, согревала для него постель; повалившись рядом, Роджер тут же провалился в беспокойный сон.

Выйдя на улицу следующим утром, он нашел город в сильнейшем волнении. Все знали, что на севере России стояло только несколько батальонов императорской гвардии, и казалось, единственным средством удержать армию Густава от захвата и разграбления Петербурга было немедленное и полное согласие императрицы на любые условия, которые мог выдвинуть шведский король.

Роджеру пришло в голову, что если он выдает себя за француза, то очень странно с его стороны не предоставить себя в такое смутное время в распоряжение французского посольства. Заглянув туда, он обнаружил немало возбужденных французов, собравшихся вокруг посла, который, как выяснилось, только вчера вернулся с рыбалки. Граф де Сегюр оказался молодым человеком – ему не было еще и тридцати. Он очень доброжелательно принял Роджера, и они немного поговорили об общих знакомых.

– При реальной опасности, шевалье, – заметил посол, – я надеюсь, вы, не колеблясь, предоставите свою шпагу в распоряжение императрицы?

На самом деле Роджеру совсем не хотелось отправляться на войну, особенно теперь, когда он был представлен ко двору и получил возможность выполнить свое задание, но в те времена в армиях сражалось немалое число иностранцев, и предполагать, что приезжие, которым случилось оказаться в подвергшемся нападению городе, примут участие в его защите, было столь же естественно, как ожидать, что гости-мужчины помогут хозяину поймать забравшегося в дом грабителя.

Роджер, однако, уклонился от прямого ответа:

– Так получилось, граф, что прошлой ночью, когда пришла весть о нападении, я был с графом Орловым и теперь, надеюсь, он найдет мне применение.

– Рад это слышать, – ответил молодой посол. – Раз вы уже представлены ко двору, думаю, мы часто будем встречаться с вами, пока граф не призовет вас.

Роджер сказал, что был бы рад сопровождать господина де Сегюра, если тот сегодня собирается во дворец. Граф принял это предложение, и к вечеру Роджер еще с дюжиной французов отправился в Петергоф.

Императрица, наверное, хотела провести эти трудные дни среди самых дорогих ей вещей и перебралась в Эрмитаж, назначив на вечер собрание двора. Дом, состоявший из анфилады так называемых приватных покоев, и сам был ненамного меньше дворца: он включал в себя прелестный павильон, где располагались приемные и гостиные, картинную галерею, библиотеку, кабинеты, в которых располагались коллекции фарфора и монет, и просторный зимний сад – с главным дворцом здание соединялось крытым переходом.

Наталья Андреевна впервые за много дней не приехала к Роджеру, и ему очень хотелось увидеться с ней; впрочем, едва он вместе с графом де Сегюром вошел в большой салон, как его желание было вознаграждено – он заметил Наталью в сонме красавиц позади кресла Екатерины.

Гофмейстер объявил прибытие посла, толпа подалась в стороны, и граф, подойдя поближе, поклонился. Императрица протянула ему руку для поцелуя.

– Вы только что из столицы, сударь, – сказала она ему. – О чем там говорят?

– Говорят, ваше величество собирается спасаться бегством в Москву, – ответил он.

Она вздрогнула, и ее голубые глаза засверкали.

– Надеюсь, вы этому не поверили. Да, действительно мы повелели держать лошадей наготове, но только для того, чтобы побыстрее подвезти солдат и пушки.

Роджер вскоре обнаружил, что слова императрицы задали тон всему вечеру. Агрессия Густава застала Екатерину врасплох. Многие из ее окружения предлагали бежать в древнюю русскую столицу. Но она не желала об этом слышать, а отдала приказ мобилизовать всех мужчин, даже полицейских и выздоравливающих в больницах. Курьеры на почтовых помчались с приказами во все находившиеся в радиусе пятисот миль от Петербурга войсковые части. Императрица хотела сразиться с врагом на самой границе, используя все силы, какие могла собрать.

Роджер подошел к Наталье, и, когда в зале собралось еще больше людей, желавших заявить о своей верности трону, она показала Роджеру самых интересных из них.

Среди них были граф Кобентцель, необыкновенно богатый и очень одаренный посланник союзника Екатерины, Иосифа II Австрийского, старый генерал Шпренгпортен, лидер финских националистов, который помог Густаву III стать абсолютным монархом, потом поссорился с ним и приехал в Россию с надеждой уговорить императрицу отвоевать недовольных финнов у шведского суверена, и еще один изгнанник, князь Александр Маврокордато, молдавский господарь, который в противостоянии с турками принял сторону русских, надеясь, что так его румыны быстрее обретут независимость.

Роджер некоторое время беседовал с князем Маврокордато на латыни и в результате составил совершенно новое впечатление о маленькой балканской стране, из которой происходил князь. Молодому англичанину она представлялась еще более варварской, чем Россия, но князь считал себя прямым потомком римских императоров и заверил его, что, несмотря на три столетия оттоманского ига, румынская аристократия до сих пор хранит культуру и традиции греко-римской цивилизации. Маврокордато сказал, что в его библиотеке хранится немало чрезвычайно интересных античных рукописей, которые никогда не появлялись на Западе, и прибавил, что, когда сможет вернуться в свою столицу, Яссы, будет рад принять Роджера там.

По контрасту с очаровательным балканским владыкой Бобринский, сын Екатерины и Орлова, показался Роджеру неуклюжим и невоспитанным, как и ее законные внуки – Александр и Константин. Последний носил греческое имя и был взращен в любви к Греции – из-за желания императрицы возродить древнюю Византийскую империю и посадить его на трон, но оба мальчика постоянно капризничали и отличались дурными манерами: императрица вконец их избаловала, а гувернеры только потакали их порокам, испортив их характеры.

Отца юных отпрысков, великого князя Павла Петровича, Роджер счел человеком тихим и дружелюбным. Наследнику трона империи было тридцать четыре года, но мать по-прежнему держала его на задворках придворной жизни: он жил наполовину изгнанником. Только по случаю вторжения шведов он и его супруга появились при дворе.

– Павел, как и его отец, большой поклонник Прус сии, – сказала о наследнике Наталья Андреевна, – и много времени проводит, муштруя своих солдат на плацу. Они с женой очень привязаны друг к другу, и, наверное, они – единственная пара при всем дворе, которая не нарушила брачного обета. Великая княгиня – принцесса Вюртембергская и совсем не похожа на свою предшественницу. Первой женой Павла была Вильгельмина, самая младшая из сестер Гессен-Дармштадтских, очень романтичная особа. Мой отец стал ее любовником. Об этом узнала императрица и отправила его послом на Сицилию, но он ничего не потерял, потому что там стал любовником королевы Неаполитанской.

Наталья вдруг ударила Роджера веером по руке:

– Тс-с! Я вижу, на нас смотрит великий князь! Сей час я вас представлю.

Ни внешностью, ни манерами великий князь не производил особого впечатления. Над пухлой верхней губой торчал маленький курносый носик, глаза были чуть навыкате, а говорил он отрывисто, как застенчивый человек, которому приходится изображать властность, вовсе ему не присущую. Павел немного расспросил Роджера, а потом сказал:

– Я только что получил позволение ее величества от правиться на фронт со своим полком. Если вы еще ни куда не вступили, я был бы рад видеть вас среди своих офицеров.

На этот раз у Роджера не было возможности вывернуться – ему оставалось только поклониться и поблагодарить за оказанную честь. Тем же вечером он узнал о причине такой милости. Екатерина, верная своей политике не предпринимать ничего, что могло бы привлечь внимание общества к сыну, отказалась назначить его командующим армией, которую собирали для защиты Санкт-Петербурга. Все выдающиеся военачальники – Румянцев, Репнин, Суворов, Каменский и Салтыков – воевали на юге с Турцией под началом князя Потемкина, и Екатерина поручила командование северной армией довольно неопытному генералу Мусину-Пушкину. Страдая от своего унизительного положения на вторых ролях при не нюхавшем пороху полководце, великий князь решил перещеголять своего командира размерами и блеском свиты и потому спешно набирал себе придворных.

Роджеру очень не нравился такой оборот дела, но на следующее утро он при оружии явился во временный штаб Павла Петровича. Впрочем, посмотрев на собравшихся там дворян, Роджер понял, что обязанности его будут совсем необременительны, ему лишь придется вместе с другими сопровождать великого князя, если тот надумает поехать сражаться.

Некоторое время они наблюдали, как князь-вояка отрывисто, словно заправский прусский сержант, выкрикивает приказания своим солдатам, а потом все отправились восвояси.

После обеда Наталья Андреевна привезла новость: Алексей Орлов, сочтя себя старым и больным, добровольно отказался от должности командующего флотом, чтобы императрица смогла возложить эти обязанности на адмирала Грейга, и тот уже собирается вывести корабли в море. К большой радости жителей столицы, он выступит сегодня вечером – на адмирала все и надеялись.

Несколько следующих дней Роджер выполнял свои обязанности при великом князе, собирал вещи и объезжал чудесную гнедую лошадь, которую Наталья ему подарила. Восьмого июля сообщили, что на следующий день великий князь отправляется в поход. Последняя встреча с зеленоглазой подругой прошла в каком-то смятении, а потом Роджер попытался успокоить малышку Зарю, сказав, что рассчитывает скоро вернуться, поэтому оставляет за собой комнаты и она может жить в доме под присмотром доктора Дренке. В понедельник, девятого июля, под бой барабанов и звуки труб Роджер пустился в путь в составе бравой компании, сопровождавшей Павла Петровича на войну.

Проехать им надо было немного – на третий день они прибыли в лагерь, из которого предполагалось делать вылазки против шведов. Больших боев еще не случалось – только частые мелкие стычки, чтобы закрепить занятые рубежи, – победа в большинстве случаев оставалась за шведами. Люди по обе стороны границы были настроены прорусски, поэтому в российский штаб все время поступали достаточно надежные сведения о нападавших.

Оказалось, что Густав прибыл в Свеаборг с шестнадцатью линейными кораблями, пятью большими фрегатами и немалым флотом военных галер, построенных специально для ведения боевых действий на мелководье среди прибрежных островов. По слухам, король собирался идти на большой город Фридрихсгам, но наступление задержалось из-за того, что шведы не смогли выгрузить артиллерию. Лишившись возможности нанести неожиданный удар, Густав предполагал теперь атаковать город одновременно с двух сторон и ждал, когда подойдет флот, чтобы начать осаду с моря.

Роджер еще ни разу не принимал участия в военных кампаниях; ему не нравилось, что пришлось покинуть двор, сделав лишь первые шаги к успеху, но он решил, что ратные подвиги хоть как-то искупят эту потерю. Однако здесь его постигло разочарование. Оказалось, что нервный и недалекий великий князь хорош только на парадах. Вместо того чтобы нападать на врага, он проводил дни, инспектируя и муштруя своих солдат и придумывая им наказания за разные проступки, такие, как, например, появление с нечищеными пуговицами. Роджеру все это быстро надоело, но он находился на действительной службе и никак не мог придумать убедительную причину, чтобы испросить позволения вернуться в Санкт-Петербург.

Восемнадцатого июля стало известно, что накануне вечером произошло большое морское сражение. В пять часов пополудни, отходя от острова Гогланд, адмирал Грейг натолкнулся на шведский флот, спрятавшийся за узкой косой. Началась жестокая схватка, которая спустя какое-то время прекратилась из-за того, что обе стороны истощили свои силы, но в восемь часов адмирал Грейг получил подкрепление и снова ринулся в бой. Сгустился туман, и почти ничего не было видно; бой распался на отдельные стычки по два-три корабля, и экипажи плохо представляли, что творится рядом.

Оба противника заявили о победе, но через несколько дней оказалось, что больший триумф достался адмиралу Грейгу, которому удалось загнать остатки шведского флота в Свеаборг; он заявил, что у него хватит сил, чтобы держать там шведские корабли до самого конца войны.

Тем временем стало понятно, что Густав, занявший несколько небольших городов, не собирается идти дальше, пока не возьмет Фридрихсгам. Непосредственной угрозы Санкт-Петербургу не существовало, генерал Мусин-Пушкин не стремился дать бой неприятелю и заявил великому князю, что тому не стоит в настоящее время подвергать свои войска опасности. Павел Петрович расценил это как оскорбление, но не отваживаясь выйти за рамки отведенной ему роли, решил вообще отступить. К большой радости Роджера, двадцать восьмого числа лагерь был свернут, а тридцатого он сопровождал великого князя в его бесславном возвращении в Санкт-Петербург.

За три недели бесплодной военной кампании Роджер понял одно: если бы ему и посчастливилось узнать что-нибудь мало-мальски интересное для короля Густава, пробраться с этими сведениями в расположение шведской армии было бы непросто. Он часто сталкивался с разведчиками, а стоило только свернуть на одну из немногих дорог, которые по болотистым труднопроходимым землям вели в шведскую Финляндию, как оказывалось, что все они охраняются усиленными патрулями со строгим приказом останавливать всех, кто бы ни ехал. Кроме того, леса и пустоши патрулировались казачьими сотнями, а казаки были скоры на расправу с теми, кто подозревался в попытке перейти на шведскую сторону.

Вернувшись в Санкт-Петербург, Роджер узнал, что такие меры предосторожности были вполне оправданны. Густав столкнулся с серьезными проблемами. Говорили, будто для того, чтобы оправдать перед риксдагом вступление в войну без одобрения парламента, король обрядил финских крестьян в русских солдат и заставил их стрелять по его войскам, которые начали отстреливаться, после чего заявил, что Россия напала на Финляндию и он вправе начать оборонительную войну.

Такая уловка хитрого короля не обманула его офицеров, и немало дворян, согласно донесениям, прямо выразили свое неодобрение, а другие, в основном из финских рот, дезертировали и перешли к русским.

С другой стороны, многие русские тоже не выказывали особого желания идти на войну – после успешного боя у Свеаборга адмирал Грейг отправил троих своих русских капитанов в кандалах в Кронштадт, обвинив их в том, что они намеренно увели корабли с курса, чтобы не участвовать в сражении. Военачальники с обеих сторон опасались трусости и предательства и принимали особые меры, чтобы не позволить изменникам сообщаться с противником.

Единственная наземная дорога из Гельсингфорса в Стокгольм протянулась более чем на тысячу миль; большая часть ее пролегала по почти непроходимым горам, поэтому Густав оказался отрезан от своих тылов. Такой поворот событий дал ему повод предложить императрице перемирие, что он и сделал, но мирный договор подписывать не хотел. Он хорошо понимал, что отказ России подписать мир укрепит его власть над недовольными офицерами, поэтому позаботился о том, чтобы условия договора оказались заведомо неприемлемыми: он потребовал даже разоружения российских войск до тех пор, пока мир не будет заключен.

Наталья Андреевна рассказала Роджеру: императрица была так рассержена, получив условия, что воскликнула: «Что за наглость! Если бы король Швеции был уже в Москве, я и тогда показала бы ему, на что способна женщина, стоящая на развалинах великой империи».

Екатерина заменила бездеятельного Мусина-Пушкина генералом Михельсоном, который сразу атаковал хорошо укрепленный Саволакс и отбил его у неприятеля, правда, с немалыми потерями.

Густав, сочтя, что осада Фридрихсгама тянется уже слишком долго, собрался взять город приступом. Посадив половину своих войск на галеры, он отправил их под командованием генерала Зигерота в дальний конец залива с приказом стрелять из пушки, когда войска высадятся и будут готовы к атаке, – по этому сигналу начнется наступление на город с двух сторон.

Зигероту стоило большого труда выполнить маневр – ему мешал встречный ветер, но он достиг берега и выстрелил из пушки. После этого сигнала неудачливый король испытал самое жгучее унижение в своей жизни. Он уже занял место во главе армии и приготовился отдать приказ о наступлении, когда к нему подъехали офицеры, возглавляемые полковником Гестеко.

Полковник твердо заявил, что его величество не вправе подвергать опасности себя и своих подданных ради такой незначительной победы и он, полковник, а также его друзья отказываются участвовать в сражении.

Тщетно бранил король трусов. Повернувшись к солдатом, Густав обратился к ним на шведском языке, призывая идти за ним без офицеров. Никто не двинулся с места; с большим трудом королю удалось добиться того, чтобы солдаты не побросали оружие прямо на месте.

Оказавшийся вдали от дома, Густав потерял почти весь свой флот, сообщение с тылом было практически прервано, армия, по существу, отказывалась ему повиноваться. Казалось, король попал в отчаянное положение. Когда слухи об этом достигли Санкт-Петербурга, Роджер очень обеспокоился.

Он не ощущал особой привязанности к шведскому королю, хотя не мог не восхищаться его мужеством. Более того, его личные симпатии были на стороне русских – и потому, что на них напали без повода и предупреждения, и потому, что они охотно приняли Роджера и считали его своим другом и товарищем. Но для него все происходящее имело и более глубокий смысл. Как бы бессовестно ни действовал Густав, по большому счету он сражался за интересы Британии. Он единственный из северных монархов видел – если не укротить стремление Екатерины к власти, она подчинит России всю Скандинавию. Мистер Питт предвидел, что возвышение могучей Российской империи станет угрозой всей Европе, и особо подчеркивал – пока Екатерина не склонится к заключению долговременного мира со всеми, необходимо всячески помогать тем, кто бросает вызов могуществу России.

Не считая Османской империи, которая просто пыталась защитить свое, один только Густав отважился напасть на наглых московитов. Роджер понимал, что должен использовать малейшую возможность помочь шведам, но не мог придумать ничего, что облегчило бы шведскому королю участь, которую тот сам для себя избрал.

Чем хуже приходилось Густаву, тем лучше чувствовала себя Екатерина. Ей удалось собрать двадцать тысяч человек и, принимая во внимание брожение в шведской армии, императрица могла считать, что Петербургу не грозит нападение ни с моря, ни с земли. Более того, она проявила присущий ей недюжинный стратегический талант и настоящую материнскую заботу: не желая без нужды подвергать опасности жизнь своих солдат, она добилась того, что Густав потерпел поражение от своих же подданных. Екатерина отправляла тайных агентов, которые агитировали среди офицеров, а также велела пограничным пикетам пропускать шведских дезертиров и не чинить им препятствий.

Результатом этого стало прибытие в Санкт-Петербург в середине августа депутации финнов, представлявших изрядную часть мятежных войск Густава.

По возвращении с театра военных действий Роджер прилежно являлся на все придворные собрания и пользовался своим обаянием, чтобы познакомиться со всеми значительными людьми, так что теперь он был au courant[22] всех слухов и сплетен. Однако основным источником сведений для него до сих пор оставалась Наталья Андреевна – от нее он узнавал, какие замечания бросала императрица наедине со своими фрейлинами, и от нее же ему стало известно о приезде финнов во главе с графом Ягергорном.

Наталье нелегко было навещать Роджера в Санкт-Петербурге, поэтому они встречались в «Красном трактире», стоявшем верстах в восьми от города по петергофской дороге. Небольшой трактир, выкрашенный в красный цвет, расположился в саду, где в уютных беседках помещались столы, предлагая посетителям желанное уединение. Это место по выходным любили навещать зажиточные горожане, но в будние дни тут было пусто. В тот раз они пообедали осетриной и жареной олениной, и за второй бутылкой вина Наталья рассказала о финнах.

Роджер сперва ничего не ответил, но душу его переполняли самые разные чувства. Он не забыл последнюю встречу с графом Ягергорном и свою клятву рано или поздно поквитаться с ним.

На первый взгляд появление графа в Петербурге предоставляло Роджеру прекрасную возможность это сделать, но, немного подумав, молодой человек решил, что, поскольку дуэли не в обычае в России, Ягергорн вряд ли примет вызов, а учитывая усердие ночных городовых, трудно будет подкараулить графа на улице и заставить его вступить в схватку.

Его размышления прервала Наталья:

– Вы меня поцелуете, если я скажу, о чем вы сей час думаете? Вы думаете о том, как бы отомстить Эри ку Ягергорну за выволочку, которую он вам устроил.

Роджер рассмеялся:

– Отгадать нетрудно, но вы все равно получите свой поцелуй и даже больше – после десерта. А какие чувства вы сейчас испытываете по отношению к графу?

– Никаких, – пожала она плечами. – Вы не хуже меня знаете, что заставили меня полюбить вас до беспамятства. В моем сердце не осталось места для других любовников – старых и новых. Если хотите, я помогу вам поквитаться с ним. Надо хорошо подумать, как это сделать, – ведь, как полуофициальный посол, он пользуется покровительством императрицы.

Роджер понимал: с той поры, как он начал обращаться с ней по-русски, он совмещал в глазах Натальи лучшие черты людей Запада и Востока, и ей едва ли удалось бы найти что-либо подобное в другом мужчине; он не сомневался, насколько вообще можно быть уверенным в таких вещах, что Наталья ему верна. К тому же любая месть должна была давать пищу неким порочным составляющим ее натуры.

– Что ж, – произнес Роджер, – раз вы не в силах предложить мне другого доказательства своей любви, я приму и это. Конечно, вы увидите графа, и мне бы хотелось, чтобы вы возобновили знакомство с ним. За метьте, я не хочу, чтобы вы снова стали его любовницей, и если я поймаю вас на этом, то изобью до синяков. Но дайте ему понять, что вам приятно вспомнить былую связь, и постарайтесь назначить ему свидание.

Зеленые глаза Натальи засияли.

– Я поняла – в постели он найдет не меня, а вас. Пусть так и будет, а я прошу только об одном. Я хочу спрятаться где-нибудь за портьерой, чтобы все увидеть.

Роджер охотно согласился, и они весело посмеялись, предвкушая поражение графа.

В последующие десять дней Наталья рассказывала Роджеру о том, как развивается ее интрига с графом, а также переговоры императрицы с финнами. Кажется, переговоры зашли в тупик – депутация разделилась на две партии. Обе были готовы повернуть оружие против Густава, при условии, что Екатерина поддержит их, начав наступательную войну, но одна группа требовала в виде платы за предательство предоставить Финляндии полную независимость, тогда как вторая, возглавляемая графом Ягергорном, хотела видеть свою страну русской провинцией. Наталья тем временем легко уловила Ягергорна в свои сети, и он уже требовал, чтобы она назначила ему приватную встречу.

В понедельник, двадцать седьмого августа, Наталья, навестив Роджера, сказала:

– Плод созрел – вы можете сорвать его, когда захотите. Лишь только я показала, что мне не противны его ухаживания, он тут же возомнил, что я хочу восстановить нашу связь. До сих пор он вполне удовлетворялся моими отговорками, но чем дальше, тем труднее мне будет находить правдоподобные объяснения тому, что я уклоняюсь от встречи с ним.

– Надо было мне вспомнить, как быстро вы сводите с ума любого мужчину, даже того, кто уже знает вас, – усмехнулся Роджер. – Я кое-что придумал, но поводите его за нос еще день-два, чтобы я успел разработать детальный план.

– Хорошо, Роже Христофорович, но не медлите – скоро на переговорах будет предъявлен ультиматум, а после принятия решения финны сразу уедут назад.

– Вот как? А что же ускорило дело? – Роджер поднял взгляд на Наталью.

– Все из-за датчан, – тихо ответила она. – Но прошу вас, никому не говорите – это государственная тайна. Я узнала ее только потому, что вчера вечером осталась в кабинетике рядом с комнатой Екатерины. Императрица усадила меня читать документы, относящиеся к больнице, которую она учредила несколько лет назад, – туда могут обращаться женщины всех сословий для лечения определенных болезней. Императрица забыла обо мне и принимала у себя Безбородко. Я ждала, пока она освободится, чтобы доложить о своих трудах, и слышала каждое слово из их разговора. Кажется, когда в 1773 году Екатерина передала Дании Голштинию, родовое княжество ее покойного мужа, в обмен на княжества Ольденбург и Дельменхорст, в договор была включена секретная статья, согласно которой Дания обязывалась помогать России в том случае, если на нее нападет Швеция.

Роджер вспомнил разговор с Хью Элиотом в Копенгагене. Именно это и подозревал проницательный дипломат – уж очень невыгодную сделку заключила Екатерина.

– Месяц назад, – продолжала Наталья шепотом, на клонясь к Роджеру, – государыня обратилась к датчанам с просьбой выполнить договор, и они ответили согласием. Как только их приготовления закончатся, они объявят Швеции войну.

Роджер бросил быстрый взгляд на ее худощавое умное лицо.

– И вы думаете, императрица рассчитывает на Данию и может сказать финнам, что больше не нуждается в их помощи или же примет ее только на своих условиях, требуя, чтобы Финляндия вошла в состав России?

Наталья кивнула:

– Так и есть. В ближайшие дни финнам придется сказать «да» или «нет». Но ее величество и Безбородко договорились даже им не сообщать, что лежит в основе ультиматума, чтобы нападение Дании на Швецию стало полной неожиданностью. Поэтому я прошу вас даже намеком ни с кем этим не делиться.

– Не волнуйтесь – никто в Петербурге от меня об этом не узнает, – искренне заверил ее Роджер. Он лихорадочно думал. Это была как раз та важная информация, за которой мистер Питт и посылал его в Россию. Сегодня же вечером он должен отправить донесение через мистера Тука, хотя все говорит за то, что Уайтхолл не успеет получить письмо до начала датского вторжения. Но еще важнее предупредить короля Густава, ведь его это непосредственно касается. Роджер не представлял, что сможет сделать шведский король, чтобы отвратить эту новую угрозу, но, так или иначе, сведения должны быть доставлены ему как можно скорее.

Размышляя, как же связаться с Густавом, Роджер вспомнил, что, по словам Натальи, императрица, чтобы завоевать доверие финской депутации и показать свою силу, приказала выдать всем приехавшим финнам laisser-passer[23], позволявший им свободно проезжать мимо всех военных постов. Роджеру пришло в голову, что и у графа Ягергорна должна быть такая бумага и, загнав графа в ловушку, он не только устроит ему хорошую взбучку, но и заберет разрешение, убив одним выстрелом двух зайцев. Обзаведясь разрешением, он без труда сможет проехать через расположение русских частей, а попав на шведскую территорию, лично доставит Густаву сообщение.

– Насчет Ягергорна вы правы, – пробормотал он. – Если мы будем тянуть, он выскользнет у нас из рук. Как вы думаете, вас смогут отпустить завтра вечером?

– Я несу службу только один вечер из четырех, – улыбнулась Наталья, – так что освободиться завтра будет нетрудно.

– Тогда я предлагаю назначить свидание Ягергорну на завтра. Скажите ему, что один друг предоставил вам квартиру неподалеку от Невского и вы собираетесь провести там ночь… ну, скажем под именем госпожи Зубовой. Квартира, конечно, будет моя. Вы придете, когда захотите, а хозяина я предупрежу, что некий незнакомец станет спрашивать вас, и тот, ничего не говоря обо мне, проводит его в мои комнаты.

– Меня отпустят на вечер, но не на ночь, – сказала Наталья. – Я говорила вам – императрица настаивает, чтобы фрейлины ночевали с ней в Петергофе.

– Я не раз проклинал это правило, лишающее меня вашего общества, – отвечал Роджер. – Неужели вы никак не можете получить отпуск на всю ночь?

– Нет. Это невозможно. Ну, ничего – в боковую дверь меня впустят до полуночи. Так что после встречи с Эриком Ягергорном у нас будет достаточно времени.

Роджер думал недолго.

– Мне очень жаль, что вы не сможете провести со мной ночь. Несколько дней мы с вами не увидимся. Меня пригласили на рыбалку на Ладожское озеро.

– Кто? – резко спросила она.

– Господин де Сен-Круа, – соврал он, назвав престарелого француза, который редко появлялся при дворе. – Мы едем на три дня. Я уеду в среду утром, чтобы вернуться ночью в пятницу.

– Почему вы мне раньше об этом не сказали?

– Потому что он пригласил меня только сегодня.

– По-моему, вы меня обманываете, – прищурилась Наталья. – Вы придумали эту поездку, чтобы отделаться от меня на несколько дней и позабавиться с другой женщиной.

Сначала Роджер хотел ответить ей по-русски, как тогда, на корабле, – то есть залепить пощечину и запретить совать нос не в свои дела, но потом передумал. Сделать так – значило заткнуть ей рот, но не рассеять ее подозрения, а ему бы не хотелось, чтобы Наталья начала узнавать, куда он действительно поехал.

– Подумайте же своей чудесной головкой, Наталья Андреевна, – сказал он с улыбкой. – Раз вы обязаны ночевать во дворце, я могу каждую ночь проводить с новой женщиной, а вы ничего об этом не узнаете. Но, имея вас своей любовницей, только дурак станет вам изменять, а я надеюсь, что пока не обнаруживаю при знаков безумия.

Наталья улыбнулась и поцеловала его.

– Вы правы, мой красавец. У меня достаточно опыта, чтобы понять, когда мужчина начинает водить меня за нос. Езжайте на рыбалку и отдохните хорошенько. Завтра я приеду к вам в четыре часа, так что закажите хороший обед, а Эрика Ягергорна я приглашу на ран деву к семи. Его позор мы вкусим на десерт.

Вернувшись к себе, Роджер составил длинное донесение с описанием русского двора, а закончил новостью о том, что Дания собирается вступить в русско-шведскую войну.

На следующее утро он отвез письмо преподобному Уильяму Туку, и тот обещал как можно скорее отправить его в Лондон.

Тогда Роджер занялся подготовкой к встрече с графом Ягергорном и поездке в Финляндию. В кондитерской он заказал обед, а также купил кое-какие закуски и пару бутылок вина, которые отнес в конюшню, где держал подаренную ему Натальей лошадь. Там он убедился, что лошадь в силах выдержать дальний путь, уложил еду в седельные сумки и приказал оседлать ее к десяти часам вечера.

Вернувшись, он велел Остерманну готовить обед и договорился об остальном. Потом Роджер позвал Зарю. Он наказал ей ни в коем случае не выходить из своей комнаты вечером, до тех пор, пока сам к ней не поднимется, а тем временем поспать, потому что на ночь он даст ей работу, и спать Заре не придется с десяти часов до самого рассвета.

Хорошенько все обдумав, Роджер решил, что уедет сегодня независимо от того, удастся ли ему забрать пропуск у графа Ягергорна. Наталья после десяти отправится в Петергоф. Если все пойдет хорошо, Ягергорна можно будет подержать взаперти до следующего утра, чтобы не дать ему пойти прямо в полицию. К тому времени, как граф освободится, Роджер оторвется от погони не на один десяток миль. Наталья, Остерманн и Заря станут думать, что он уехал ловить рыбу, а финн будет озадачен его исчезновением. Если Ягергорн и пойдет в участок, вряд ли там заинтересуются дракой между двумя иностранцами, и если даже Роджера по его возвращении станут допрашивать, граф серьезно не пострадает и ничего страшного не произойдет.

К тому времени, как он закончил приготовления, уже близился полдень, и Роджер решил прилечь отдохнуть перед долгим ночным путешествием.

В три часа он очнулся от дремоты и размялся, размышляя о том, чем закончится встреча с врагом.