Вечером в понедельник, второго июля, Роджер отправился на праздник во дворце Орлова. Дворец не был так велик, как Таврический, выстроенный императрицей для князя Потемкина, но, богато убранный, являл собой живописное зрелище. На окнах висели роскошные восточные занавеси, а перед входом был расстелен огромный ковер, закрывавший пол-улицы, чтобы императрица, выходя из экипажа, не запачкала ноги.

Огромное количество народу запрудило проезд, а гости в разномастных экипажах все прибывали.

Толпа людей, пробивавшихся ко входу, внесла Роджера внутрь. Там в длинных анфиладах просторных приемных, тянувшихся по обеим сторонам вестибюля, было посвободнее. Вереницы людей фланировали из одной гостиной в другую через широкие арочные проходы; свет из высоких окон падал на колонны из яшмы и прекрасные статуи, помещенные в нишах. Во всех комнатах стояли столы, ломившиеся от блюд и бутылок. Большая часть гостей уже теснилась вокруг них, но яства не иссякали – десятки лакеев, расталкивая гостей, подавали все новые подносы с едой и бутылки с винами, охлажденные во льду.

Роджер стал гадать, каким же образом ему удастся отыскать Наталью Андреевну в таком столпотворении, но успокоил себя мыслью, что она должна быть где-то поблизости от императрицы, когда та появится. Примерно час он бродил по дворцу, время от времени останавливаясь поболтать с теми, с кем уже был знаком. Внезапный переполох возвестил о прибытии императрицы всея Руси.

Люди в комнатах подались в стороны, оставив посередине широкий проход, и через несколько минут Роджер впервые увидел женщину, о которой слышал в последнее время так много.

Она была куда ниже ростом, чем он себе представлял, и очень толстая, но выглядела величественно. Маленькая корона, сиявшая драгоценными камнями, окруженными венком из золотых листьев, венчала высокую прическу; на левое плечо ниспадали два завитых седых локона. Живым взглядом ярко-голубых глаз императрица окидывала толпу подданных, склонившихся в поклоне перед ней. Носик у нее был маленький, вздернутый, с высоко вырезанными ноздрями, плотно сжатые губы выражали решительность, а подбородок выступал вперед над заплывшей жиром шеей.

Любая другая женщина такого роста совсем бы потерялась рядом с Алексеем Орловым, на чью руку опиралась Екатерина, – адмирал был могучим и высоким: шесть футов шесть дюймов. Но от императрицы веяло такой силой, что высокий спутник казался единственным достойным ее кавалером.

На первый взгляд, несмотря на грузность фигуры, трудно было поверить, что императрице шел шестидесятый год – на щеках не проступало ни единой морщины, а цвет лица подходил бы и двадцатилетней девушке. Но, когда Екатерина прошествовала мимо, Роджер заметил некоторую сухую твердость ее лица и понял, что все оно покрыто слоем грима, полностью закрывающим все морщины, и потому напоминает эмалевую поверхность. Он с трудом удержался от смеха – ему в голову вдруг пришло, что, если царица споткнется и упадет, ее лицо постигнет участь фарфоровой тарелки: оно разобьется на мелкие кусочки.

К большому его разочарованию, Натальи Андреевны не было среди небольшой свиты разряженных придворных, сопровождавших императрицу, но Роджер решил держаться поблизости – рано или поздно его возлюбленная должна появиться, чтобы засвидетельствовать почтение своей повелительнице.

Императрица, пройдя анфиладу комнат, вступила в огромный восьмиугольный бальный зал, большая часть которого была огорожена, – туда пускали только дворян. Роджер постоял несколько минут у входа. Он смотрел, как императрица садится в кресло под балдахином, и в это время получил чувствительный тычок веером в плечо. Обернувшись, он увидел улыбающуюся Наталью.

– А, вот вы где! – воскликнул он. – Я боялся, что не найду вас в такой толчее. Никогда еще не видел такого количества людей под одной крышей.

– Значит, – подняла она бровь, – Версаль – просто птичий двор или же ваш король Луи очень жадный суверен. Вряд ли у Алексея сегодня больше трех тысяч человек, а это пустяки в сравнении с восемью или даже десятью тысячами, которые собираются на зимний бал императрицы в Петергофе.

– Неужели в одном городе наберется десять тысяч дворян? – спросил Роджер, подавая Наталье руку.

– Не все гости – дворяне, – пожала она плечами. – Купцы, разные мастера, иностранцы, живущие в столице, – пускают всех, кто предъявит пригласительный билет, а билет можно попросить у любого придворного.

– Я думал, императрица не любит появляться на таких пестрых сборищах.

– Напротив. Она владеет землей и всем, что на ней находится, и ей доставляет удовольствие одарять своими милостями подданных любых сословий.

– Почему вас не было в свите? – спросил Роджер.

– Потому что я сегодня свободна, – улыбнулась Наталья. – Я подумала, что вы будете рады, если этот вечер мы проведем вдвоем, и просила государыню отпустить меня.

– Как это мило с вашей стороны. – Роджер сжал ее руку. – Клянусь, теперь вечер покажется мне в тысячу раз прекраснее.

Разговаривая, они постепенно продвигались вперед, пока не оказались в нескольких ярдах от императрицы. Ни один западный двор не мог бы похвастаться такой полувосточной пышностью нарядов, и в поведении людей, собравшихся вокруг царицы, совершенно не ощущалось скованности. С государыней они говорили почтительно, но без подобострастия, а она искренне смеялась их шуткам.

Оркестр заиграл гавот, царица отпустила дам танцевать; в этот миг Наталья поймала ее взгляд и грациозно присела в реверансе:

– Екатерина Алексеевна, позвольте представить вашему величеству Роже Христофоровича, шевалье де Брюка, молодого французского дворянина, о котором я вам говорила; он сопровождал меня домой из Швеции.

Екатерина улыбнулась и кивнула; Роджер сделал шаг вперед и отвесил глубокий поклон. Когда он выпрямился, Екатерина подозвала его к себе и протянула для поцелуя пухлую руку; несколько минут она занимала его разговором. Она спросила его, давно ли он покинул Париж, осведомилась о последних придворных сплетнях, захотела узнать, интересуется ли он живописью и литературой, каких художников он любит, и задала еще десяток вопросов, на которые Роджер давал быстрые, точные ответы – его обычная находчивость выручала там, где приходилось что-то придумывать.

Екатерине, кажется, очень понравилась его прямота – свою беседу она закончила такими словами:

– Всем известно, как я люблю и почитаю вашу страну, а вы, на мой взгляд, ее достойный представитель. Я бы желала, чтобы у вас остались хорошие впечатления от России; поэтому, если столкнетесь здесь с какими-нибудь неудобствами или у вас выйдут деньги, не стесняйтесь – обращайтесь ко мне через вашего посла. Ну а теперь берите этот мешочек с костями – баронессу Строганову – и идите с ней танцевать.

Пробормотав благодарности, Роджер еще раз поцеловал унизанную перстнями руку и, кланяясь, попятился в толпу. Наталья Андреевна поздравила его с тем, что императрица исключительно хорошо приняла его, и с ехидцей прибавила:

– Екатерина обычно не разговаривает долго с иностранцами, если они не могут быть чем-то ей полезны. Мамонтову надо быть настороже – вы можете занять его место.

– Помилуй Бог! – рассмеялся Роджер. – Я так понял, Мамонтов – это высокий угрюмый молодой человек, который сидел на пуфе слева от императрицы? Он уже давно занимает место фаворита, разве нет?

– Да, около года, – кивнула Наталья. – Это еще один протеже Потемкина, но он – глупый, тщеславный увалень и к тому же пытается укусить руку, которая его кормит. В любое время его фавор может кончиться – он даже не хранит императрице верность. Его любовница – княжна Щербатова; об этом знают все, кроме Екатерины. Как только кто-нибудь из недоброжелателей нашепчет пару слов на ушко императрице – его песенка спета.

Немного потанцевав, они прошлись по залам. Пять оркестров играли французские, русские и немецкие танцы – и в большинстве залов вовсю танцевали и веселились. Наталья указала Роджеру на нескольких влиятельных вельмож и познакомила его с некоторыми своими друзьями. Время от времени они танцевали, а в перерывах между танцами – закусывали и пили вино.

Императрица прибыла в шесть часов; когда в девять Наталья и Роджер вернулись в главный зал, оказалось, что в центре его разместились акробаты, забавлявшие Екатерину самыми невероятными трюками. Потом появились три дрессированных слона, а за ними – итальянская примадонна, пела она великолепно. Все представление завершилось большим парадом, прославлявшим могущество Екатерины. Для этой цели Орлов выписал немало людей в национальных костюмах со всей империи: калмыков, татар, лапландцев, якутов, грузин, черкесов, донских казаков – все они промаршировали перед троном, издавая воинственные крики и паля в потолок.

Когда парад закончился, танцы возобновились; в одиннадцать часов опять поднялась суета – императрицу проводили к выходу, и она уехала. Но вечер продолжался – взмокшие музыканты, подкрепив свое усердие вином, снова взялись за смычки своих скрипок, некоторые сами принимали участие в танцах, вообще, танцевать стали живее, хотя народу поубавилось; зато громче зазвучали тосты и застольные крики.

Роджер с Натальей бродили по дворцу и неожиданно наткнулись на хозяина – он сидел на нижней ступеньке одной из боковых лестниц, помахивая пустой пивной кружкой, украшенной самоцветами.

– Алексей, ты почему такой мрачный? – окликнула его Наталья. – Разве Катенька была недовольна твоим представлением?

– Старуха осталась довольна, – огрызнулся тот. – Но я устал. Было время, когда мне это нравилось, но сейчас все кажется глупостью.

– Это потому, что ты стареешь, – поддразнила его Наталья.

Видно было, что Орлов изрядно пьян, но вдруг его глаза засверкали; он поднялся.

– Я не настолько стар, чтобы не покувыркаться с то бой, красотка. Пойдем выпьем со мной.

Наталья покачала головой и указала на Роджера:

– Нет, спасибо. Этот вечер я обещала господину шевалье де Брюку.

Орлов ответил на поклон Роджера угрюмым взглядом. Еще несколько лет назад он бы просто свалил своего молодого гостя ударом могучего кулака и, подняв Наталью на плечо, унес ее к себе в спальню. Он и сейчас хотел было это сделать, но потом решил, что слишком утомлен.

– Как хочешь, – проворчал он. – Тогда бери его с собой. Мне надоели все эти глупцы.

Они поднялись вслед за Орловым на площадку второго этажа и оказались в анфиладе комнат, располагавшихся в дальней части дома. Та комната, в которую они вошли, была, наверное, кабинетом; открытая дверь вела оттуда в спальню. Оба помещения были в страшном беспорядке. Казалось, тут год не прибирали, запах стоял отвратительный, но обстановка стоила целого состояния. Кругом валялись подбитые соболем плащи, разнообразнейшее оружие, украшенное самоцветами, иконы в дорогих окладах, золотые портупеи, ботфорты, рисунки кораблей и морские карты. В уголке сидела обезьянка и тихо бормотала что-то; в другом углу громоздилась куча пустых бутылок.

– Что будете пить? – невнятно спросил хозяин, открывая шкафчик. – Токайское, мальвазию, водку, шампанское или коньяк?

Наталья Андреевна выбрала шампанское, и Роджер присоединился к ней. Орлов вручил ему бутылку и, пока Роджер ее открывал, смел со стола на пол кипу каких-то бумаг, лежавших вперемешку с игральными фишками, и поставил на него три хрустальных бокала. Бокалы были грязные, но графа это нисколько не обеспокоило. Быстрым, отработанным ударом отбив горлышко у бутылки коньяку, Орлов вылил половину ее содержимого в бокал и повалился в кресло с высокой спинкой.

Роджер налил шампанского; они с Натальей отсалютовали друг другу и выпили. Орлов, сделав пару больших глотков, заявил:

– Так-то лучше! Вот настоящий мужской напиток! Я не стану оскорблять свой желудок этим пойлом с пузырьками, шевалье. Но в наше время все молодые люди одинаковы. Это девчонки, а не мужчины, какими мы были в свое время.

Ухватившись за возможность добиться внимания и расположения такого важного человека, Роджер рассмеялся:

– Вероятно, ваше превосходительство, в России это и так, но во Франции – совсем другое дело. Может быть, я сразу столько не проглочу, но готов устроить с вами соревнование: кто первым упадет под стол.

– Хорошо сказано! – воскликнул граф, дружелюбно хлопая Роджера по плечу. – Я увижу вас под столом, но приятно хоть однажды встретить юнца, который не боится пить напитки для мужчин. Вылейте эту дрянь, что у вас в бокале, в миску мартышке и возьмите себе бутылку бренди.

Роджер так и сделал; когда он снова уселся, Орлов печально покачал своей львиной головой:

– Молодежь Франции, может быть, и мужественна, но российская меня раздражает. Уже больше десятка лет императрица окружает себя всякими слабаками, которые только и умеют, что кропать стишки да малевать картинки. Когда мы с братом помогали ей занять трон, все было совсем по-другому. Тогда она опиралась на нас, грубых солдат, но мы дали ей целую империю и сделали ее самой могущественной правительницей в мире. Да, мы дрались, и пили, и распутничали, как все мужчины в те дни, и Катенька нам не перечила. Увидев ее сейчас, вы бы ни за что не поверили, до чего красивой она была в молодости, и что это была за радость шлепать ее по заду, когда в ее головку втемяшивались всякие дурацкие идеи.

– Жаль, что я тогда была совсем маленькой, – заметила Наталья Андреевна. – Наверное, жить в ту пору было очень весело, а, Алексей?

– Ты уже слышала об этом не раз, – проворчал он, но похоже, ему приятно вспоминать то удивительное время, когда он вознесся из простых солдат к вершинам власти, и после недолгих уговоров Натальи Орлов пустился в воспоминания:

– Едва ли заговор возник бы, не будь Петр Третий таким дураком, слабаком и предателем. Императрица Елизавета, при всех своих грехах, была настоящей русской, но ее племянник родился немцем и оставался немцем всю свою жизнь. В возрасте четырнадцати лет он приехал сюда и переменил имя с Карла Петера Ульриха на Петра Федоровича, но это ничего не изменило в нем, не то что в Катеньке – ее привезли через три года, чтобы сделать его женой. Повзрослев, Петр не стал скрывать своего преклонения перед Фридрихом Великим. Я ничего не имею против юнцов, которые играют в солдатики, но гвардии Петра совсем не нравилось наряжаться по его приказу в прусскую форму, особенно в последние годы правления Елизаветы, когда Россия воевала с Пруссией. Что еще хуже, как великий князь и наследник престола, он был членом Государственного совета и, используя свое положение, сообщал врагам наши планы.

Орлов с отвращением плюнул на пол.

– Несмотря на это, мы заставили старого солдафона Фридриха повертеться – наши армии уже стояли у Берлина. И тут умерла императрица. Не изволив даже уведомить о своих намерениях союзников в Вене и Версале, Петр Федорович заключил мир, позорный мир. Он променял плоды всех побед, завоеванных русской кровью, на прусский орден Черного Орла и расхаживал, повесив его на грудь, гордый, как павлин.

– Ужасно, – искренне возмутился Роджер.

– Да, – кивнул Орлов. – Еще больше он нас разочаровал интрижкой с Елизаветой Романовной Воронцовой. Кажется, она стала его любовницей, когда он был еще великим князем, и он пообещал ей, что, заняв трон, разведется с Екатериной и сделает Воронцову царицей вместо нее. Катенька несколько лет убегала по ночам через окно, чтобы отправиться в дом Елагина на свидание к Понятовскому – она потом сделала его польским королем, – и Петр имел повод с ней развестись, но у него не хватило смелости. Он не выполнил своего обещания, и между ним и Воронцовой происходили безобразные сцены. Они напивались каждую ночь, потом она, бывало, колотила его, а после хвастала этим прилюдно. Никто не станет уважать мужчину, которого бьет женщина, правда?

– Конечно, – согласился Роджер, глянув на Наталью Андреевну. – Разумеется.

– Поэтому все наши симпатии склонялись к Екатерине. Мой брат Григорий служил тогда адъютантом графа Петра Шувалова. Случилось так: граф застал Григория в постели княжны Куракиной, которая была графской любовницей, и пригрозил, что сошлет его в Сибирь. Екатерине, тогда еще великой княгине, довелось это услышать, ее любопытство было возбуждено, и она решила тайком посмотреть на наглеца. Одного взгляда на красивое лицо молодого адъютанта хватило, чтобы доставить ему вместо Сибири куда более теплое местечко.

Командующий русским флотом расхохотался над собственной шуткой.

– Заметьте, Екатерина была в те времена очень осторожна в своих связях. Она уже несколько устала от Понятовского и продолжала ездить к нему только для того, чтобы отвести подозрения от остальных своих кавалеров. Едва ей попадался на глаза красивый гвардеец, она сразу отдавала распоряжение своей компаньонке, Катерине Ивановне, устроить им свидание. Под тем или иным предлогом парню завязывали глаза, после чего его тайком проводили ночью в комнату к Екатерине. Очень часто, особенно если молодой человек не вращался в свете, на следующее утро он уходил с полным кошель ком золота и не имея ни малейшего понятия, с кем он переспал.

Григорий все знал, но у него хватило ума молчать. Когда княгиня Дашкова заявила, что Григорий – отчаянный рубака и может понадобиться в случае, если заговор потребуется поддержать оружием, она и не догадывалась, что Екатерина уже положила на него глаз. К тому времени их тайная связь с Григорием длилась уже несколько месяцев; Екатерина была достаточно проницательна, чтобы понять: если она не избавится от своего мужа, тот неизбежно наберется смелости и избавится от нее.

– Кроме того, – вставила Наталья, – Григорий понимал, что, если устранить Петра, ему самому можно будет наконец не прятаться. А вы, Орловы, всегда быстро понимали свою выгоду.

– Верно! – вскричал граф. – Но малышка Дашкова была главным вдохновителем всего дела – ею двигала ненависть к собственной сестре Елизавете. Дашковой тогда едва сравнялось восемнадцать, но ее талант к интригам был столь велик, что она втянула в свой план гетмана Кирилла Разумовского, графа Никиту Панина и князя Волконского – генерала, командовавшего гвардейским полком. Катенька потом притворялась, что ничего об этом не знала, но, по моему мнению, она сама направляла все дело через Дашкову и моего брата.

– Наконец заговорщики встретились, – перебила опять Наталья, – и произошло это в присутствии императрицы. Я слышала, что разгорелся жаркий спор, в ко тором Дашкова и Орлов заявляли, что, как только Петра свергнут, Екатерина должна стать царицей, а Никита Панин настаивал на том, что она должна действовать только как регент при своем сыне, Павле Петровиче, на деясь, что он сам, будучи воспитателем наследника, займет главное место в государстве.

Орлов вылил остававшийся в бутылке коньяк себе в фужер и кивнул:

– Да, тогда казалось, что дело зашло в тупик, но секретарь Дашковой, один очень честолюбивый пьемонтец, Одарт, которого она использовала для конфиденциальных поручений, уговорил свою госпожу спасти ситуацию. Слава угодникам, Панин во время этих секретных пере говоров в нее влюбился. Он в свое время был любовником ее матери, и Дашкова считала себя его дочерью, так что сначала не отвечала на его чувства, но Одарт ее переубедил, и, когда в придачу Екатерина пообещала, что сделает Панина своим министром, он сдался.

Роджер не был пуританином и невысокую мораль своего времени принимал как должное, но и его поразили эти откровения, после которых становилось ясно, что даже по сравнению с распутством, царившим в Лондоне и Париже, двор Санкт-Петербурга – просто вертеп.

– Мы потеряли время на споры и чуть не погибли, – продолжал Орлов. – Петр короновался пятого января 1762 года, а тогда наступила уже первая неделя июля. Разлад между августейшими супругами был столь велик, что Петр запретил Екатерине появляться в Петербурге и велел ей жить в Петергофе вплоть до его особого повеления, и мы боялись, что в любой день Елизавета Романов на может заставить его бросить Екатерину в крепость. Мой брат, я сам, наш друг Бибиков и лейтенант Пассек набирали сторонников среди офицеров гвардейских рот, но не всем им можно было доверять. Теперь о заговоре знало так много людей, что поползли слухи. Фридрих Прусский тоже что-то разнюхал и отправил Петру предупреждение с бароном Гольцем. К счастью, Петр был слишком пьян, а возможно, слишком ленив, чтобы что-то предпринять. Другое предупреждение пришло через французского архитектора по имени Валуа. В результате Теплов, тоже бывший среди заговорщиков, оказался арестованным.

Орлов сделал драматическую паузу и вдруг расхохотался.

– Поверите ли – царь, этот глупец, даже не додумался допросить Теплова, и это спасло наши головы. Потом нам снова не повезло. Один из солдат, которыми командовал Пассек, ненамеренно выдал наши планы своему капитану. В девять вечера Пассека арестовали и бросили в тюрьму; осознав отчаянность положения, он ухитрился передать княгине Дашковой письмо, призывая нас действовать, не дожидаясь утра. – Орлов опять помолчал. – Панин пришел к ней на свидание, как раз когда она получила послание. Мужество изменило ему – он стал упрашивать ее подождать дальнейших событий. Презрев его мольбы, Дашкова переоделась в мужское платье, отправила моему брату записку и встретилась с ним на Зеленом мосту через Мойку. Григорий вернулся в казармы, чтобы подготовить солдат, а мне дал опасное задание: привезти императрицу.

Она тогда жила в небольшом летнем дворце под названием Монплезир – на берегу Финского залива, в Петергофском парке. Григорий, как ее любовник, имел у себя ключ; он отдал его мне, и я, взяв двух солдат, поскакал туда.

До Петергофа мы добрались уже в третьем часу ночи; найти приют Екатерины было нелегко – мне, наверное, помогал тогда сам дьявол. Ничего не зная о событиях в столице, она давно уже крепко спала. Разбудив ее, я сказал: если она дорожит своей жизнью, ей, не теряя ни секунды, надо следовать за мной.

Катенька всегда отличалась храбростью и, хотя она никогда меня раньше не видела, тут же поднялась и собралась за пять минут. Тем временем мои люди впрягли двух лошадей в небольшую карету, которую дальновидная Дашкова держала неподалеку как раз для такого случая. Как только Екатерина села в карету, я сам взобрался на облучок и взял вожжи.

Святые угодники! Как я гнал! Все зависело от того, успеет ли Екатерина приехать в столицу и привести солдат к присяге раньше, чем наши намерения будут раскрыты. Нам надо было проскакать двадцать пять верст. Лошади пали, когда мы не проехали и половины пути. Оставалось идти пешком – в это время года ночью светло как днем. Бедная Екатерина боялась, что в любую минуту может появиться какой-нибудь офицер из тех, кто оставался верен ее мужу, и, узнав ее, арестует прямо на дороге. Через некоторое время мы встретили какую-то повозку. Высадив из нее крестьянина, я кое-как устроил там Екатерину, и мы снова помчались. Уже при подъезде к городу мы увидели, что навстречу нам во весь опор летит карета. Сначала души у нас ушли в пятки, но оказалось, что это Григорий, очень тревожившийся, отчего Екатерина задерживается. Он крикнул ей, что ждут только ее и, развернувшись, умчался, чтобы подготовиться к встрече. Наконец, еле живые от волнения и усталости, в семь часов утра мы въехали в город.

Я доставил Екатерину прямо в казармы Измайловского полка. Несмотря на тяжелую ночь, она обратилась к полуодетым солдатам с речью, полной огня и силы, сказав им, что, опасаясь за свою жизнь, отдает себя под их защиту. Ее красота и отчаяние растопили сердца грубых вояк. Полковой священник принес из алтаря церкви крест, и солдаты поклялись на кресте умереть, защищая Екатерину.

– К тому времени новость уже дошла до Семеновского и Преображенского полков, и они тоже присягнули Екатерине. Разумовский, Волконский и Строганов приехали к ней. Мы отправились в Казанскую церковь. Архиепископа Новгородского уже предупредили, и он вышел встречать августейшую особу вместе с другими священниками. У алтаря он возложил на ее голову корону и провозгласил ее государыней всея Руси.

Новая властительница отправилась во дворец императрицы Елизаветы. Панин привез ей сына – переворот свершался якобы ради сохранения преемственности короны. Екатерина вышла с Павлом на балкон, чтобы показать его народу, – толпа приветствовала их овациями, веря, что чествует будущего императора. Мы распустили слух, что Петр хотел убить жену и сына в тот самый день, – именно это и вызвало наибольшее возмущение горожан. К концу этого славного дня пятнадцать тысяч солдат присягнули на верность Екатерине, столица была в наших руках, и ни капли крови мы не пролили.

Орлов прервался, чтобы отхлебнуть коньяку.

– А какое участие в этих событиях принимал князь Потемкин? – спросил Роджер.

Граф пожал широкими плечами:

– Честно говоря – никакого. В то время он был капралом конной гвардии, и если вы слышали его имя в связи с заговором, так это недоразумение. Когда стало ясно, что город наш, Екатерина переоделась в форму гвардейского офицера и выехала на смотр войск. Одноглазый заметил, что у нее на шляпе нет плюмажа, и, подъехав, предложил ей свою, но в следующие восемь лет они почти не виделись.

– А что в это время делал царь Петр?

– Он пил с любовницей несколько недель подряд в своем дворце в Ораниенбауме, расположенном на берегу Финского залива немного дальше Петергофа. Утром в день переворота они отправились в Петергоф, поскольку Петр собирался принять участие в праздновании Дня святых Петра и Павла. По дороге им встретился гофмейстер, который ехал сообщить царю о том, что царица ночью покинула дворец. Петр встревожился, но так и не собрался что-то предпринять.

К полудню слухи о том, что происходит в Петербурге, дошли до Петра через француза-парикмахера, приславшего своего слугу с запиской. Адъютант императора Гудович и старый маршал Миних уговаривали его вызвать из Ораниенбаума три сотни голштинцев и идти с ними в столицу, но Петр был слишком напуган, чтобы послушать их.

Тогда они посоветовали ему отправиться в Кронштадт и принять командование флотом, с помощью которого он мог бы отбить Петербург. И снова император колебался, но наконец решился идти в Кронштадт на яхте. К счастью для нас, он опоздал на полчаса. Туда уже прибыл адмирал Талицын и приказал флоту взять сторону Екатерины; адмирал пригрозил потопить яхту, если Петр попытается сойти на берег.

Миних предложил своему повелителю идти морем в Ревель, там сесть на корабль, отправляющийся в Померанию, и встать во главе армии, которую Петр собирал, чтобы отвоевать у Дании свое родное княжество Гольштейн, а потом, вернувшись оттуда, привести в повиновение восставших подданных. И снова Петр Третий не нашел в себе сил, чтобы действовать, как положено мужчине. Вместо этого он, поджав хвост, вернулся в Ораниенбаум, причем весь путь проплакал в каюте с Воронцовой и другими дамами.

В шесть часов вечера Екатерина села на лошадь. С саблей наголо, в венке из дубовых листьев, она вместе с нами выступила из Петербурга, чтобы лишить своего мужа престола. Но сражаться нам не пришлось. Узнав, что она едет к нему, Петр за два часа прислал ей два письма. В первом он предлагал ей быть соправительницей, а во втором просил разрешить ему после отречения удалиться в Гольштейн и назначить ему пенсию. Екатерина не ответила ни на одно из посланий.

В одиннадцатом часу вечера Миних еще пытался убедить Петра начать действовать или же бежать, но царь не сделал ни того ни другого. Екатерина отправила к нему гофмейстера Измайлова. Измайлов уговорил Петра сесть в карету, поехать в Петергоф и там добровольно отречься от престола. Его лишили орденов, и под нажимом Панина Петр подписал манифест. Вечером второго дня его взяли под стражу и отвезли во дворец в Ропшу – в двадцати верстах от Петергофа. Тем все и кончилось.

– Нет-нет! – вскричала Наталья Андреевна. – Рас скажи и остальное. Расскажи, как он умер!

Орлов громко рыгнул:

– Тут нечего рассказывать. Он умер через шесть дней, семнадцатого июля, от кровавого поноса.

– Чушь! – фыркнула Наталья. – Официально сообщили, что причиной его смерти был геморрой, но никто в это не поверил.

– Причина как причина, а дальше я молчу.

– Ты же был там, когда он умер, – настаивала она. – Ну скажи! Скажи правду и посрами дьявола!

Шел второй час ночи. С шести вечера Наталья пила, а за последний час опорожнила большую часть бутылки шампанского. По блеску глаз и румянцу Роджер заключил, что она изрядно навеселе. Орлов, навалившийся на стол, был совсем пьян, да и у самого Роджера голова немного кружилась. Все же он был достаточно трезв, чтобы, опасаясь, что эти двое могут жестоко поссориться, попытаться предотвратить ссору.

– Плевать мне на то, как умер царь Петр, – заявил Роджер. – Но я очень благодарен вашему превосходительству за живые подробности столь важного исторического события.

Наталья, не обращая внимания на Роджера, наклонилась вперед, пристально глядя в лицо Орлову.

– Ну, Алексей! – прошептала она. – Ты мне уже когда-то об этом рассказывал. Расскажи, как вы с Тепловым его удавили.

Граф, резко выпрямившись, схватил свой тяжелый бокал. Роджер приподнялся, опасаясь, что тот полетит сейчас в Наталью, но Орлов расслабился, поставил бокал и пробормотал, невесело рассмеявшись:

– Если ты знаешь, как все было, так зачем тебе? Екатерина хотела держать мужа под арестом и назначила братьев Баратынских сторожить его, но события девятого июля взволновали войска, и через несколько дней началась обратная реакция. Стало ясно – если Петр Федорович умрет, никто не станет затевать восстание в его пользу. Так что государыня отправила меня и Теплова в Ропшу.

– И что? – с живым интересом спросила Наталья Андреевна.

– Мы испросили позволения отобедать с ним. В вино, которое ему предложили перед обедом, был добавлен яд. Он выпил, и сейчас же его скрутила острая колика. Мы предложили ему выпить еще вина, чтобы кончить все поскорее. Но он, будучи трусом, отказался. Я толкнул его на пол, а Теплов накинул ему на шею салфетку. Мы вместе затянули ее. Так умер этот ничтожный предатель.

– Господи, помилуй ваши души! – пробормотал Роджер в полном ужасе от столь откровенного признания.

Орлов резко повернулся к нему:

– Побереги свои молитвы для тех, кому они нужны, щенок! Я солдат и исполнял приказы. Если хочется молиться, помолись за императрицу, которая отправила меня покончить с мужем.

– Не верю! – вскричала Наталья Андреевна. – Екатерина слишком добра, чтобы такое затеять. Это Григорий и вы, все остальные, между собой договорились, что Петр Федорович должен умереть, – вы знали, что, пока он жив, ваши собственные жизни в опасности.

– Да, он должен был умереть! – закричал Орлов. – Но приказ дала нам императрица!

– Ты лжешь!

– Нет. Так все и было.

Они смотрели друг на друга через стол, и Роджер понял: еще немного, и они вцепятся друг другу в глотки. И снова он ошибся. Орлов вдруг оттолкнул стул, вскочил на ноги и, шатаясь, двинулся в угол комнаты.

– Я докажу! – выкрикнул он, приложив большие пальцы двух рук к розеткам на панели резного дубового бюро. – Да пусть Бог меня накажет, если я не уверю вас, что мы с Тепловым были лишь палачами.

Потайные замки сработали, и крышка отошла. Роджер увидел, что Орлов теперь надавил пальцем на панель внизу справа и распахнулась маленькая дверца. Граф порылся там, злобно бормоча:

– Где это проклятое письмо? Я десять лет его не видел, но оно должно быть где-то здесь. А! Вот оно!

Он повернулся и бросил на стол перед Натальей Андреевной кусок пожелтевшего пергамента. Роджер заглянул ей через плечо и увидел, что это короткая записка на немецком, адресованная князю Баратынскому и подписанная «Екатерина Алексеевна».

«Новые треволнения угрожают нашей власти и нашей жизни. Поэтому сегодня мы решили отправить Алексея Орлова и Теплова поговорить с персоной, которую вы охраняете. У них приказ не возвращаться до тех пор, пока они на смогут приветствовать нас криком «Да здравствует императрица!».

Роджер сначала не понял последнего предложения, а потом вспомнил – говорили, что после смерти русского государя тот, кто приносит эту новость его преемнику, приветствует его подобным образом.

Едва он успел прочесть письмо, как в коридоре раздались торопливые шаги. В ту же минуту в комнату ворвался офицер. Упав перед Орловым на колени, он, тяжело дыша, воскликнул:

– Война, ваше превосходительство! Война! Густав Шведский высадился в Гельсингфорсе во главе сорокатысячной армии и идет на Петербург.

– Десять тысяч чертей! – взревел Орлов.

Наталья Андреевна вскочила.

– Я этого и боялась! – воскликнула она. – А отец меня не слушал. Наши армии на юге, как мы защитим теперь столицу от вероломного нападения!

Орлов, казалось, внезапно протрезвел. Схватив пергамент со стола, он бросил его в бюро, в кучу других бумаг, лежавших там, и захлопнул крышку.

– У нас есть флот, – заверил он Наталью, и в его глазах вспыхнул прежний огонь. – Слава Богу, отплытие в Средиземное море было отложено. Может, в этом – наше спасение.

В следующий миг он схватил огромный ятаган, украшенный драгоценными камнями, и, вертя его над головой, выбежал из комнаты. Он кричал, мешая французские, немецкие и русские слова:

– К оружию! К оружию! Найдите адмирала Грейга! Все по местам! К оружию! Тревога!

Офицер, Наталья и Роджер бросились за ним. На полпути к лестнице Роджер вдруг остановился.

– Я забыл табакерку! – воскликнул он. – Не ждите меня. Я сейчас возьму ее и догоню вас.

Резко развернувшись, он кинулся обратно в грязный кабинет графа, подошел к бюро и нажал на розетки так же, как это делал Орлов. Крышка сдвинулась. Роджер начал лихорадочно рыться в бумагах. Отыскав письмо, которое показывал граф, Роджер сунул его в карман, захлопнул крышку и побежал догонять остальных.

Решение выкрасть документ пришло к нему внезапно. Он вдруг подумал, что это – единственное, может быть, доказательство того, что Екатерина приказала убить своего мужа. И при этом он хорошо понимал: если письмо станут искать и найдут у него, смерть неминуема.