Роджер, захваченный врасплох, несколько мгновений молчал. Он не понимал, почему его инкогнито было так быстро раскрыто, но, без сомнения, если лояльность адмирала к российской императрице возьмет верх над сентиментальными чувствами к своим соотечественникам, игра Роджера проиграна. И ему еще повезет, если его просто немедленно вышлют из России.

Роджер много слышал про адмирала Грейга. Бесстрашный моряк считался героем и в стране, где родился, и в стране, где служил. Под его командованием русский флот впервые вошел в Средиземное море; да и та победа, когда русские полностью уничтожили турецкий флот в Чесменском заливе, была, как говорили, делом рук адмирала Грейга и его соотечественника-шотландца вице-адмирала Эльфинстона, хотя формально в бой эскадру вел Алексей Орлов, брат тогдашнего фаворита императрицы.

С тех пор адмирал Грейг совершил множество славных дел и стал, по сути, если не по званию, главнокомандующим русским флотом. Его возвышение было тем более замечательно, что начинал он свою морскую карьеру на торговых кораблях, затем шесть лет служил простым матросом в британском военном флоте, и лишь потом ему присвоили чин лейтенанта на русской службе.

Теперь Грейг был адмиралом флота и на его груди сияли пять драгоценных звезд – ордена Святого Андрея Первозванного, Святого Георгия, Святого Владимира, Святой Анны и Святого Александра Невского – императрица просто осыпала его милостями. Роджеру казалось невероятным, чтобы такой человек пренебрег доверием своей повелительницы и позволил шпиону оставаться в ее стране.

Оставалось только и дальше бессовестно врать и молиться, что мистер Тук его не выдаст. Поэтому Роджер вскинул голову и заносчиво начал:

– Вы печально заблуждаетесь, сэр, и явно приняли меня за другого. Я достаточно долго прожил в Англии и бегло говорю на вашем языке, но зовут меня де Брюк, я уроженец Страсбурга.

– Хватит врать, щенок! – отрезал адмирал. – Я знаю, кто ты.

Роджер, гадая, откуда такая уверенность, попытался все же настаивать на своем и даже изобразил гнев.

– Раз вы назвали меня щенком, сэр, и обвинили во лжи, – бросил он, – пусть вы и намного старше меня, мне не остается ничего другого, как вызвать вас на дуэль.

Адмирал громогласно захохотал, а потом покачал головой:

– Видно, что ты недавно в Петербурге, мой юный бретер. Россия во многих отношениях отстает от Европы, но люди здесь, по крайней мере, понимают, как нелепо разрешать споры, нападая друг на друга со шпагами в руках. Если вы дадите русскому пощечину, он ответит вам тем же или сломает о вашу голову свою трость, но ни один глупец не полезет в драку, где справедливости нет места, – победителем выходит тот, кто лучше фехтует, не важно, прав он или нет.

– Тогда, сэр, – запальчиво произнес Роджер, – если вы будете настаивать, называя меня лжецом, моя рука неминуемо встретится с вашим лицом.

Преподобный Тук перебил их легким покашливанием.

– Господа, дело зашло слишком далеко. Не знаю, адмирал, с чего вы взяли, что шевалье – англичанин, но надеюсь, вы поверите, что он – человек благородный, если я скажу вам, что он привез рекомендательное письмо от нашего старого друга сэра Джеймса Харриса.

Роджер восхитился мудростью священника, тактично предотвратившего ссору, не затронув при этом сути разногласий. Ничего не сказав о том, француз его гость или нет, и никак не прокомментировав его имя, мистер Тук представил его как протеже бывшего посланника, чем придал ему достаточно респектабельности.

– А! Ну, тогда я молчу, – уже весело вскричал адмирал и, подмигнув Роджеру, прибавил: – Разве что по прошу шевалье передать от меня приветы адмиралу Бруку и леди Брук, если судьба занесет его когда-нибудь в городишко под названием Лимингтон.

Роджер скрыл смущение за вежливой улыбкой. Поскольку в сложившихся обстоятельствах глупо было настаивать на своем, он решил выяснить все до конца.

– Простите мне, сэр, мою грубость, – проговорил он, – но у меня есть причины хранить инкогнито. Скажите же, как так вышло, что вы узнали меня, едва только увидели?

– Ты меня не вспомнишь, – рассмеялся адмирал, – а я знаю тебя с тех пор, как ты под стол пешком ходил, и память на лица у меня хорошая.

– Я должен признаться, сэр, что не помню нашей встречи, хотя часто слышал, как отец с восхищением отзывается о вас. Вы служили под его командованием при взятии Гаваны?

– Да, это было в 1762 году, задолго до того, как ты родился, мальчик. Мы с твоим отцом были ровесниками и стали хорошими друзьями, несмотря на разницу в званиях. Именно он убедил нашего капитана рекомендовать меня, когда русские приглашали британских моряков в учителя. Много лет спустя, когда моя эскадра по пути в Грецию заходила в Англию, чтобы пополнить запасы провизии, твой отец приезжал в порт повидать меня, и с ним была твоя мать, да и ты сам. Тебе тогда было года два, но я видел тебя еще раз в Лимингтоне уже лет в восемь. С тех пор ты мало переменился, даром что стал красавцем мужчиной.

– Я все еще удивляюсь, что вы так быстро узнали меня, сэр.

– Имя звучит похоже, да и эти темно-синие глаза, парень. Они точно такие, как у твоей матери, а я влюбился в нее, как только увидел. Но попробуй только сказать это леди Грейг, и я прикажу сбросить тебя с корабля за борт. Я все еще изредка встречаюсь с твоим отцом, когда получаю отпуск, чтобы съездить на родину, и знаю, что он оставил море. Скажи же, как он поживает?

– Неплохо, сэр. Когда я покидал Англию в конце апреля, он был в добром здравии и отличном расположении духа.

– А, значит, вы помирились. Очень рад это слышать, ведь ваша ссора и твой побег во Францию чуть не разорвали ему сердце.

– Выходит, вам и об этом известно? – покраснел Роджер.

– Он рассказывал мне обо всем, когда я в последний раз был в Англии два года назад, и я не знал, что вы помирились. Именно это пробудило мои подозрения. Я решил, что ты, наверное, до сих пор живешь сам по себе и приехал в Россию под видом француза, чтобы не открывать свое имя, если вдруг тебя поймают за каким-то неблаговидным занятием. Но раз тебя поддерживает наш добрый сэр Джеймс, тогда другое дело. Надеюсь, ты оставил этого негодяя в добром здравии?

– В отличном, сэр. Я рад сообщить вам, что за заслуги перед короной он получил титул пэра, барона Эймсбери.

– Он заслуживает этой чести. Хотя бы только за свои старания нейтрализовать влияние Фридриха Великого на императрицу, которые привели к блистательным результатам.

– Давайте выпьем за то, чтобы он долго радовался своему новому титулу, – вставил мистер Тук.

– Благодарю вас, Уильям, – улыбнулся адмирал. – Я не откажусь от бокала вашего белого сухого.

Они выпили и сели.

– Я не стану спрашивать о цели твоего пребывания здесь, – сказал адмирал, пристально глядя на Роджера, – поэтому тебе не придется врать. Но твое появление под видом француза с секретным письмом от сэра Джеймса к моему старому другу позволяет строить некоторые предположения, которые в моем положении трудно игнорировать.

– Я понимаю, сэр, – серьезно ответил Роджер.

– Говорят, двум господам служить невозможно, – продолжал адмирал. – Сейчас в этой стране немало моих соотечественников, морских офицеров, которые составляют закваску русского флота – достигли некоего успеха в этом хитром деле. С точки зрения закона нам позволено служить русскому правительству временно; в любой момент нас могут отозвать обратно. Но вряд ли это получится – многие пустили здесь корни. Поэтому почти все мы считаем, что соблюдать лояльность нужно прежде всего по отношению к той руке, что кормит нас, к той земле, что принесла нам удачу; и все же, руководствуясь вполне понятными чувствами, мы поклялись, что не предпримем никаких действий против земли наших отцов.

Например, во время последней войны граф Панин, министр императрицы, уговорил ее образовать лигу вооруженного нейтралитета, члены которой – Россия, Швеция, Дания, Австрия и Пруссия – договорились защищать торговые корабли друг друга от досмотра по поводу военной контрабанды, доставляемой врагам Англии, производимого британским флотом. Россия, как инициатор, должна была активнее всех участвовать в этих действиях, но если русским военным кораблем командовал британский офицер, тот при приближении пограничников просто уплывал прочь, сводя, таким образом, участие России в вооруженном нейтралитете до минимума.

– Сэмюэл, расскажите мистеру Бруку, что случилось после прибытия Пола Джонса, – попросил хозяин, – это самый яркий пример наших патриотических чувств.

– Да, – кивнул адмирал. – Вы, наверное, слышали о британском ренегате, который стал пиратом и как дьявол нападал на наши суда, торговавшие с Америкой, во время войны с колониями. После войны, однако, оказалось, что в Соединенных Штатах нет надобности в таких подлецах и предателях. В этот момент, сильно разочарованный, он узнает о новой войне русских с турками и приезжает сюда, чтобы предложить свои услуги императрице. Он был храбрый разбойник, но ничему никогда не учился; к тому же командовал в боевых операциях не больше, чем одним кораблем, и для высшего командования не подходил. Однако, наслушавшись рассказов о его доблестных вылазках, императрица совершила ошибку, назначив его на высокий пост во флоте, который тогда собирался в Кронштадте.

Как только я узнал об этом, я собрал старших офицеров, выходцев из Британии. Они были единодушны. Никто не хотел служить под началом или видеть своим товарищем бывшего пирата и человека, предавшего свою страну. Человек тридцать из нас пошли к императрице и выразили ей недовольство.

– Я понимаю вас, сэр, – пробормотал Роджер.

– Это поставило бедную женщину в трудное положение, – хохотнул адмирал. – Ей и в голову не могло прийти, что мы решимся на такой шаг, для ее офицеров просто немыслимый. Не принять наши возражения – значило, по существу, обезглавить флот, которому предстояло вскоре под командованием Орлова опять выйти в турецкие воды. Дать ход нашим требованиям и уволить Джонса со службы значило создать прецедент, который мог бы иметь самые серьезные последствия для ее собственных подданных. Она справилась с этим затруднением, как всегда, блестяще, отправив Джонса заместителем командующего малого флота в Черном море. Этот небольшой пример показывает, что, как бы далеко мы ни были от дома, служа в автократическом государстве, мы, британцы, сохраняем за собой право высказывать свое мнение обо всем, что нас касается.

Роджер улыбнулся как мог обаятельно:

– Я никогда не сомневался в этом, сэр, и надеюсь, в моем случае, какие бы подозрения вы ни питали на мой счет, вы не поделитесь ими с другими.

– Не торопись, молодой человек, – нахмурился адмирал. – Если я поймаю тебя на выведывании информации, касающейся флота и его целей во время следующей зимней кампании против турок, я сочту своим долгом повесить тебя на рее.

– На этот счет можете не волноваться, – заверил его Роджер. – Моя миссия скорее политическая и дипломатическая, чем военная. Я уполномочен лишь узнать взгляды двора по разным вопросам внешней политики.

– Коли так, я буду считать, что это не мое дело, – отвечал адмирал. – Но будь любезен запомнить, что флот и Кронштадт – темы для тебя запретные.

– Я с легкостью буду придерживаться этих ограничений, и благодарю вас, сэр, что не накладываете на мои действия никаких других.

– В мои обязанности не входит перекрывать утечку придворных сплетен в Уайтхолл, но, если я могу дать тебе совет, я бы предложил тебе получше узнать русскую натуру, прежде чем пытаться определить ценность тех слухов, что ты соберешь. Твое незнание местной жизни проявилось, когда ты пытался потребовать у меня сатисфакции; у русских ты найдешь и немало других черт, которые твоему английскому уму покажутся невероятными.

– Я буду бесконечно благодарен, если вы поможете мне советом, – поспешно произнес Роджер.

– Начать с того, что у русских нет понятия чести. Нельзя полагаться ни на слова мужчины, ни на слова женщины, так что не верь никому. Они чаще лгут, чем говорят правду, и вовсе не от испорченности, а отчасти по привычке, отчасти – для удовольствия, которое получают от этого занятия. Существует закон, который запрещает азартные игры, но тем не менее это остается любимым времяпрепровождением и для бедных, и для богатых. Их непредусмотрительность может сравниться только с их гостеприимством; не пройдет и недели, как у тебя будет на выбор дюжина богатых домов, в любом из которых тебя будут привечать только потому, что ты появляешься ко времени обеда. Богатые аристократы измеряют свою популярность количеством человек, которые садятся у них за стол.

– Ведь это лишает их гостеприимство большей части его достоинств? – заметил Роджер.

– Здесь ты прав, парень. Большинство из них движимо просто детским тщеславием. И, что гораздо хуже, очень часто хозяева, ожидая, что гости сядут после ужина с ними за карты, рассчитывают вернуть стоимость обеда, играя в кредит.

Роджер озадаченно взглянул на адмирала.

– Не понимаю, сэр, каким образом это может помочь им – ведь, если они проиграют, придется оплачивать проигрыш.

– Ничуть не бывало, – рассмеялся адмирал. – Говорю тебе, что слово «честь» на русский язык не переводится. Если вы настолько глупы, чтобы, сидя за картами, позволить кому-то из ваших противников играть в кредит, то в случае проигрыша ему решать: заплатить вам потом или нет. Когда он не заплатит, а вы пожалуетесь кому-нибудь, вас просто поднимут на смех, а ваш должник будет считаться ловким малым. Более того, они открыто хвастают своим умением жульничать и всегда ищут наивных приезжих, за чей счет можно поживиться.

– Жаль, что я не знал этого раньше, – грустно улыбаясь, произнес Роджер. – Однажды я за ночь проиграл графу Воронцову, русскому послу при Сент-Джеймсском дворе, три сотни гиней. Если бы я знал, что легко могу наплевать на долг, я смог бы избавить себя и еще некоторых людей от больших затруднений.

– Это, должно быть, граф Серж Воронцов, – заметил мистер Тук. – Его отец был последним канцлером. После его смерти никого на эту должность не назначали, а обязанности делят между собой князь Потемкин и граф Безбородко, который стал преемником графа Панина на посту вице-канцлера, советника императрицы по иностранным делам. Последний – ставленник Воронцовых; влияние их семьи по-прежнему очень велико. Одна из дочерей старика – знаменитая княгиня Дашкова. В возрасте восемнадцати лет она сыграла важную роль в заговоре, который доставил трон Екатерине. Сестра ее, Елизавета Романовна, сделалась любовницей Петра Третьего, когда он был великим князем, и оставалась ею во время его недолгого правления. А их брат, граф Александр, глава Коммерческой коллегии.

– Странно, у такого жестокого человека, как граф Серж, брат – профессор, – заметил Роджер, – а еще более странно, что в столь отсталой стране, как Россия, есть заведение, которое готовит молодых людей к занятиям коммерцией.

– Нет, – улыбнулся мистер Тук. – Вы ошиблись дважды. Здесь, говоря о Коммерческой, Военной или Юридической коллегии, имеют в виду правительственное учреждение, а глава каждой из них – министр. Однако императрица, сама женщина очень ученая, немало сделала для развития образования. Вдобавок к большому числу военных, мореходных и сельскохозяйственных школ она учредила академии медицины, горного дела, учебную, художественную и театральную. И даже основала пансион для юных дам из благородных семей. Сейчас почти семь тысяч молодых людей получают образование за счет имперской казны; они сами ничего не платят – все расходы несет императрица.

– Да, кажется, Россия – поразительная страна, – задумчиво произнес Роджер.

– Ты скоро сам в этом убедишься, – кивнул адмирал. – Девять из десяти твоих новых знакомых в первый его день окажут тебе максимум гостеприимства и не посовестятся стянуть твою табакерку на другой. Они настолько нечисты на руку – просто по привычке, – что, отобедав у тебя, прикарманят твое столовое серебро, едва ты повернешься к ним спиной. Мы с женой вошли в такой расход, что заказали в Лите несколько дюжин ложек и вилок из стали – ими мы пользуемся, когда принимаем русских.

– Они больше плуты, чем воришки, – высказал свое мнение мистер Тук. – Среди купцов распространена практика запрашивать с иностранцев пятикратную цену за товар – они надеются, что покупатель останется до волен сделкой, скостив цену вполовину, и лишь потом узнает, что заплатил в два раза больше, чем вещь сто ила. Хуже всех – коробейники, как здесь называют уличных торговцев. Предложат, к примеру, вам короб ку чаю, а дома, открыв ее, вы обнаружите лишь не сколько чайных листьев сверху, прикрывающих песок и стружки. Они большие мастера накачивать птицу воздухом – по виду можно решить, что вам предлагают жирного каплуна, хотя на самом деле это старая жилистая курица. В начале моего пребывания здесь я купил пучок спаржи, который казался на вид превосходным. Только когда моя жена собралась его отварить, мы обнаружили, что все съедобные части уже оторваны, а одревесневшие початки снова заострены и подкрашены.

Роджер, всплеснув руками, рассмеялся:

– Больше ни слова, господа, не то мне покажется, что я попал в гнездилище порока. Я благодарен вам за предупреждение и постараюсь приобрести собственный опыт подешевле.

– Мне пора идти, – заявил адмирал, поднимаясь. – Мистер Брук, мое ландо – у дверей, я могу подвезти в город. Или вы хотите еще о чем-то поговорить с нашим другом?

– Нет, сэр, – ответил Роджер. – Я все уже рассказал мистеру Туку и с радостью приму ваше предложение.

– Я был бы рад, если бы вы остались ужинать с нами, – с улыбкой сказал Роджеру мистер Тук, – и познакомились с моей женой, но чем меньше людей знают, что вы англичанин, тем лучше. Поэтому мне остается только пожелать вам удачи и заверить, что в любое время готов оказать вам ту небольшую услугу, о которой вы меня просили.

Роджер поблагодарил приветливого священника и в коляске адмирала быстро доехал до Невского, где они и расстались, заверив друг друга в самых дружеских чувствах. Последние сто ярдов до своего дома Роджер проделал пешком.

В гостиной он нашел трех человек, терпеливо дожидавшихся его возвращения: Остерманна, бородатого крестьянина в белой чистой рубахе и хорошенькую девчушку лет четырнадцати в вышитом народном костюме.

Когда Роджер вошел, все встали и поклонились ему чуть ли не до земли. Потом Остерманн указал на девушку:

– Если вы позволите, господин, Заря Федоровна хо тела бы поступить к вам в услужение.

Роджер посмотрел на нее с интересом. Черты ее лица казались немного грубоватыми, а черные глаза были не очень большими, но сияли живым блеском. Это приятное впечатление дополняли широкий лоб, белые ровные зубы, темно-алые губы и щеки – как яблоки, зарумянившиеся на солнце. Лицо обрамляли пушистые вьющиеся волосы. Изящные изгибы ее фигурки свидетельствовали о пробуждающейся женственности. Девушка выглядела очаровательной милашкой; но Роджер не представлял себе, как она будет таскать на второй этаж тяжелые подносы и делать другую нелегкую работу, которая могла ему потребоваться. Более того, он, естественно, ожидал, что Остерманн подберет ему в слуги мужчину.

Однако, едва он высказал свои сомнения, курляндец разразился бурными протестами:

– Она хоть и маленькая, но сильна, как бык. Эти крестьянские девушки с детства приучены к тяжелому труду. Прошу вас, пощупайте ее мускулы, глядите, ка кие крепкие у нее лодыжки. Она сможет делать всю работу у вас в доме, чистить вам одежду, бегать по вашим поручениям, приносить дрова для печки и с радостной улыбкой встречать вас по вечерам.

Роджер устал и не хотел спорить, поэтому он просто пожал плечами:

– Ладно. Я посмотрю, на что она годится. Сколько ей надо платить?

– Ее отец хочет за нее сотню рублей.

Вспомнив слова мистера Тука о том, что с иностранцев русские всегда просят впятеро дороже, Роджер решил, что двадцать рублей, или четыре фунта, ближе к настоящей цене, но даже и это казалось много за четыре месяца, как всегда нанимали слуг в Западной Европе. Поэтому он спросил, за какой период берется плата.

Остерманн с удивлением посмотрел на него:

– Вы можете держать ее у себя столько, сколько вам будет угодно. После того как вы заплатите деньги, она становится вашей, и вы вольны делать с ней все, что за хотите, разве что убить ее не можете. Вы должны кормить ее и поить, отпускать по субботам в баню, а по воскресеньям – в церковь. Вы не можете увезти ее из страны, не получив предварительного разрешения, – после того, как вы уплатите деньги ее отцу, она будет в полном вашем распоряжении, но останется собственностью императрицы. Однако вы можете лупить ее в свое удовольствие или посадить в замок, коли она попытается сбежать от вас, если, конечно, она не вернет вам те сто рублей, что вы за нее отдадите.

Роджер, разумеется, не собирался делать ничего дурного этой хорошенькой девушке. Но в России рабовладение было в обычае, и идея иметь собственную рабыню его позабавила. Он собирался провести здесь несколько месяцев, и двадцать долларов казались ему не такой уж большой платой за покупку человеческого существа. Однако он подумал, что, если сейчас согласится на сделку не торгуясь, хозяин квартиры сочтет его легкой добычей и впредь будет постоянно обманывать. Поэтому Роджер заявил, что цена слишком высока.

– Никоим образом, – развел руками Остерманн. – Благородный господин, без сомнения, уже слышал байки о том, что мы все здесь мошенники, но вам на сей счет нечего бояться. Если бы, сэр, вас не привел доктор Дренке, я бы счел себя вправе запросить с вас гораздо больше, но я не осмеливаюсь – если доктор узнает, что я обманул его друга, он просто прибьет меня.

Это наивное признание развеселило и успокоило Роджера, но он все-таки опять покачал головой, а Остерманн вскричал:

– Сто рублей – немало, я согласен, но она стоит этих денег! Я скорее дам сломать себе шею, чем позволю притащить сюда какую-нибудь шлюху, которая может наградить благородного господина позорной болезнью, да и невозможно за меньшие деньги найти такую хорошенькую девушку, которая была бы еще и девственницей.

Эта сторона сделки была для Роджера полной неожиданностью, но Остерманн расценил его усмешку как знак недоверия и поторопился прибавить:

– Прошу вас, благородный господин, проверьте девушку сами. Ее отец честный человек – он знает, что вы сначала сами должны во всем убедиться, а потом уже платить деньги. Она и сама не против – поскольку вела добродетельную жизнь.

– Благодарю вас, но я просил найти мне слугу, а не девочку, с которой я буду спать, – покачал головой Роджер.

– Она готова стать женщиной, едва только благородный господин решит, что ей пора, – пожал плечами Остерманн. – Конечно, такого красивого мужчину станут навещать немало благородных дам; Заря Федоровна будет в такие ночи спать в мансарде. Все другое время она будет в вашем распоряжении, но, если, вернувшись домой поздно пьяным, вы решите, что ее присутствие вас раздражает, вы просто выкинете ее вон. Когда похолодает, надо, чтобы кто-нибудь согревал вам постель – здесь все так делают. Как хотите, благородный господин, но товар вам предлагается хороший.

Чувствуя, что дальше возражать бесполезно, Роджер открыл окованный медью сундучок, где держал свои деньги, вытащил несколько шведских золотых монет, стоимость которых была эквивалентна ста рублям и, испытывая некую неловкость, совершил формальности, связанные с покупкой Зари. Молчавший до того времени крестьянин поцеловал Роджера в плечо и через Остерманна выразил свою радость по поводу того, что его дочь нашла такого богатого и красивого хозяина. Потом девушка опустилась на колени и, неуклюже схватив руки Роджера, стала целовать их, показывая, что очень рада совершившейся сделке.

Роджер сказал Остерманну, что хочет, чтобы девушка принесла ему ужин – цыпленка и бутылку красного вина; раскланявшись, все вышли, и за дверью сразу послышался возбужденный разговор на русском языке.

Их голоса затихли внизу, и Роджер принялся раздеваться. Облачившись в шелковый халат, он задумался над тем, как же ему избавиться от тех интимных услуг, которые Заря, как предполагается, должна ему оказывать. Он решил, что со временем девушка станет для кого-то замечательной женой или любовницей. Самому же Роджеру нисколько не улыбалось заниматься совращением детей, и он даже засомневался: не поторопился ли он, поддавшись на уговоры, купить женщину-рабыню. Роджер заключил сделку, потому что очень устал и ему показалось, что легче согласиться и купить маленькую служанку, тем более что она и сама этого хочет, чем ждать еще день, чтобы раздобыть мужчину, которого надо будет колотить и запугивать. Теперь, с некоторым запозданием, ему пришло в голову, что Заря Федоровна может обидеться на его безразличие, так что оставалось только надеяться, что у нее хватит ума поберечь свою девственность до той поры, пока он перестанет нуждаться в ее услугах, а пока собрать себе хорошее приданое для будущего замужества.

Через четверть часа Заря вернулась и принесла ужин; с ней в качестве переводчика пришел и Остерманн. Показав, где лежат вещи, и объяснив свои требования к чистке платья и обуви, Роджер попросил Остерманна сказать Заре, что считает ее слишком юной, чтобы делить с ней ложе, и хочет, чтобы она спала в мансарде, пока немного не повзрослеет.

В ответ румяные щечки зарделись, и девушка разразилась целым потоком слез и горьких сетований. Остерманн заявил, что она в отчаянии оттого, что ей не удалось заслужить благосклонность хозяина. Кажется, она влюбилась в Роджера с первого взгляда и уже считала себя счастливейшей девушкой, тогда как слова ее молодого господина сделали ее самой несчастной.

Роджер видел только один выход. Он посадил девушку себе на колени и, покачивая ее, как ребенка, каким она и была, поцелуями осушил ее слезы. Потом он, к большому восторгу Зари, подарил ей шелковый шарфик и, таким образом совершенно ее утешив, отослал с Остерманном в мансарду.

Когда они выходили, по городу прокатился гром пушечного выстрела. Роджер, решив, что это сигнал тревоги, окликнул Остерманна и спросил, в чем причина.

– Это ночной сигнал, благородный господин, – ответил курляндец. – Немногие простые люди в Петербурге могут позволить себе купить часы, а кое-кто столь неучен, что не умеет разбирать время на уличных часах, и поскольку в это время года ночью долго не темнеет, каждый вечер в крепости стреляют из пушки, чтобы дать людям знать, что началась ночь.

Было еще светло как днем, но Роджер пробыл на ногах с половины шестого утра, и впечатлений дня хватало в избытке для того, чтобы он мечтал оказаться в постели. Расправившись с крылышком цыпленка и бокалом вина, молодой человек запер дверь и прошел в спальню. Почти половину ее занимала широкая кушетка – на ней не было простыней, но в изобилии имелись покрывала. Задернув тяжелые занавеси, Роджер улегся на кушетку, натянул на себя верхнее покрывало и в тот же миг уснул.

Но спал он недолго. Вздрогнув, он пробудился и понял, что еще очень рано. Причиной его пробуждения стал легкий шорох где-то поблизости; тусклого света хватило, чтобы рядом с собой на кушетке разглядеть под покрывалом человеческую фигуру; из-под покрывала выбивалась прядь жестких вьющихся черных волос, которые могли принадлежать только Заре.

Роджер не мог представить, как она пробралась к нему, и только утром догадался, что Заря вскарабкалась по двери и протиснулась в полукруглое окно над ней. Явно боясь, что Роджер отправит ее обратно, она лежала, не открывая лица, тихо, как мышь. Удрученный мыслью, что придется снова начинать спор на языке, которого он не знал, Роджер решил пойти по пути наименьшего сопротивления: он повернулся на другой бок и снова уснул.

Когда он проснулся утром, девушки рядом не было, но приглушенные звуки из гостиной показали – ее ночное появление Роджеру не приснилось. Вскоре Заря принесла завтрак.

Несмотря на застенчиво потупленный взор и дрожащие руки, рабской покорности в ней не было, и вскоре Роджер обнаружил, что Заря обладает врожденным тактом и хорошими манерами, которые сделали бы честь европейским простолюдинам. Немного привыкнув к Заре, Роджер решил, что чем скорее он научит ее понимать его повеления, тем лучше. Поднявшись, Роджер целый час развлекался тем, что давал Заре первый урок французского, показывая на различные предметы и заставляя ее повторять за ним их названия на этом языке.

Урок был прерван прибытием доктора Дренке, который привез Роджеру записку от Натальи Андреевны; та обещала приехать к нему в два часа. Пока Роджер читал письмо, доктор сказал Заре по-русски несколько фраз, после чего поздравил ее хозяина с удачным приобретением. Затем он повез Роджера на утренний прием к графу Безбородко, главе Коллегии иностранных дел.

Там доктор не только представил Роджера графу, который поговорил с ним о Швеции, но и познакомил его с некоторыми дипломатами; его наперебой приглашали на завтрак, на обед или на ужин, так что, покидая прием, Роджер счел, что вошел в петербургское общество.

Днем пришла Наталья в плаще с капюшоном и в кружевной маске – обычный наряд дам, желающих сохранить инкогнито при посещении своего кавалера. К несчастью, она прибыла на четверть часа раньше, так что Роджер не успел отпустить Зарю, которая, сидя в уголке гостиной, прилежно полировала серебряные пуговицы на его сюртуке.

Едва только взгляд зеленых глаз аристократки упал на хорошенькую девушку, как выражение их изменилось от радостного предвкушения до негодующей злости. Тут же, предположив самое худшее, она накинулась на Роджера с проклятиями и тумаками, а потом, клянясь по-французски и по-русски, что убьет девчонку, если еще раз ее здесь увидит, схватила трость Роджера и прогнала плачущую Зарю прочь из комнаты.

Роджер поспешил уверить Наталью, что ее подозрения напрасны, но она знала обычаи своей страны лучше, чем он. Он, конечно, отрицал, что спал с Зарей, однако звучало это очень неубедительно, и Роджеру потребовалось немало времени, чтобы успокоить баронессу.

За прошедшую неделю Наталья почти полюбила Роджера – настолько, насколько она вообще могла испытывать подобные чувства к мужчине, и это удвоило ее ревность. Но верно говорят, что любовь рождает любовь, и после их совместной поездки Роджер начал оправдывать худшие стороны натуры своей спутницы и был готов ответить ей взаимностью. Роджер увещевал обиженную гостью с такой искренней заботой и теплотой, что Заря Федоровна была наконец по взаимному согласию забыта, и снова воцарился мир.

Когда Наталья, пообещав, что заглянет завтра в полдень, уехала, Роджер задумался: а вернется ли к нему его служаночка или она уже сбежала из страха, что ее забьет до смерти его любовница-фурия? Но беспокоился он напрасно – отвага Зари могла сравниться только с ее преданностью Роджеру: вернувшись со званого ужина, на который его пригласили утром, он нашел Зарю крепко спящей в своей постели.

Тем не менее, поскольку он пообещал Наталье Андреевне, что отправит девчонку, Роджер на следующее утро предпринял такую попытку. Остерманн опять выступил в качестве переводчика, и Заря заявила, что, чем терпеть позор возвращения к отцу, она лучше утопится в Неве. Роджер и сам не очень хотел ее отсылать и сказал, что Заря может остаться, при условии, что не будет появляться в его комнатах с полудня до полуночи, если только он за ней пошлет. Наталье он решил что-нибудь соврать, успокоив свою совесть тем, что она ведь тоже его обманывала. Через несколько часов он совершенно забыл о случившемся предавшись радостям жизни.

Для этого у него имелись все возможности – наутро ему принесли немало письменных приглашений от друзей доктора Дренке по Коллегии иностранных дел; каждый прием, который Роджер посещал, приносил новые знакомства. Конечно, среди тех, кто пытался завести с ним дружбу, было немало проходимцев, которые стремились только облегчить его кошелек, но, предупрежденный мистером Туком и адмиралом Грейгом, Роджер ухитрился свести потери к минимуму; обедал он в приличных трактирах, в посольствах или же у аристократов или богатых купцов.

Как француз, Роджер имел возможность нанести визит во французское посольство. Он уже знал, что послом нынче был граф де Сегюр, сын старого маршала де Сегюра, который занимал пост военного министра, когда Роджер в прошлом году находился в Париже. Роджер был знаком с маршалом. Это знакомство, может быть слишком мимолетное, но подкрепленное знакомством с бароном Ла Узом и маркизом де Поном, показалось молодому человеку достаточным основанием для того, чтобы просить графа представить его ко двору. Но здесь Роджера постигло разочарование – графа де Сегюра временно не было в Петербурге, он уехал ловить рыбу на Ладожское озеро.

Наталья Андреевна приезжала в маске каждый день; в конце недели она объявила, что императрица назначила ее одной из своих камер-фрейлин. Роджер этому обрадовался – несмотря на увлечение, он был готов использовать Наталью в своих интересах, раз уж она стоит так близко к императрице. Он надеялся услышать от нее все дворцовые сплетни, более того, поскольку французского посла не было, можно было попытаться представиться ко двору и другим путем, и Роджер спросил, не поможет ли Наталья ему в этом.

– О, нет ничего легче, – ответила она, протягивая руку к коробке с конфетами, которая стояла рядом с кушеткой. – Императрица гордится широким кругом своих знакомств, а принимать иностранцев для нее особое удовольствие. Приходите на вечер, который дает в ее честь Алексей Орлов в понедельник, и я сама вас ей представлю.

– Вы можете достать мне приглашение? – спросил Роджер.

– Конечно. Но вы вполне можете пойти туда просто так, если захотите, – там соберется полгорода. Чем больше народу придет, тем больше будет доволен адмирал. Он – мой старый друг. Я даже склонна считать его отцом своей дочери, потому что ребенок – такое же чудовище, как и он.

Роджер, обернувшись, в изумлении воззрился на нее. Наталья, лежа на спине, ела большую липкую конфету и явно не понимала его удивления.

– Раз одноглазый на войне, Алексей снова в фа воре, – продолжала она легкомысленно, – хотя, мне кажется, сейчас ему до этого мало дела, и советы императрице по государственным вопросам дает Безбородко.

– Кого вы называете одноглазым? – спросил Роджер.

Теперь пришел ее черед изумляться.

– Вы ничего еще не знаете, если не можете по этому прозвищу опознать князя Потемкина.

– Откуда мне знать, если я никогда его не видел?

– Ах, простите, дорогой! Я забыла – вы ведь только что приехали, а он уже давно покинул столицу и командует армией в войне с турками. Он потерял свой глаз, когда императрица впервые оказала ему милость. До того времени всем заправлял Григорий Орлов. Он же и оставался главным конфидентом императрицы – его преемники в постели Екатерины были просто красивыми куклами. Но Потемкин так раздувался от гордости, что однажды, играя в бильярд, похвастал, что может разогнать всех офицеров двора. Брат Григория, Алексей, тоже присутствовал там и просто выбил глаз новому фавориту бильярдным кием. Это было четырнадцать лет назад; вот почему с тех пор он все время склоняет голову набок, как говорящий попугай.

– Он высказал немало ловкости, сохраняя свое влияние на такую ветреную женщину, как императрица.

– Орловы остаются на своих позициях вдвое дольше. Они возвели ее на трон двадцать шесть лет назад.

– Но разве Григорий не умер?

– Да. Четыре года назад. По любопытному совпадению императрица потеряла за один месяц и его, и графа Панина, другого руководителя заговорщиков, который долго был ее министром. Князь Григорий последние годы своей жизни провел, путешествуя с большим шиком; перед смертью он был близок к помешательству из-за ранней смерти его прелестной юной племянницы в Швейцарии.

– Он так ее любил?

– Он просто боготворил ее, даже женился на ней незадолго до ее смерти.

Роджер вздернул брови. С каждым днем он все больше и больше убеждался в том, что у русских нет вообще никаких принципов; судьба привела его на какую-то адову кухню. Наталья же продолжала как ни в чем не бывало:

– Но семья Орловых не теряла своего влияния – граф Алексей, как и его брат, был любовником Екатерины и все еще остается силой, с которой надо считаться.

– Неужели среди ее фаворитов не было людей достойных? – спросил Роджер.

Наталья немного подумала:

– Нет, ни одного, возможно, кроме Ланского. Он был хорош собою – в детстве я совершенно в него влюбилась – и имел доброе и храброе сердце, даже выходил на дуэль вместо своего покровителя, князя Потемкина. Восемьдесят четвертый год выдался плохим для ее величества – она потеряла не только Григория Орлова и Никиту Панина, но и Ланского. Она обожала его и, убитая горем, несколько дней ничего не ела и три месяца жила в своем дворце в Царском Селе, никого не принимая и не слушая утешений.

– Это просто откровение – оказывается, у современной Мессалины есть сердце, способное на такие глубокие чувства, – цинично заметил Роджер.

Вскочив, Наталья рукой закрыла ему рот и бросила испуганный взгляд на дверь.

– Не говорите так об императрице, Роже Христофорович, умоляю вас, – прошептала она. – Она просто милосердный ангел по сравнению со своими предшественниками, но за пределами кружка своих близких друзей не потерпит ни малейшего неуважения. Если ваши слова дойдут до ее ушей, вы немедленно окажетесь в Сибири.

Роджер, тихонько рассмеявшись, куснул тонкие пальчики, прижавшиеся к его губам, а потом, обняв свою возлюбленную, стал ее успокаивать.

Он был слишком молод, самоуверен и беззаботен, чтобы отнестись к этому предупреждению всерьез. Он не знал еще России.