Роджер проснулся уже перед самым обедом и не сразу понял, почему очутился на корабле. И тотчас же его охватили дурные предчувствия, стоило ему вспомнить о драке под балконом Натальи Андреевны и все последующие события.

Теперь он во власти этой зеленоглазой красотки, которая вызывает в нем страсть и в то же время отвращение. Так путешественник в джунглях, найдя ядовитый, но прекрасный цветок, не может побороть искушение коснуться его.

Роджер решил сказать Наталье, что любовь заставила его последовать за ней в Россию, что он просто не вынесет разлуки.

Но где гарантия, что при ее тщеславии она не станет презирать его за это? И тогда в России, вместо того чтобы помочь ему, снова подвергнет унижению себе на потеху.

Тут Роджер почувствовал, что зверски голоден, и вспомнил, что ел последний раз часов двенадцать назад. Соскочив с койки, он быстро оделся и осторожно приоткрыл дверь каюты.

Корабль по-прежнему стоял на якоре, с верхних палуб не доносилось ни звука, пассажиры, видимо, еще не прибыли. Роджер поднялся на палубу и увидел на полуюте капитана.

Тот приветствовал его улыбкой, и после традиционного обмена любезностями Роджер сказал:

– Сэр, я проголодался и был бы благодарен, если бы вы накормили меня. К тому же у меня тут есть кое-ка кие дела, о чем вам, наверное, говорил Норден. Если не возражаете, мы могли бы поговорить прямо сейчас, пока ваш кок что-нибудь сообразит для меня.

Капитан кивнул:

– Вы очень удачно выбрали время, сударь. Я как раз собираюсь завтракать и прикажу поставить второй при бор. Пойдемте же!

Они спустились в офицерскую каюту, расположенную под палубой полуюта, и сели за длинным узким столом. Когда юнга подал первое блюдо, Роджер заговорил по-немецки, тщательно подбирая слова:

– Как вам известно, я состою на службе у короля Густава. Дело мое весьма деликатное. Я повздорил с баронессой Строгановой, и мне необходимо вернуть ее расположение. Когда она пойдет ужинать, я спрячусь у нее в каюте, а потом выйду из своего укрытия. Увидев меня, она может поднять шум, но даю вам слово, что не при чиню баронессе никакого вреда, так что уж вы постарайтесь, чтобы нам никто не помешал. Это возможно?

Подумав, капитан ответил:

– Я, как вы знаете, предоставляю ей свою каюту, рас положенную рядом с этой. Поскольку остальные русские займут каюты под палубой, вряд ли они услышат шум. Его может услышать вахтенный, рулевой и члены экипажа, но я поставлю часового недалеко от каюты и прикажу никого не пропускать.

– Превосходно, – улыбнулся Роджер. – Вы очень любезны. Но это надо сделать после того, как ее горничная и остальные русские улягутся спать. И тогда ночью, когда мы будем в открытом море, я попробую заставить ее выслушать меня. Очень важно, чтобы никто из русских не знал о том, что я на борту. Я останусь в своей каюте и буду благодарен, если вы пришлете мне туда ужин.

Договорившись обо всем, они побеседовали о делах Швеции, после чего Роджер взял у капитана несколько книг, чтобы попрактиковаться в немецком языке, и удалился в свою каюту.

После четырех часов шум над головой известил Роджера о прибытии лодок с русскими и их багажом. Потом он услышал, как подняли якорь, и почувствовал, как корабль слегка качнулся, когда поставили паруса. Постепенно все стихло, корабль отправился в путь.

Восемь склянок возвестили конец второй полувахты, когда к Роджеру заглянул капитан:

– Через несколько минут вам принесут еду, а баронесса покинет свою каюту, чтобы отужинать со мной. Ее горничная ужинает внизу за общим столом, так что в вашем распоряжении примерно час.

Роджер с улыбкой поблагодарил капитана и, когда тот ушел, принялся за добротный ужин, запивая его вполне сносным бордо. Покончив с едой, Роджер вышел из каюты, прокрался по палубе к юту и осторожно двинулся по проходу к каюте Натальи. Она была просторной, но с низким потолком и шестью стеклянными окошками в наклонной стене, из которых можно было видеть пенистую кильватерную струю. Под длинным изогнутым диваном, обтянутым плюшем, размещались многочисленные ящики. Вместо обычной койки, в углу стояла широкая низкая кровать с бортиками, посередине каюты – стол, а комод был приделан к одной из боковых стен. Турецкий ковер на полу, красные узорчатые занавеси на окнах и безделушки Натальи, расставленные везде, придавали каюте уютный вид.

Роджер подошел к большому шкафу, который заметил еще прошлой ночью. Четырех часов, прошедших после отплытия, хватило на то, чтобы распаковать вещи Натальи. В шкафу уже висели десятка полтора ее платьев, но оставалось еще достаточно места, чтобы Роджер мог спрятаться. Вдохнув аромат духов Натальи, Роджер осторожно пролез в шкаф, задвинул дверь и постарался поудобнее устроиться.

Не прошло и получаса, как дверь каюты открылась и послышались легкие шаги. Видимо, Наталья уже вернулась с ужина, но Роджер пока не решался выбраться из своего укрытия – а вдруг это служанка?

Еще минут через десять еще кто-то вошел, и Роджер услышал голоса. Понимай он по-русски, он догадался бы, что это Наталья Андреевна разговаривает с той самой девушкой, которую он нашел в постели вместо баронессы во время их первого ночного свидания.

Наверное, еще час Роджер сидел в тесной, душной темноте. Он слышал, как горничная прибирала комнату. Но вот наконец одна из женщин сказала: «Спокойной ночи и доброго сна», а другая ответила: «Да хранит вас святой Николай». Значение этих фраз Роджер понял, поскольку слышал их не раз в русском посольстве, где был частым гостем. Дверь за горничной со стуком закрылась, и наступила тишина, из чего Роджер заключил, что Наталья уже в постели.

Он не мог посмотреть на часы, но подумал, что сейчас начало одиннадцатого и все члены экипажа, кроме вахтенных, уже отдыхают. Роджер решил выждать еще четверть часа – за это время все улягутся спать и не услышат шума, который может поднять Наталья.

Последние минуты показались Роджеру вечностью. Наконец он поднялся на ноги, расправил затекшие конечности и приоткрыл дверцу шкафа. Производимый им легкий шум заглушило шипение волн и скрип такелажа.

Роджер заметил, что снаружи еще светло, но благодаря задернутым красным занавесям в комнате царил приятный полумрак. Наталья Андреевна лежала в постели с закрытыми глазами.

Глядя на нее, Роджер размышлял о том, удастся ли ему разделить с ней ложе в эту же ночь, или же она прогонит его? От этого, точнее, от первого же получаса их встречи все зависело. Роджер понимал, что ему придется вести с Натальей неравный бой, в котором ему понадобятся весь ум и отвага, если он хочет выйти победителем. У него было время все продумать, и он решил сжечь корабли, не только обвинив Наталью в вероломстве, но и наказав ее.

Наталья не спала, и, когда появился Роджер, не узнав его в полумраке, села в постели и пронзительно закричала по-немецки:

– Кто вы? Как сюда попали?

– Это я – Роже Христофорович! – отвечал Роджер, приближаясь к кровати. – Надеюсь, хорошо зная меня, вы не рассчитывали, что я тихо исчезну и вам все сойдет с рук?

В широко открытых глазах Натальи затаился страх, но она твердым голосом спросила:

– Как вы оказались на корабле?

– Услышав, что король Густав выслал вас и остальных служащих посольства из страны, поспешил на корабль и уговорил капитана предоставить мне каюту.

– Зачем? Что вы собираетесь делать?

– Думаю, вы догадываетесь, – рассмеялся он с горечью.

– Нет, но выражение вашего лица, Роже Христофорович, не предвещает ничего хорошего. – Голос ее дрогнул. – Может быть… может быть, ваша любовь ко мне превратилась в ненависть и вы хотите отомстить мне за то, что с вами случилось после нашей последней встречи? Но в этом нет моей вины, клянусь!

– Вы лжете, – резко произнес Роджер.

– Нет! – Она судорожно впилась своими длинными пальцами в одеяло. – Я услышала шум, вышла на балкон и увидела, что на вас напали. Но все кончилось через несколько мгновений. Вас спас какой-то незнакомец, выскочивший из кареты. Не то я подняла бы на ноги все посольство.

– Вы лжете, – повторил Роджер. – Вы стояли и смеялись, для вас это была забава. Я видел это собственными глазами. А командовал бандитами граф Ягергорн. Я узнал его по голосу. Заподозрив меня в измене с Анжеликой де Пон, вы велели вашему бывшему любовнику устроить мне порку.

Отпираться было бесполезно, и Наталья разозлилась:

– Ну и что? Я вас предупреждала, что вы пожалеете, если измените мне с другой женщиной. В первый же вечер вашего пребывания в Стокгольме вы увлеклись этой французской сучкой. Вы сами признались, что были у нее на вечере по случаю дня ее рождения, и не пришли ко мне на свидание. В Швеции только большие приемы затягиваются допоздна. Вот и доказательство, что вы остались у нее или ушли, а потом вернулись. Маркиз уехал в Гетеборг, и вы не упустили свой шанс покувыркаться в его постели.

– Вы глубоко ошибаетесь, – покачал головой Роджер. – Верно, я не пришел на свидание, потому что вечер закончился очень поздно, и это, если хотите, доказательство моей невиновности. Мы разошлись в пятом часу, и я вернулся в город в компании шести других гостей, которые могут подтвердить, что подвозили меня до гостиницы. Уже совсем рассвело, и я не мог явиться в посольство, зная, что слуги уже проснулись и мы не сможем заниматься любовью.

– Мне нет дела до того, что вы говорите, – угрюмо ответила Наталья. – Вы не явились в назначенный час, и это свидетельствует о вашей неверности. А ведь я вас предупреждала.

– Я не забыл, – сказал Роджер. – Но вы могли хотя бы поговорить со мной, прежде чем натравить на меня своих головорезов. Но, собираясь осуществить свой коварный план, вы фальшиво улыбались мне, даже легли со мной в постель. Разве это не подло?

– Нет, – возразила она с горячностью, поразившей Роджера, – иначе вы не пришли бы к садовой калитке и не получили бы по заслугам.

– Проклятие! – изумился Роджер. – Неужели вы не понимаете, что творите?

Она покачала головой:

– Я желала вас той ночью и едва не обезумела от ревности, стоило мне представить вас в объятиях другой женщины. Я сорвала свою злость на горничной, избила ее и поклялась отомстить вам за все мои мучения.

Роджер смотрел на ее мрачное лицо, думая об избитой горничной, и новая волна ярости захлестнула его.

– Давно пора покончить с вашими проделками! – взорвался он. – Вы только о себе думаете! А что в устроенной вами бойне я мог расстаться с жизнью, вам не пришло в голову. Один против пяти головорезов. Я, хоть и имел при себе саблю, мог получить смертельную рану.

Наталья пожала плечами:

– Я страстно любила вас, и мне легче было пережить вашу смерть, чем измену.

– Любовь, – фыркнул Роджер. – Вам неведомо это чувство! – Он залепил Наталье пощечину. Не сгоряча. Это входило в его расчеты. Он должен сломать дух Натальи, чтобы к концу путешествия она стала его послушной марионеткой. А этого можно было достичь только жестокостью.

Потрясенная, Наталья побледнела и, пошатнувшись, ловила ртом воздух. Она хотела закричать, но Роджер снова дал ей пощечину, и крик замер в ее груди. Наталья отпрянула от него и разразилась руганью и угрозами:

– Грязный француз! Вы заплатите мне за это! Сын шлюхи смеет бить меня по лицу! Погодите, выскочка, приедем в Россию, и казаки императрицы вышибут из вас дух кнутами!

– Мы пока не в России! – отрезал Роджер. – И я научу вас вести себя как подобает порядочной женщине.

– Ничего у вас не получится! – завизжала она. – Я переполошу весь корабль, и капитан наденет на вас кандалы за то, что вы посмели поднять на меня руку!

Она, как угорь, соскользнула с кровати. Роджер схватил ее за плечо, но Наталья дернулась с такой силой, что сорочка на ней с треском порвалась до самой талии. Она бросилась к двери, но Роджер опередил ее, схватил за запястье и швырнул на пол. Потом запер дверь и повернулся к пленнице.

Она уже была на ногах и успела скинуть сорочку. Ловкая, как пантера, Наталья подскочила к столу, рывком выдвинула верхний ящик, схватила длинный изогнутый нож и замахнулась на Роджера.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, с ненавистью сверля друг друга глазами. Даже сейчас у Роджера дух захватило от дикой красоты девушки. На ней не было ничего, только длинные светлые волосы, словно плащ, ниспадали на плечи. Маленькие груди торчали вверх, а в зеленых глазах затаилась ярость загнанного в ловушку дикого зверя.

Наталья могла убить его, но отступать было поздно. Даже рискуя получить рану, Роджер должен был отобрать у нее нож. Стоило ему заколебаться, и несчастья не избежать. Через неделю она выполнит свою угрозу, и Роджера засекут до смерти. Наталья не из тех, кто прощает обиды. Она ни перед чем не остановится, если не укротить ее. И Роджер решил рискнуть.

Надо представить себе, что перед ним не женщина, а пьяный матрос. Он дал Наталье пощечину, но теперь придется хорошенько стукнуть ее, чтобы не пырнула его ножом.

Роджер сжал кулаки, и в глазах Натальи мелькнул страх. Он с силой ударил ее и, не дав опомниться, нанес удар в солнечное сплетение.

Наталья стала задыхаться, гримаса боли исказила ее лицо, она выронила нож, схватилась за живот и рухнула на пол.

Роджер ногой отшвырнул нож, поднял Наталью и бросил на кровать. Некоторое время он смотрел, как она катается по постели, уверенный в том, что, как только отдышится, снова начнет сыпать проклятиями и угрозами. И Роджер решил продолжить начатое им не очень приятное дело.

Молодой человек подошел к вешалке и снял самый большой зонтик. К тому времени, как он вернулся к кровати, Наталья лежала не двигаясь, тяжело дыша. В глазах ее появилось незнакомое Роджеру выражение. Не обращая на это внимания, он схватил баронессу за волосы, тогда он впилась своими длинными ногтями ему в руку, пытаясь освободиться, но не смогла, только поцарапала его. Роджер перевернул Наталью лицом вниз и принялся охаживать зонтиком по мягкому месту.

Сначала она мужественно терпела, только скрипела зубами и проклинала его, потом начала звать на помощь. Но Роджер ткнул ее головой в подушку, чтобы заглушить крики. Наталья запросила пощады, но Роджер был неумолим. Наконец она обмякла и разразилась слезами.

Только тогда Роджер бросил зонтик. Рыдания сотрясали тело Натальи, все еще лежавшее ничком. Отдышавшись, Роджер стал раздеваться, намереваясь довести свой план до конца.

Он не хотел брать Наталью силой, а только с ее согласия. И это было сейчас самое трудное. Если она заупрямится и отвергнет его ласки, можно считать, что все его усилия пошли насмарку. Тогда они расстанутся врагами, и Роджер неизбежно станет жертвой неутомимой ненависти Натальи.

Однако опасения его оказались напрасны. Знай он русский характер и русские обычаи, он не смог бы действовать лучше. Стоило Роджеру положить руку на плечо Натальи, как она повернулась к нему с улыбкой и, все еще всхлипывая, прошептала:

– О, Роже Христофорович, как же сильно вы меня любите, если так жестоко наказываете.

– Да, я люблю вас, – ответил он почти искренне. – Не мог же я покинуть Швецию из одного лишь чувства мести к вам. Вы – избалованный ребенок, и я, как любящий родитель, ради вашего же блага должен быть строг с вами. Я не задумываясь сел на корабль, потому что не мог вынести разлуки.

– Вы нашли путь к моему сердцу, – вздохнула Наталья. – Для идеального любовника вам не хватало русской жестокости. Вы были слишком мягким, слишком разумным, как женщина. Вы позволяли помыкать вами, удовлетворяли все мои прихоти. А в моей стране мужчина если любит женщину, то непременно ее колотит. Даже императрица Екатерина еще крепче любила Орловых, Потемкина и других своих фаворитов за то, что они ее били. Роже Христофорович, теперь вы мой господин, а я – ваша раба. Ложитесь же и расскажите, как я должна вас ублажить этой ночью, а я стану перед вами на колени и буду внимать каждому вашему слову.

Роджер и мечтать не мог о такой блестящей победе. Их страсть в эту ночь была столь же яростной, как и недавняя ненависть. Наталья Андреевна снова заплакала, теперь уже от радости, и уснула в объятиях Роджера.

Последующие четыре дня прошли весело. Роджера все считали кавалером Натальи. Обедали они вместе с капитаном и двумя секретарями посольства. Один из них, Владимир Павлович Лепехин, высокий и смуглый, был веселым молодым человеком, второй, немец, доктор Дренке, голубоглазый добродушный толстяк, провел немало лет на службе в России. Роджер не раз встречался с ним в посольстве, и теперь у них образовалась хорошая компания.

Погода стояла прекрасная, море было спокойным, как пруд. Вечером в воскресенье, двадцать четвертого июня, корабль вошел в Финский залив, а поздно ночью бросил якорь в Кронштадте. Утром на борт поднялись портовые власти, чтобы дать разрешение шведскому фрегату пройти по каналу в Санкт-Петербург. Роджер сошел на берег вместе со всеми и в одиннадцать часов оказался в столице империи, где ему предстояло заняться важным делом.

Наталья сразу занялась перевозкой своего багажа во дворец деда, графа Кирилла Разумовского. Императрица Елизавета сделала его гетманом казаков, а позднее он возглавил заговор, который привел Екатерину на трон. Теперь он стал стар и немощен, сторонился незнакомых людей, и Наталья решила, что Роджеру лучше поселиться где-нибудь в городе.

Роджера это вполне устраивало, он не хотел зависеть от Натальи и отчитываться перед ней за каждый свой шаг.

Доктор Дренке предложил помочь Роджеру с жильем. Сам он снимал две комнаты на четвертом этаже в доме неподалеку от Невского и надеялся, что его хозяин устроит Роджера в том же доме или где-нибудь поблизости. Наталья обещала дать знать о себе, они с Роджером страстно простились, и он уехал на дрожках в обществе дружелюбного немца.

Роджер знал, что Санкт-Петербургу нет еще и ста лет. На его строительстве от непосильного труда погибли тысячи людей. В болотистые берега в устье Невы были вбиты бесчисленные сваи. Это совершенно неподходящее для города место Петр Великий выбрал лишь потому, что хотел из своей будущей столицы наблюдать за строительством милого его сердцу флота. Роджера потрясли размеры и величие города.

О болотах напоминали только бесчисленные каналы и протоки и крепкие деревянные мосты над ними, выкрашенные в разные цвета и потому веселившие взор. Узких извилистых улочек и шумных проездов, как, например, в Лондоне, Париже, да и Стокгольме, здесь вовсе не было. Даже недавно отстроенная датская столица выглядела деревней по сравнению с этим блистательным градом.

Главные улицы были необычайно широкими, так же как и бульвары. Во время осенних наводнений пешеходы пользовались тротуарами. Небольшие дома в большинстве своем были выстроены из местного леса. Правительственные учреждения размещались в огромных каменных дворцах, в таких же дворцах жили аристократы.

В доме, где жил доктор, квартира на втором этаже, состоявшая из спальни и гостиной, оказалась свободной. Хозяин, курляндец по фамилии Остерманн, согласился сдать ее Роджеру за три рубля в неделю. Рубль равнялся четырем шиллингам, и Роджер решил, что это очень недорого. Вообще жизнь в Петербурге была гораздо дешевле, чем в Лондоне или в Париже, в чем Роджер очень скоро убедился. Еду можно было заказывать в ближайшем трактире, а к вечеру Остерманн пообещал Роджеру подыскать слугу.

Роджер основательно подучил немецкий, зная, что в Петербурге многие владеют им, и без труда понял заданный Остерманном вопрос:

– В каком чине состоит ваше благородие?

Тут вмешался доктор Дренке:

– В России каждый, если только он не крестьянин, имеет какой-нибудь чин. Вы благородного происхождения и конечно же можете считаться офицером, поэтому вам имеет смысл обзавестись офицерской кокардой и приколоть ее к шляпе. Простые люди относятся к ко карде с величайшим почтением. Обычно чин иностранца определяется ежегодным доходом. Так что, будьте любезны, скажите, каков ваш доход?

Роджеру было необходимо иметь изрядный вес при дворе, поэтому он ответил:

– Пять тысяч рублей. – Это соответствовало тысяче фунтов.

– Значит, вы богаты, – улыбнулся доктор.

Остерманн после такого ответа низко ему поклонился и кинулся вниз за багажом.

Доктор пригласил Роджера пообедать, и они направились в кондитерскую, расположенную на этой же улице. Роджер несколько раз пробовал у Джорджины икру, редчайший деликатес, – замороженной во льду, ее экспортировали из России. Сейчас перед ним поставили целое блюдо свежей зернистой икры, привезенной с реки Урал, и он с аппетитом принялся за еду. За этой hors d’oeuvre[21] последовал запеченный целиком заяц. Покончив с зайцем, доктор послал слугу поменять деньги и объяснил Роджеру номинальную стоимость русских денег.

Золотой империал, равный двум английским фунтам, стоил десять рублей. А полуимпериал – пять. Рубль, полтина, четвертак, двадцать, пятнадцать и десять копеек были серебряными, пятак, две копейки, одна и даже полушка – медными. Казалось, для любой надобности найдется своя монетка.

Доктор Дренке заговорил о русских и их обычаях.

– Они так чтут святого Николая, – заметил доктор, – что даже и к Богу обращаются через него. В комнатах у них висит икона святого, и каждый, кто входит в дом, должен ей поклониться и лишь после этого приветствовать хозяина. В то же время религиозными в западном смысле слова их не назовешь. Они празднуют церковные праздники на широкую ногу. В большинстве своем они пьяницы и распутники, и положиться на них нельзя. Но всем понравится их бесшабашная веселость. Они хвастуны, любят пустить пыль в глаза, не упустят случая обжулить вас. Заслужить их уважение можно лишь пинками да руганью, это относится не только к мужчинам, но и к женщинам.

– Я уже понял это, – кивнул Роджер. – Мне доводилось слышать, что Петр Великий бивал даже своих генералов.

– Вполне возможно, – рассмеялся доктор Дренке. – А генералы бьют полковников, полковники – майоров и так далее, по нисходящей. Народ привык к подобному обращению. За мизерную плату люди работают с большим старанием. Из них получаются отличные слуги. Честностью русские не отличаются. Но денег, как правило, не воруют. А вот схитрить и получить что-то задаром – это пожалуйста. И столовое серебро они не возьмут, но будут из кожи вон лезть, чтобы надуть вас на пару медяков.

На стол подали большой пирог, политый вишневым вареньем.

– Надо отдать должное полиции, – продолжал док тор, – видели бы вы, с каким рвением она защищает и поддерживает порядок. Здесь вас не будут преследовать попрошайки, эта чума больших городов, и за свой кошелек можете быть совершенно спокойны. Столица раз делена на десять кварталов, в каждом из которых есть квартальный надзиратель, отвечающий за мирное житье всех его обитателей. По закону двери его дома не должны запираться ни днем ни ночью, чтобы пострадавший мог беспрепятственно попасть к нему, а он мог бы без промедления послать своих подчиненных обуздать нарушителя спокойствия. Более того, пятьсот ночных го родовых всегда дежурят в своих будках на перекрестках главных улиц, и по городу можно ходить в любое время дня и ночи без оружия совершенно спокойно – стоит только крикнуть, как один или даже несколько городовых прибегут вам на подмогу.

– Все это просто удивительно, – заметил Роджер, – и далеко превосходит те меры, которые предлагаются для защиты горожан в западных столицах.

Доктор немного поморщился:

– Здесь есть и другая сторона: за эту безопасность жители Петербурга платят своей свободой. Полиция работает столь тщательно, что знает, чем занимается любой житель города. Долг квартальных – следить за происходящим в каждом доме, и этим занимается огромное число соглядатаев. Владельцы гостиниц, да и просто домовладельцы должны предоставлять полиции полный отчет о том, кто у них останавливается. Если постоялец не возвращается, хозяева должны известить об этом полицию не позднее, чем через два дня после его исчезновения, чтобы власти могли отыскать пропавшего и снова взять его под свое наблюдение.

– Но это чудовищно! – воскликнул Роджер. – Если человек не нарушает закон, какое право имеет правительство интересоваться его личными делами: когда он приходит, уходит?

– Таков закон, – пожал плечами доктор, – и люди должны его соблюдать. В руках у императрицы такая власть, что все прочие монархи по сравнению с ней кажутся просто послушными марионетками в руках своих народов. Она – полновластная хозяйка страны и всего, что в ней есть. Даже самые знатные дворяне имеют земли, крепостных и богатства только благодаря ее милости. Императрица считает каждого подданного своей собственностью и может поступать с ним по своему усмотрению, поэтому она, как мать, полагает не просто своим правом, но даже долгом в любое время получать от любого из жителей страны отчет об его самых частных делах.

– А к иностранцам, живущим в ее стране, это тоже относится?

– Почти в такой же степени. Пожелав покинуть Петербург, вы должны за три недели поместить в газете объявление с указанием своего имени, звания и места жительства и сообщить о вашем намерении уехать. Если же вы этого не сделаете, вас не пропустят через границу. Эта мера придумана для того, чтобы не дать чужакам уехать, не расплатившись с долгами.

Роджер кивнул, раздумывая, что попасть в Россию оказалось очень легко, а вот выбраться, похоже, будет не так просто.

Поев, они вышли из кондитерской; доктор торопился по своим делам, а Роджер сказал, что хочет взять дрожки и прокатиться по городу. Доктор нашел ему кучера, который понимал по-немецки, пригласил молодого человека при малейшей нужде обращаться к нему и простился.

Почти целый час кучер возил Роджера по широким улицам, показывая главные достопримечательности: Казанский собор, огромный мост через Неву, Таврический дворец князя Потемкина, который давно уже не был любовником императрицы, но до сих пор оставался самым могущественным человеком в России, а также гигантский памятник Петру Великому, который Екатерина воздвигла перед зданием Адмиралтейства. Постамент памятника был сделан из метеорита огромных размеров – двадцать один фут в высоту, тридцать четыре в ширину и сорок два в длину – этот камень обнаружили в болотах возле города и восемь миль тащили до места. Рассказ о невероятных усилиях, которые потребовались, чтобы осуществить это, произвел на Роджера самое сильное впечатление – именно здесь по-настоящему ощущалась огромная власть императрицы.

Наконец, решив, что посвятил осмотру достопримечательностей достаточно времени и теперь никто не догадается о его истинных намерениях, Роджер сказал кучеру, что уже насмотрелся на красоты города, и попросил отвезти его в английскую факторию.

Четверть часа спустя они остановились у нескольких беспорядочно расположенных зданий в дальнем конце портовой пристани. Это были в основном склады, где хранились товары, привезенные из Британии, – они сортировались в зависимости от того, в какие части России их предстояло везти. Вокруг главного двора с трех сторон располагались конторы и жилые дома, а с четвертой – небольшая каменная церковь. Роджер спросил, где можно найти преподобного Уильяма Тука, и ему показали маленький симпатичный домик неподалеку. Там Роджер на ломаном английском, вполне приставшем французу, спросил у открывшего дверь слуги, дома ли хозяин; назвавшись шевалье де Брюком, он получил позволение подняться в уютную библиотеку на втором этаже.

Через пять минут появился преподобный мистер Тук: весьма крепкий человек лет сорока пяти с приветливым и вместе с тем задумчивым лицом. В ожидании хозяина Роджер скользнул взглядом по книжным полкам и увидел несколько прекрасно переплетенных томов, на корешке которых стояло имя хозяина дома, и понял, что ему предстоит встреча с богословом, а не просто с пастором.

Священник на прекрасном французском осведомился у гостя о цели его визита, после чего Роджер заговорил по-английски, извинившись за то, что назвался французом, и протянул мистеру Туку письмо сэра Джеймса Харриса.

Прочитав его, пастор улыбнулся.

– Рад с вами познакомиться, мистер Брук, – сказал он. – Я охотно помогу вам, в определенных пределах, конечно. Я прожил в России семнадцать лет, трое моих детей родились и выросли здесь, и многие русские, в том числе и императрица, относятся ко мне по-дружески. Поэтому мне бы очень не хотелось участвовать в чем-то, что может пойти во вред этой стране.

– Я вас хорошо понимаю, сэр, – согласился Роджер. – И не собираюсь обременять вас своими делами. Единственное, о чем я попрошу, – время от времени оказывать мне любезность и пересылать мистеру Алену Фицгерберту письма, которые я буду вам приносить; не стоит, чтобы меня видели у британского посольства.

– Если так, я с удовольствием вам помогу. А теперь садитесь и составьте мне компанию за стаканчиком вина, – предложил хозяин, подходя к графинам, стоявшим в ряд на столе. – Что вы предпочитаете – сак, мадеру или канарское?

Роджер выбрал мадеру.

– Давно ли вы в России и что думаете об этой стране? – спросил священник, протягивая Роджеру стакан.

– Я приехал только сегодня утром, сэр, поэтому еще не успел составить какое-либо мнение. Улицы и здания столицы привели меня в восхищение, но многие ее обитатели на первый взгляд показались мне дикарями, похожими больше на медведей, чем на людей.

Мистер Тук рассмеялся:

– Да, низшие сословия здесь совсем неразвиты и даже в лучших своих проявлениях часто выказывают жестокость, которую мы дома сочли бы предосудительной. Все же и у русских есть свои достоинства, и одно из них – их удивительная веротерпимость. Эта их черта сделала мою работу здесь легкой и приятной, чего явно не случилось бы, если б я принял назначение капелланом в одну из так называемых более просвещенных стран.

– Неужели они никак не ограничивают проповедь протестантского учения?

– Нет, и прочих учений тоже. И такая терпимость русского правительства имеет последствия столь благотворные, что, вместо того чтобы постоянно ссориться, как это случается в любой другой стране, священники всех конфессий здесь трудятся вместе в полном согласии. У меня много друзей среди священнослужителей других церквей, а те, кто относит себя к сторонникам реформации, раз в неделю собираются, чтобы обсудить, каким образом можно облегчить долю нашей паствы.

– Удивительно, – улыбнулся Роджер, – у нас дома последователи Рима до сих пор лишены голоса, а во многих католических странах протестанты до сих пор преследуются.

– Здесь все иначе. Люди могут иметь любые религиозные убеждения, и императрица, хотя сама придерживается православной греческой веры, недавно назначила архиепископа для своих католических подданных, а в Могилеве учредила духовное училище для иезуитов.

– Однако в остальном русские, кажется, лишь слегка прикоснулись к просвещению. Грубость – их характерная черта. Я подозреваю, за незначительные проступки они применяют к своим слугам наказания, которые в нашей стране сочли бы ужасными.

– Да, но смертные приговоры здесь выносятся гораздо реже, чем в других странах.

– Сэр, а ссылка в Сибирь? Говорят, что тысячи несчастных не по своей воле отправляются туда каждый год, чтобы влачить жалкое существование в этих студеных землях.

Мистер Тук неодобрительно махнул рукой:

– Новости в такой обширной стране, как Россия, распространяются очень медленно, а за границу доходят и того медленнее. В Англии до сих пор считают, что в России все осталось так же, как в дни царствования предшественницы ее величества, императрицы Елизаветы. Она была тираном, как и ее отец, Петр Первый, но не обладала его талантами и силой. Взойдя на престол в 1741 году, она поклялась никогда не прибегать к смертной казни, но, будучи лживой, жестокой и подозрительной по натуре, позволила, чтобы под ее рукой совершалось немало зла.

Если подозревалась измена, даже младшие чины могли вздергивать арестованных на дыбу и сечь их кнутами, чтобы выбить у них признание. Часто случалось, что совершенно невинных людей поднимали ночью с постели и, не предъявляя никакого обвинения, бросали в тюрьму. Говорят, за двадцать лет своего правления Елизавета отправила в Сибирь не менее двадцати тысяч своих подданных. Сейчас все совсем по-другому. Взойдя на трон, императрица Екатерина запретила все виды пыток, и, хотя она отправляет в тюрьму тех, кто ей неугоден, это случается сравнительно редко. Ее частная жизнь оставляет желать лучшего, но правит она милосердно и справедливо.

Роджер собрался спросить мистера Тука о его встречах с императрицей, как вдруг в коридоре раздались тяжелые шаги, дверь открылась и на пороге возник немолодой седовласый человек.

– Прошу прощения, Вильям! – воскликнул пришедший, увидев Роджера. – Не знал, что у вас гость; я принес посылочку от жены вашей супруге и решил заглянуть к вам, прежде чем вернуться домой.

– Входите, Сэмюэл, входите, – вскричал мистер Тук, и, повернувшись к Роджеру, он прибавил по-французски: – Позвольте представить вам, сударь, одного из самых выдающихся и высоко ценимых слуг ее величества – сэра Сэмюэла Грейга, адмирала русского флота. Сэмюэл, позвольте представить вам господина шевалье де Брюка, француза, только что прибывшего в Петербург.

Адмирал, крупный, плотный мужчина, лет чуть за пятьдесят, прошел тем временим в комнату. Глаза на его обветренном лице светились юношеским задором. Казалось, он был человеком добрым, хотя производил впечатление грубияна и говорил резко и отрывисто. Вместо того чтобы поклониться в ответ на поклон Роджера, адмирал внимательно посмотрел на него.

– Француз? – взревел он. – Бабушке вашей расскажите! Я готов проглотить якорь на своем флагмане, если он не такой же англичанин, как и вы. А вы, молодой человек, говорите сию же минуту, какие преступные намерения привели вас в Россию и почему вы обманываете честных людей, притворяясь французом?