Роджер никогда не пользовался абордажной саблей и, хотя учился фехтованию в самых различных школах, саблю вообще не любил. Но сейчас он понял, что короткое оружие куда лучше длинного. Если бы ему пришлось вести поединок один на один, он, конечно, предпочел бы рапиру, но тяжелой дубинкой можно было переломить пополам ее тонкое лезвие, более того, рапира вполне могла застрять в теле врага при ударе, и вытащить ее было бы нелегко.

Ранив бандита у калитки, Роджер занял прежнюю позицию, и тут высокий разбойник в кожаной куртке замахнулся на него дубинкой. Роджер присел и нанес ему боковой удар. Сабля скользнула по коже, не разорвав ее, но нападавший заворчал и попятился.

Быстро обернувшись, Роджер вовремя отразил удар невысокого коренастого мужчины и, не дав ему опомниться, сбил его с ног сильным ударом в колено, но не успел уклониться от удара четвертого нападавшего. С глухим стуком дубинка опустилась на левую лопатку Роджера, и он, пролетев вперед на несколько шагов, едва устоял на ногах.

Этот внезапный рывок вперед вывел его из-под удара второго нападавшего. Дубинка, со свистом рассекая воздух, пролетела в дюйме от головы Роджера. Тогда Роджер нанес удар снизу вверх, в подбородок высокому, повредив ему челюсть. Высокий со стоном выронил дубинку и отступил, прикрывая руками окровавленное лицо.

На миг Роджеру показалось, что дела его не так уж плохи. Если бы он смог расправиться еще и с предводителем нападавших, остальные разбежались бы. Но граф Ягергорн вел себя осмотрительно, прячась за спинами сообщников.

Казалось, граф нисколько не сомневался в исходе сражения. Он даже не вытащил шпагу, а только нетерпеливо похлопывал по голенищу сапога хлыстом.

Глядя на него, Роджер едва не задохнулся от злости. Ясно – Наталья Андреевна приказала ему наказать Роджера. Бандитов наняли для того, чтобы они разоружили и измотали его, а потом финн задал бы ему трепку прямо на глазах у Натальи Андреевны. Гнев, отвращение, ненависть волной захлестнули Роджера, но он ничего не мог сделать.

Его теснили со всех сторон, и он едва успевал уклоняться от ударов.

Теперь на него напали двое. Высокого и тощего, который подходил справа, Роджер рубанул по правой руке, рассчитывая раздробить запястье, но второй, толстый, ударил в этот момент Роджера дубинкой по предплечью. Роджеру показалось, что рука у него сломана, такой сильной была боль. Роджер все же развернулся, чтобы нанести ответный удар, но его сабля застряла в дубинке тощего.

Толстяк нанес еще один удар, однако Роджер нырнул под дубинку и в свою очередь пнул бандита ногой в живот. Толстяк, хватая ртом воздух, скрючился и покатился по земле. Но в тот момент, когда Роджер нанес удар толстяку, тощий дернулся, и Роджер, стараясь удержать саблю, застрявшую в дубинке тощего, потерял равновесие и рухнул на колени. Тощий изо всех сил тащил дубинку, а заодно протащил несколько шагов и Роджера, не выпускавшего из рук саблю.

Внезапно начал действовать граф Ягергорн. Он огрел Роджера хлыстом, и тогда Роджер с криком выпустил саблю и, прикрывая руками лицо, попытался подняться на ноги. Тут бандит, сбитый Роджером с ног ударом в живот, подбежал и пнул Роджера под ребра. Роджер упал, и в этот момент граф снова ударил его хлыстом.

Все происходило в зловещей тишине, нарушаемой лишь топотом ног, ругательствами и стонами. Но вдруг донесся издалека стук лошадиных копыт.

Роджер стал звать на помощь, причем по-французски. За последние два месяца он привык пользоваться только этим языком.

– À moi! À moi![20]

Стук копыт приближался. По главной дороге, всего в каких-нибудь пятидесяти ярдах от Роджера, ехала карета.

Вскочив на ноги, он кинулся в ту сторону, не переставая звать на помощь, но граф Ягергорн еще раз стегнул его хлыстом, а тощий пнул ногой в бедро, однако сбить Роджера с ног им не удалось.

В свете луны Роджер увидел пару лошадей. К его радости, они свернули на боковую дорогу, и экипаж теперь несся ему навстречу. Граф бросился за своею жертвою, двое его подручных оправились и тоже пустились в погоню. Роджер слышал их тяжелые шаги.

Не успела карета остановиться, как из нее выскочил худощавый человек среднего роста.

В эту минуту толстый метнул в Роджера дубинку, угодившую ему прямо в затылок. Роджер пошатнулся и упал ничком к ногам незнакомца. Все плыло у него перед глазами. Он услышал высокий голос незнакомца, который что-то выкрикивал на шведском языке. Увидел, как бросились бежать Ягергорн и его бандиты, и потерял сознание.

Очнулся он, когда его вытаскивали из кареты. Затем его чуть ли не на руках несли вверх по крутым лестничным пролетам. Он пытался идти сам, но только мешал тем, кто его нес, и совсем выбился из сил. Как только его внесли в мансарду, он снова лишился чувств.

Придя в себя, Роджер обнаружил, что лежит в постели, и увидел склонившегося над ним мужчину средних лет с редкими волосами, в темно-синем костюме. Его нельзя было принять за слугу. Раны Роджера были промыты и перевязаны, боль утихла, только голова раскалывалась.

Увидев, что Роджер открыл глаза, мужчина спросил по-французски:

– Как вы себя чувствуете?

– Благодарю вас, лучше, только голова сильно болит, – с трудом ответил Роджер. – Простите, но если я не ошибаюсь, это вы спасли меня от разбойников?

– Нет, мой хозяин, – последовал быстрый ответ. – Он велел мне заботиться о вас. Но скажите, сударь, как вас зовут и где вы живете? Я сообщу о вас вашим друзьям, чтобы не беспокоились.

Роджер улыбнулся:

– В Стокгольме у меня много знакомых, но никто не станет обо мне беспокоиться. Я шевалье де Брюк, при ехал посмотреть Швецию и последние пять недель живу в гостинице «Ваза».

Мужчина кивнул:

– Значит, сообщать о вас никому не надо. Тогда я посоветовал бы вам немного поспать.

Роджер не спал всю ночь, а драка совсем лишила его сил, так что не успел незнакомец уйти, как он погрузился в сон и проснулся лишь далеко за полдень.

Левая рука и лопатка при каждой движении нестерпимо болели, не прошла и головная боль. Роджер осторожно приподнял руку и ощупал ее: кости, кажется, целы, с облегчением констатировал он. Только сейчас он заметил, что его одежда вычищена и аккуратно сложена на стуле рядом с кроватью. Но встать и одеться у Роджера не было ни малейшего желания. Ему хотелось подремать еще час-другой. Тут дверь отворилась, и все тот же мужчина в темном костюме вошел в комнату с подносом, полным еды.

Роджер поблагодарил и сказал:

– Мне не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством, сударь. Я чувствую себя лучше, поэтому поем и вернусь в гостиницу.

Человек в синем покачал своей коротко стриженной головой:

– Вам лучше остаться здесь на ночь. Уверен, мой хозяин захочет повидать вас, а вернется он не раньше полуночи. Если вы в силах одеться – что ж, тем лучше, он побеседует с вами внизу, там удобнее.

Зачем понадобилось хозяину дома беседовать с Роджером, да еще в столь поздний час? Это показалось Роджеру странным. Но он из вежливости воздержался от комментариев.

– Как вам будет угодно, сударь, – только и сказал он. – Могу ли я узнать имя человека, которому обязан своим спасением, и ваше?

– Мой хозяин граф Гага, я же известен как Пребендарий.

Оставшись один, Роджер стал размышлять. Граф Гага. Имя знакомое. Он, должно быть, из шведских дворян. Возможно, Роджер встречался с ним где-нибудь на приеме. Или же кто-то упоминал его имя в разговоре. Ну а имя Пребендарий? Это тоже ни о чем не говорило Роджеру. Можно было только предположить, что он из священников и личный духовник графа Гаги.

Подкрепившись, Роджер опять уснул, а проснувшись, почувствовал себя лучше. В комнате тем временем стало совсем темно. Роджер взглянул на свои часы, лежавшие на столике у кровати: половина десятого. Он поднялся, зажег свечи и стал одеваться. Каждое движение причиняло боль, но к половине одиннадцатого он привел себя в надлежащий вид, разумеется, насколько это было возможно.

Шагать по мансарде целых полтора часа – не самое веселое времяпрепровождение, поэтому Роджер решил спуститься вниз и в ожидании графа Гаги побеседовать с Пребендарием. Но, подойдя к двери, Роджер с удивлением обнаружил, что она заперта, и тут он вспомнил, что единственное наклонное окно в крутой крыше забрано тяжелыми решетками.

Значит, он пленник. Ему сразу показалось странным, что его поместили в мансарде, хотя в доме любого дворянина хватало свободных комнат. Роджер никак не мог понять, зачем понадобилось загадочному графу насильно удерживать его у себя. Опасность Роджеру как будто не грозила, и он решил набраться терпения и ждать, чем разрешится эта загадка.

После полуночи к нему зашел Пребендарий, и Роджер, ни словом не обмолвившись о запертой двери, последовал за ним в уютную комнату на первом этаже, заставленную книгами.

Роскошно одетый мужчина лет сорока стоял спиной к пустому камину и курил длинную трубку. У него был крупный нос с едва заметной горбинкой, покатый подбородок и высокий лоб, большие умные глаза и красиво очерченный рот.

В ответ на поклон Роджера он слегка склонил голову и вежливо указал на стул, после чего быстро-быстро заговорил на таком отличном французском, что шведский акцент почти не был слышен.

– Рад, сударь, что вы не получили серьезных ранений. Позвольте спросить, что вы делали у бокового входа в русское посольство в столь ранний час?

Гнев на Наталью Андреевну еще не прошел, но, как истый джентльмен, Роджер не стал бросать тень на ее репутацию и уже хотел сказать, что просто гулял, любуясь восхитительным стокгольмским рассветом, но граф опередил его:

– Если вы спали с этой русской распутницей, вовсе не следует покрывать ее из ложного благородства. Уже не в первый раз она приказывает избивать своих любовников прямо у нее под окнами.

Роджер вспомнил, что говорила Анжелика де Пон о Наталье, о том, как жестоко она обходилась с покинутыми ею любовниками. Роджер не относил себя к их числу и потому не сразу вспомнил об этом. Но сейчас лгать не имело смысла, поскольку ее проделки были всем хорошо известны.

– В таком случае, сударь, я должен признаться, что стал ее жертвой.

– У меня никогда не хватало времени на женщин, – заметил граф Гага, дымя трубкой, – но, глядя на вас, я не жалею об этом.

– А я, – парировал Роджер, – рад, что не курю трубку, но, может быть, каждый из нас что-то теряет.

Пребендарий, изучавший за столом в дальнем конце комнаты какие-то бумаги, вскинул голову, и Роджер прочел в его глазах страх. Он боялся, что ответ Роджера может обидеть его господина. Но граф со смехом сказал:

– Мне нравится ваша смелость, молодой человек!

Роджер уже забыл о запертой двери и раскаивался в своей резкости.

– Прошу прощения, господин граф, – сказал он. – Вместо того чтобы выразить вам свою глубокую благодарность, я говорил с вами в неподобающем тоне.

– Не думайте об этом, сударь, – отмахнулся граф. – По счастливой случайности я возвращался из… из своего поместья на другой стороне залива и услышал ваши крики о помощи. А ведь все могло кончиться гораздо хуже. Но теперь, подводя итог ваших отношений с баронессой Строгановой, вы можете считать, что вам повезло.

– У меня нет причин жаловаться, баронесса – женщина темпераментная, – признался Роджер.

– Я не об этом, – резко сказал граф. – Меня совершенно не интересует темперамент баронессы. Я хо тел сказать, что благодаря близости с ней вы немало узнали о делах ее отца.

Сердце Роджера остановилось на миг, но ни единый мускул не дрогнул на его лице.

– Боюсь, сударь, я не совсем понимаю вас, – произнес он тихо.

– Вы отлично меня понимаете! – В голосе графа зазвучали нотки угрозы. – Лучше признайтесь во всем, пока я не решил, как поступить с вами.

Теряясь в догадках, Роджер холодно ответил:

– Сударь, я действительно не понимаю, о чем вы говорите, и мне не нравится ваш тон.

– Вы пожалеете, если не станете отвечать на мои вопросы, – последовал резкий ответ. – Во-первых, признайтесь, что вы – секретный агент, шпион.

– Вот как? – вскричал Роджер в притворном негодовании. – Вы, сударь, разумеется, помогли мне, но это не дает вам права на подобные обвинения в мой адрес. Я путешественник, а не шпион. И вызвал бы вас на дуэль, не будь перед вами в долгу.

«Почему он подозревает меня, – ломал голову Роджер. – Признаться – значит провалить все дело». И чтобы избавиться от допроса, Роджер решил применить силу. И граф, и Пребендарий вдвое старше его, к тому же они безоружны. Роджер сейчас не в самой лучшей форме, но все равно справится с ними, если дело дойдет до схватки. Разумеется, они поднимут тревогу и позовут слуг на помощь. Но Роджер рассчитывал на удачу. Во что бы то ни стало надо выбраться отсюда и ни дня не задерживаться в Стокгольме, а иначе его поймают.

– Оставьте притворство. Я знаю, кто вы такой. Четырнадцать лет назад я запретил пытки в Швеции, но шпион – вне закона. Признайтесь, зачем вы в Швеции, иначе я велю палачу вздернуть вас на дыбу.

Роджер в изумлении смотрел на графа. Теперь он вспомнил, где слышал имя Гага. Четыре года назад король Швеции под этим именем путешествовал по Франции и Италии. Кровь отлила от лица Роджера при мысли о том, что он мог нанести Густаву Третьему прямой удар в челюсть, и он медленно опустился на одно колено.

– Поднимитесь, сударь, – приказал король. – В этом доме я предпочитаю называться графом Гагой. Но запомните, ваш обман будет вам дорого стоить.

– Сир! – прошептал Роджер, не смея подняться. – Прошу вас, простите меня. Вашего величества не было в столице, когда я прибыл в Швецию, и, клянусь, я не знал вас в лицо. Мне так стыдно за свою грубость в вашем августейшем присутствии.

– Это делает вам честь, – заметил король, смягчаясь. – Поднимитесь и расскажите все о себе. Мне уже известно, что вы не француз, а англичанин.

– Как вы узнали об этом, сир? – вне себя от удивления спросил Роджер, поднимаясь. – Я считал, что свободно владею французским.

– Так оно и есть. Но, когда я вез вас сюда, вы были без сознания и что-то бормотали по-английски. А придя в себя, перешли на французский и сказали, что вы француз. Тогда я велел Пребендарию Нордену запереть вас и учинить вам допрос.

Роджер прожил в Швеции достаточно, чтобы узнать имена главных советников короля. Во время частых отъездов Густава за границу страной фактически правил секретный совет, состоявший из четырех особ: Иоганна Кристофера Толла, занимавшего пост военного министра, генерала барона Армфельдта, красавца извращенца, очень храброго человека, безгранично преданного своему королю, и двух священников, очень разных по характеру. Первому, Олафу Валльквисту, епископу Вексио, прелату, блестящему оратору, король обычно поручал публичную защиту своих действий. Второй был Карл Густав Норден, пожелавший остаться скромным Пребендарием. Его боялись и ненавидели остальные трое – король всегда тайком советовался с ним, прежде чем вынести какое-либо дело на рассмотрение совета.

Казалось странным, что Густав, при своем циничном отношении к религии, когда в Стокгольме он изображал из себя пламенного лютеранина, а в Риме – пламенного католика, почти все самые важные дела обсуждал со священником. Поговаривали, будто Норден единственный способен сдерживать импульсивные порывы короля.

Постепенно Роджер понял, что находится в доме Нордена, что король среди ночи поехал к нему, видимо, обсудить кризисное состояние дел в стране, они услышали крики о помощи и спасли Роджера.

Пока Роджер раздумывал обо всем этом, король снова заговорил:

– Узнав, под каким именем вы здесь живете, Пребендарий забрал из гостиницы ваш багаж и в одном из сундуков нашел спрятанное в ботфорте письмо, адресованное британскому послу в Копенгагене. Этого письма вполне достаточно, чтобы бросить вас в темницу.

– В таком случае, сир, ничего больше не могу добавить к тому, что вам уже известно, – не без волнения ответил Роджер. – Если я каким-либо образом нарушил ваши законы, мне остается лишь уповать на ваше милосердие.

В душе Роджер обозвал себя глупцом. Надо совсем выжить из ума, чтобы оставить важное письмо в таком месте, где при желании его может обнаружить любой вор. Только бы ему удалось выбраться из этой передряги! Все случившееся послужит ему хорошим уроком. Письма такого рода следует держать при себе.

Но что же теперь делать? Шпионов, пойманных с поличным в военное время, обычно приговаривали к смерти, а в мирное время сажали в тюрьму на неопределенный срок. Король поймал Роджера за руку, и он больше не может отрицать, что является секретным агентом самого мистера Питта. При этой мысли Роджер покраснел от стыда. Так глупо выдать себя, даже не добравшись до места назначения.

– Да, вы нарушили законы моей страны, – холодно произнес Густав. – Но тот, кто занимается подобными делами, ставит себя вне закона и, представляя собой потенциальную угрозу любому государству, должен быть немедленно выслан за его пределы. Я многое узнал из вашего письма, но далеко не все, что меня интересует. Какие инструкции вы получили, выезжая из Лондона?

Полученные Роджером инструкции не могли нанести никакого вреда Швеции, а поскольку королю многое стало известно, он решил сказать правду.

– Я направляюсь в Санкт-Петербург. А в Копенга гене и Стокгольме остановился лишь для того, чтобы установить связи с придворными северных королевств, прежде чем появиться в России. Мистер Питт стремится предотвратить или хотя бы оттянуть грядущие войны и ради этого готов сделать все, что в его силах. Он возлагает большие надежды на пакт с Францией и новый Тройственный союз, а также на соглашения с другими странами. В Петербурге мне предстоит выяснить, возможно ли возродить добрые отношения России с Англией при условии, что императрица Екатерина будет способствовать сохранению мира в Северной и Центральной Европе. Если же амбиции не позволят ей этого, придется каким-то образом упредить агрессию со стороны России или ослабить ее влияние в Европе.

Король Густав наконец улыбнулся:

– Боюсь, мистер Питт – мечтатель, если хочет положить конец войнам. Я не сторонник такой политики, она вредит престижу страны. Что же касается амбиций Екатерины, то тут я с вами согласен.

Роджер снова опустился на одно колено.

– Могу ли я в таком случае надеяться на снисхождение вашего величества? – воскликнул он.

– Посмотрим, – последовал ответ. – Будь вы уроженцем любой другой страны, я бросил бы вас в тюрьму и оставил гнить бы там, но письмо и ваши слова навели меня на мысль о том, что вы можете быть мне полезны. А вы что думаете, Норден? – повернулся король к Пребендарию.

– Если ему можно доверять, ваше величество… – тихо ответил священник.

Густав взглянул на Роджера:

– Готовы ли вы таким образом купить свою свободу?

У Роджера пот выступил на лбу. Король требовал от него немедленного ответа. В любом возрасте перспектива очутиться в тюрьме вызывает непреодолимый ужас, а уж в двадцать лет кажется, что мучительная смерть и то лучше. Однако Роджер понимал, что на предательство или другую подлость не пойдет.

Со всей твердостью, на какую только был способен, Роджер в то же время очень мягко начал:

– Для меня высочайшая честь служить такому мудрому и гуманному королю, как вы, ваше величество. Но мой долг – служить своему монарху. Молю вас, поверьте, сир, за время моего пребывания в Стокгольме я столько раз слышал, как восхищаются вашим величеством простые люди, и говорю вам сейчас чистейшую правду.

– Хорошо сказано, сударь! – воскликнул король, бросив взгляд на Нордена, и добавил: – Видите, как я и думал, ему можно доверять. – Он порывисто обернулся к Роджеру. – В деле, которое я замыслил, – сказал король, – вы сможете послужить и своему королю, и мне. Но прежде всего вы должны понять, что ни вам, ни кому-либо другому не удастся повлиять на эту дьяволицу Екатерину. Она – прирожденная воровка. И будь она продажной девкой, а не императрицей, с большим удовольствием срезала бы у своих клиентов кошельки, чем занималась бы распутством, без которого жизни себе не мыслит. А теперь она стала на путь грабежа. Захватывает земли, превращает людей в рабов и не угомонится до самой смерти. За это я могу, как король, поручиться. Я знаю ее гораздо лучше мистера Питта. Не раз вел с ней переговоры, по многу часов подряд, наконец убедился, когда в восемьдесят третьем году встречался с ней, что война между Швецией и Россией неизбежна. С тех пор я занялся военными приготовлениями и укреплением армии. Шведы сохранят свою независимость только в том случае, если будут сражаться с Россией, как Давид с Голиафом…

Густав готов был начать войну с такой могущественной державой, как Россия, только бы спасти свой народ от иноземного ига, и Роджер не мог не поддержать этого благородного стремления короля, тем более что самому Роджеру тюрьма больше не угрожала. Забыв, что перед ним король, Роджер, не дожидаясь, пока его спросят, воскликнул:

– Вы абсолютно правы, сир. Но что скажут ваши дворяне? За своими мелкими интересами они ничего не видят и вряд ли поддержат вас.

– Это верно, – согласился король. – Они могут испортить все дело. Завтра же готовы стащить меня с трона ради собственного возвышения. Они только болтают о патриотизме, а сами скорее будут приветствовать приход русских, чем шевельнут пальцем, чтобы защитить страну. Почти семьдесят лет эти дворяне с их косыми взглядами – настоящее проклятие для Швеции. Но я – их государь с самых юных лет и по сей день.

Густав стал ходить из угла в угол, глаза его горели. Вдруг он повернулся к Роджеру:

– Вам, сударь, доводилось слышать, как я покончил с их алчными устремлениями, едва не разорившими страну?

– Да, сир, – поклонился Роджер. – В 1772 году вы бросили вызов риксдагу и стали править страной единолично, но, как это было, мне неизвестно.

– Сейчас расскажу, – промолвил король, явно довольный, что нашел слушателя для своей любимой истории. – Вы представить себе не можете, в каком унизительном положении находилась монархия во времена моего детства. Мой отец, Адольф Фредерик, был скорее марионеткой, чем королем, аристократы, в отличие от него, пользовались неограниченной свободой. Король не мог заключать мир и объявлять войну, устанавливать налоги, даже не имел права раздавать патенты на дворянское звание, не считая, разумеется, своей коронации. Министров, равно как и чиновников, на высокие посты назначали аристократы. Воспитателей мне подобрал сенат не по принципу образованности, а по принципу их преданности. Их сменяли независимо от моих успехов в учебе всякий раз, когда «Колпаки» брали верх над «Шляпами» и наоборот. Дворец прямо-таки кишел шпионами, так что приватные дела мы осмеливались обсуждать только шепотом. Моим родителям было отказано даже в праве выбрать для меня жену. Поверите ли, сударь, подлая олигархия подсунула мне сестру безумного датского короля, и все из одной только злобы, потому что издавна наши королевские дома питали ненависть друг к другу.

Как и подобало, Роджер выразил полное сочувствие. Он не знал обстоятельств женитьбы Густава, однако полагал, что они никак не оправдывали его сурового отношения с бедной Софией Магдалиной, хотя и проливали свет на это печальное обстоятельство.

– Мои родители воспротивились было этому бра ку, – торопливо продолжал Густав, – но их никто не слушал, и я вынужден был жениться вопреки собствен ной воле. С каждым годом становилось все яснее, что мы с королевой узники в золотой клетке. Оскорбительные действия сената стали невыносимы. Своих ставлен ников они назначали нашими духовниками, решали, во что нам одеваться и какие блюда есть. И наконец дошли до того, что приняли решение заменить подпись ко роля на государственных бумагах именной печатью. – Красивое лицо Густава порозовело, и, злобно тараща глаза, он повторил: – Именная печать! Нет, вы только подумайте – именная печать! Даже мой отец решил, что это слишком. Он был склонен к наукам и мягкосердечен, но слаб. Впрочем, он не стал бы этому противиться, если бы не мы с матерью. Луиза Ульрика была достойной сестрой Фридриха Великого. За мудрость, вкус и знания ее вполне можно было назвать «Минервой Севера». Она обладала отвагой, и немалой. Когда сенаторы обвинили ее в отправке в Берлин подаренных ей из королевской сокровищницы драгоценностей, она бросила эти драгоценности в лица сенаторам, сказав, чтобы забирали свое барахло. Мы с матерью уговорили отца пригрозить отречением от трона, если сенат не отменит своего решения об именной печати. Несколько дней отец опасался, что его постигнет судьба вашего Карла Первого, но мы поддержали в нем твердость духа, а я обошел все департаменты, запрещая им исполнять указы без личной подписи короля. И тут сенат лопнул, как мыльный пузырь.

Король умолк, погруженный в воспоминания, а Роджер, решив, что история кончилась, сказал:

– Лучший выход трудно было придумать.

– Нет, нет! – вскричал король. – Это только начало. Я понял тогда, что сенат ни на что не годен, что это скопище трусливых дураков, Примерно через два года после истории с именной печатью я взошел на трон. Будучи кронпринцем, я не терял даром времени и втайне готовился к coup d’état. Я был во Франции, когда умер отец. Представители всех сословий были против моего возвращения в страну, яростно споря о том, какую я произнесу речь при вступлении на трон. Эти болтуны знали, что я выброшу их вон. Для реализации моего плана необходима была солидная сумма денег на взятки чиновникам и политикам, занимающим ключевые посты, и на подкуп армии. И я уговорил Людовика Пятнадцатого ссудить мне шесть миллионов ливров. Страшно вспомнить, чего мне стоило это сделать с помощью Дюбарри. – Густав вдруг рассмеялся. – Но дело того стоило, хотя граф де Верден, прибывший в качестве посла Франции, не привез с собой первую часть ссуды, и мне пришлось под залог занимать деньги у Дании. Но я забегаю вперед. Вернувшись в Швецию, я увидел, что представители сословий грызутся между собой. Крестьяне, бюргеры и духовенство находились под влиянием «Колпаков», которых оплачивала Екатерина. Она готова была потратить целое состояние, чтобы держать меня в кабале. Только первое сословие проявляло некоторую независимость, впрочем, даже дворяне думали больше о себе, чем о монархии. Началась страшная неразбериха, к тому же мне постоянно досаждал граф Пешлин, интриган, такой же опасный, эгоистичный и нечистоплотный, как ваш мистер Фокс. Вы знаете Чарльза Джеймса Фокса?

– Немного знаю, сир, – ответил Роджер. Вопрос был неожиданным. – Обаятельный человек, но его политические махинации мне не по душе. Неудивительно, ваше величество, что у вас возникло столько проблем.

– Да. Люди не знали о тех реформах, которые я собирался провести на благо всей страны, и ополчились против меня. Правда, у некоторых дворян хватило ума понять, что страна на пороге революции. Однако даже они считали, что по молодости лет и неопытности я не смогу справиться с ситуацией, и не возлагали на меня особых надежд в готовившемся заговоре. И вскоре признали свою ошибку.

После некоторого молчания король продолжил:

– Иоганн Кристофер Толл и барон Шпренгпортен, полковник найландских драгун, вместе с другими возглавили заговор. Иоганн Кристофер Толл стал моим верным министром, а барон, полковник драгун, пошел против меня. Он вместе с графом стоял во главе партии финских аристократов, сторонников России.

– Именно граф Ягергорн натравил на меня разбойников, сир, – вставил Роджер. – Я сразу его узнал, несмотря на маску.

– Неудивительно, он самый высокооплачиваемый лакей России, меркантильные интересы переплелись у него с любовью, если это можно так назвать, к дочери Разумовского.

– Прошу прощения, что перебиваю вас, – заметил Роджер, – но ваше величество говорили…

– Да. Мы планировали, что Шпренгпортен отправится в Финляндию, захватит крепость Свеаборг и соберет там армию, а Толл соберет армию в Кристианштадте. После этого обе армии – с востока и с юга – должны были выступить за Стокгольм. Как имел наглость заявить Шпренгпортен, «надо отдать оружие в руки нашему королю и проверить, может ли он воспользоваться им». – Густав негодующе фыркнул. – Они еще на знали, что у меня есть свое оружие – моя шпага и мой язык. Я владею ими лучше других. Как это часто бывает, заговор провалился. Встречный ветер не помешал Шпренгтпортену отплыть. Не успел Толл собрать в Кристианштадте армию, как об этом стало известно в сенате. Я оказался на мели, со всех сторон окруженный врагами. Не было почти никого, кому я мог бы довериться. Вечером восемнадцатого августа я узнал, что на следующий день меня собираются арестовать. – Король выдержал паузу, после чего с театральным пафосом вскричал: – Та ночь и следующий день были самыми драматическими в моей жизни! Я вступил в поединок со всем правящим классом. Окажется победа за мной – впервые за семьдесят лет в Швеции будет настоящий король. Потерплю поражение – жизнь мою можно считать оконченной. Я решил заручиться поддержкой армейских офицеров и ночью отправил к ним гонцов с просьбой собраться на следующее утро на большой площади. На мой призыв откликнулось человек двести. Я отвел их в караульное помещение при казармах и обратился к ним на шведском языке, чего до меня не делал ни один монарх. Я рассказал им о своей жизни, о том, в каком трудном положении оказалась наша любимая страна, и закончил словами: «Если пойдете за мной, как ваши отцы пошли за Густавом Вазой и Густавом Адольфом, я отдам свою жизнь за честь нашей родины». – Густав снова замолчал, а потом вскинул правую руку: – Тут раздались приветственные крики. В это время сенаторы собрались на секретное заседание и вынесли решение о моем аресте. Я приказал запереть их в зале, продиктовал новую присягу, которую должны были принести мне войска, и занял артиллерийский двор под свой штаб. Затем обвязал белым платком левую руку и велел сделать то же самое моим сторонникам. Это был своего рода отличительный знак. Через час все горожане уже ходили с белыми платками на руке. Я отдал приказ запереть ворота столицы, а флот, дрейфовавший у Шкепперхзольма, арестовать, после чего вернулся во дворец победителем.

– Вот это триумф! – с восхищением воскликнул Роджер.

Глаза короля сияли.

– Да. Но настоящий триумф состоялся через два дня, во время моей коронации. Двадцатого августа я велел герольдам известить представителей всех сословий, чтобы собрались на следующий день в риксдаге в четыре часа. Двадцать первого числа я построил войска в шеренги на улицах города, на Риксааль был наведена сотня пушек, возле каждой гренадер с зажженным фитилем. Насмерть перепуганные враги приходили к месту сбора по двое и по трое. Я появился перед ними во всех своих регалиях и прямо с трона бросил обвинение в недостатке патриотизма. Потом зачитал написанную мной конституцию. Ни один из этих скотов, прежде относившихся ко мне с нескрываемым презрением, не посмел вымолвить и слова протеста. Все до единого поклялись блюсти конституцию. Наконец-то в Швеции снова появился настоящий король.

С присущим ему тактом Роджер опять опустился на одно колено, выражая тем самым свое восхищение, чем доставил Густаву ни с чем не сравнимое удовольствие. Он дружески похлопал молодого человека по плечу и сказал:

– Поднимитесь, шевалье, или нет, мистер Брук, – именно так вы подписали свое письмо. До утра нам нужно многое обсудить, а время не терпит.

– Ваш рассказ, сир, – сказал Роджер, поднимаясь с колен, – заставил меня благоговеть перед вашим умом и отвагой. Тогда, шестнадцать лет назад, вы вели себя храбро, и, если дворянство снова начнет строить козни, уверен, у вас хватит сил поставить его на место. Именно это беспокоило меня больше всего, когда я думал, что вы можете начать войну с Россией.

– Такова моя воля, – гордо заявил король. – Жребий брошен, двадцать четвертого июня я отправляюсь в Финляндию.

Пребендарий Норден как бы невзначай предостерегающе кашлянул.

Густав повернулся к нему:

– Не бойтесь, друг мой. Из письма этого молодого человека мистеру Элиоту явствует, что его интересы не расходятся с нашими. Раз он нам нужен, надо ему доверять, иначе он ничего не сможет сделать для нас.

– Благодарю вас, сир, – поклонился Роджер, – и клянусь никогда не злоупотреблять оказанным мне доверием. Осмелюсь спросить, извещен ли граф Разумовский о вашем намерении воевать с его страной?

По тонким губам Густава скользнула лукавая улыбка.

– Сегодня граф устроил демарш. Он потребовал объяснить, почему мы ведем военные приготовления, поскольку очень обеспокоен. И на то у него есть при чина. Императрица Екатерина почти полностью оголила свою границу с Финляндией, оттянув основные силы в Крым. Она знает о моей ненависти к ней и о нашем договоре с Турцией, но надеется, что я не осмелюсь открыто выступить против России без санкции парламента, и платит своим агентам, чтобы они чинили мне препятствия. Именно на это рассчитывает и Разумовский, полагая, что все мои приготовления не что иное, как блеф для устрашения России. Пусть думает так, я дал ему для этого новые основания.

Смущенный такими лицемерием, Роджер сказал:

– Значит, ваше величество намерены напасть на Рос сию без предупреждения?

Король кивнул:

– Такой шанс выпадает раз в жизни, и я не стану его упускать. Финская граница практически не защищена. Через месяц я буду в Петербурге, и этой надменной женщине останется лишь принять мои условия, если она не хочет, чтобы ее столица сгорела. Разумовскому же я объяснил, что собираюсь в Финляндию, чтобы продолжить осмотр войск, и, пока там не побываю, ничего больше сказать не могу.

Роджер улыбнулся.

– Что вас развеселило, сударь? – немедленно среагировал король.

– Зная русский, я представил себе, как они обозлены и озадачены таким неопределенным ответом.

– Разумовский был разъярен, как бык, увидевший в руках матадора красный платок. – Густав хохотнул. – Но обозлился он не только поэтому. Просто в тот раз пошел в наступление я, обвинив графа в том, что он сеет вражду между моим народом и мной, и попросил его покинуть мое королевство.

– Смею заметить, что это весьма рискованный шаг. Ведь выдворить из страны посла, не предупредив его двор, – все равно что объявить войну. Разве не догадается после этого императрица о ваших намерениях?

– Нет, я представил это как частное дело. А к тому времени, как он добрался бы до Петербурга, было бы уже слишком поздно. Мне надо было это сделать до моего отъезда. Но он меня опередил, к несчастью, и заявил, что примет свою отставку только в том случае, если получит указ, подписанный императрицей. Арестовать посла и силой усадить его на корабль недостойно короля, поэтому он остается здесь. Но все же мне удалось сделать так, что он не сможет чинить мне препятствия, пока я буду в Финляндии. Я настоял, чтобы все, кроме моих личных слуг, покинули посольство, и в первую очередь его дочь, поддерживающая связь с моими врагами среди подданных. Я предоставил им корабль, который отойдет завтра в полдень.

– Будет ли мне позволено, сир, приписать постскриптум в письме к мистеру Элиоту, сообщив о последних событиях?

– Дорогой мой, вам прямоты не занимать! – воскликнул король. – Скажите спасибо, что избежали тюрьмы, а уж письмо отправлять – это извините.

Роджер улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой:

– Прошу ваше величество пересмотреть дело. На сколько я понял, я буду служить и вам, и моему королю. Нельзя забывать о долговременной политике: ваше величество, вступив в войну с Россией, увеличит свои силы на севере, что явно в интересах Британии. И в этом случае Швеции стоит поддержать мою страну. А ваши шансы получить от нее помощь сильно возрастают. Так вы позволите мне проинформировать мистера Питта о ваших планах?

Королю, похоже, такое не приходило в голову, и он повернулся к Пребендарию:

– Что вы об этом думаете?

– Думаю, сир, что у этого молодого человека хорошая голова на плечах. Письмо у меня, и я позабочусь, чтобы оно было доставлено в Копенгаген, если вы разрешите нашему гостю под моим присмотром дописать постскриптум.

– Что ж, я согласен, – кивнул Густав Роджеру. – А вот вам инструкции. Вы не мешкая отправитесь в Петербург под вашим французским именем и разузнаете все, что может для меня представлять интерес. Русская столица в двух днях езды от финской границы. Регулярных войск, которые могли бы препятствовать путешественникам ездить по разным странам, там нет. Когда у вас появится важная для меня информация, приедете в Финляндию. Письма подписывайте только инициалом – «А» вполне подойдет вместо «англичанин», – адресуйте их мне с пометкой «сверхсрочное» и вручите любому шведскому офицеру для немедленной пересылки в мой штаб. Вам все ясно?

– Да, сир, – поклонился Роджер. – Но с началом боевых действий граница, вероятно, будет закрыта, а на дорогах выставят пикеты?

– Граждан нейтральных стран будут пропускать. К тому же вам не придется часто ездить, только в тех случаях, когда появится экстраординарная информация, поэтому ваши поездки не вызовут ни малейшего подозрения.

– Вот еще что, сир, – нерешительно произнес Роджер. – Я не могу появиться в Петербурге без рекомендательных писем от французского посла. Они необходимы, чтобы войти в петербургское общество, иначе пользы вам от меня никакой не будет. Так что уехать немедленно, как велит ваше величество, просто невозможно.

Король зажал в кулаке свой волевой подбородок и задумался.

– Да, вы правы, – наконец сказал он. – А жаль. Вы могли бы отплыть на одном из шлюпов, сопровождающих корабль, вместе со служащими русского посольства. Но ваши доводы вполне разумны. Так что придется вам на несколько дней задержаться в Стокгольме, чтобы получить рекомендательные письма.

– Как неудачно, что мистер Брук поссорился с баронессой Строгановой, – заметил Пребендарий, отрывая глаза от бумаг. – Она смогла бы ввести его в петербургское общество без всяких рекомендательных писем.

Роджер прищелкнул пальцами:

– Придумал, сир! Почему бы мне не отправиться с баронессой на одном корабле?

– Не понимаю, какой в этом смысл, – нахмурился Густав. – Ведь она вас отвергла и в Петербурге будет рассказывать всем, как вас избили под ее окнами, выставив таким образом на посмешище.

– Это вполне вероятно, – ответил Роджер. – Но позвольте мне отправиться к ней, сир, и, клянусь, я заставлю ее не только молчать, но еще и послужить нам.

Король с недоверием глянул на Роджера:

– Мне кажется, вы все еще любите эту бабенку и готовы проглотить новое унижение, только б вымолить у нее очередную встречу?

– Нет, сир. Поверьте моему слову, я жажду отмщения, а для этого нет лучшего способа, чем использовать ее.

– Что же, как вам будет угодно. Пребендарий позаботится о том, чтобы вас взяли на корабль.

– Благодарю, ваше величество. – Роджер поклонился королю и повернулся к Пребендарию: – Очень важно, сударь, чтобы ни баронесса, ни люди из ее окружения не подозревали о том, что я на борту, пока корабль не выйдет в открытое море. Это возможно?

Пребендарий кивнул:

– Капитан – человек надежный, он выполнит все мои поручения, но в этом случае вам придется подняться на борт рано утром и весь день просидеть в каюте.

– Это меня не пугает. Жаль только, что вам придется подняться в столь ранний час.

– Отвезите его в моей карете прямо в порт, – сказал король Нордену. – Когда вернетесь, займемся нашими делами.

Норден поднялся и поклонился:

– Мудрое решение, сир. Пока не рассвело, вряд ли кто-нибудь заметит нас на борту корабля. Вот письмо для мистера Элиота. Не изволит ли мистер Брук приписать постскриптум, когда я прослежу, чтобы его багаж подготовили к отправке?

Роджер сел за стол и дописал несколько строк. Король все время заглядывал ему через плечо и, когда Роджер закончил, сказал:

– Не возражаю. Норден отправит ваше послание с курьером, и через сорок восемь часов оно будет в Копенгагене.

Спустя несколько минут вернулся Пребендарий и доложил, что все готово. Король Густав улыбался. Со всем дружелюбием, на какое только был способен, он протянул Роджеру руку, но не позволил ему опуститься на колени, чтобы поцеловать ее.

– Нет, – мягко произнес он. – Я чувствую, что на шел хорошего друга. Давайте, мистер Брук, пожмем друг другу руки, как это принято у вас, англичан.

Роджер расплылся в улыбке, пожал протянутую руку и склонился над ней:

– Благодарю, ваше величество, за оказанную мне милость и честь. Будьте покойны, сир, я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.

Прошло еще несколько минут, и Роджер с Норденом уже сидели в простой закрытой карете. Норден пообещал уладить дела в гостинице «Ваза» и договориться, чтобы черную кобылу там подержали до возвращения Роджера. Через полчаса они плыли на шлюпке к стоявшему на якоре кораблю.

Когда они поднялись на борт, ночной вахтенный разбудил капитана, спокойного коренастого шведа, свободно говорившего по-немецки. Он с почтением и пониманием выслушал указания Пребендария Нордена, после чего Пребендарий и Роджер простились.

Роджер хорошо знал немецкий и побеседовал с капитаном, который проводил его в маленькую каюту внизу, куда уже принесли багаж Роджера, после чего показал ему корабль. В офицерской каюте, отведенной Наталье Андреевне, Роджер заметил просторный шкаф, необходимый Роджеру для осуществления задуманного им плана. Еще Роджер узнал, что обедать Наталья будет в обществе капитана. После этого молодой человек выразил сожаление, что пришлось побеспокоить его в такую рань, поблагодарил и пожелал ему спокойной ночи.

Роджер начал раздеваться, но вдруг почувствовал, что голоден, – ведь накануне он не поужинал. Однако снова беспокоить капитана не хотелось, и, утешившись старой поговоркой «хочешь есть – ложись спать», Роджер растянулся на койке.

Обдумывая события последних часов, Роджер решил, что ему необычайно повезло, – вместо тюрьмы он оказался на корабле, идущем в Россию. Да, в его деле нужна огромная осторожность, иначе можно лишиться не только всех радостей жизни в самом ее расцвете, но и самой жизни.

Ведь милосердие Густава объяснялось интересами самого короля, но если Роджера схватит за руку императрица Екатерина, снисхождения от нее Роджер не дождется.

Что же ждет его в России, в этой странной, экзотичной, полуварварской стране?

И что скажет Наталья Андреевна, когда увидит его? Это будет для нее весьма неприятный сюрприз. На корабле ей не удастся ему навредить, зато в России все преимущества будут на ее стороне. И если она задумает отомстить ему, у ней хватит влияния, чтобы бросить его в тюрьму по какому-нибудь ложному обвинению.

Только сейчас Роджер понял, что, стремясь попасть на один корабль с Натальей Андреевной, пошел на большой риск. И если план его не удастся, он дорого за это заплатит.

С этой тревожной мыслью Роджер погрузился в тяжелый сон.