Роджер прибыл в Париж тринадцатого мая. Он сделал все, что было в его силах, чтобы сократить время, проведенное в пути, но все же дорога от Мадрида до Памплоны заняла восемь дней, затем еще два дня он пробирался на мулах по туманным перевалам Пиренеев, объезжая леденящие душу пропасти, пока не добрался до Байонны. Дальнейшее путешествие пошло намного быстрее, хотя было не менее изматывающим, потому что он ехал на почтовых и днем и ночью.

В Париж он прибыл почти при последнем издыхании, но его чрезвычайно приободрили два крайне важных обстоятельства. Хотя компания дона Диего выехала из Аранхуэса на двенадцать дней раньше Роджера, он обогнал их две ночи назад, в Орлеане. Изабелла все еще была жива, и к тому же Роджеру удалось на сорок восемь часов опередить соперничающего с ним посланника, каким он теперь считал испанца.

Начиная с Бордо, он в каждой крупной гостинице справлялся о проезжавших до него путешественниках, и одиннадцатого числа, в шесть часов вечера, догнал их. Четыре кареты, составлявшие их караван, как раз мыли во дворе гостиницы Святого Агнца. Роджер узнал, что путешественники намерены здесь пообедать и переночевать. С величайшей осторожностью проведя рекогносцировку, Роджер ухитрился мельком увидеть всю компанию через окно первого этажа и, убедившись, что Изабелла кажется совершенно здоровой, помчался дальше, в Париж, не останавливаясь ни днем ни ночью.

Если бы не поломка, случившаяся той ночью близ Тури и задержавшая его на несколько часов, он уже к вечеру следующего дня был бы в столице. А так он вышел из своей почтовой кареты у гостиницы «Путеводная звезда» лишь рано утром в четверг. Роджер был столь измотан, что уже ни на что не годился в тот день, и потому проспал до самого вечера, проснувшись лишь к ужину.

После ужина, желая разузнать, что происходило во Франции за три месяца его отсутствия, Роджер пригласил своего старого приятеля, месье Бланшара, распить с ним бутылочку вина. Когда они устроились в гостиной, на первый же вопрос Роджера хозяин отвечал:

– Увы, сударь! Дела идут не лучше, чем до вашего отъезда. Денег мало, и хлеба не хватает, а господину де Лафайету, кажется, не под силу поддерживать порядок в городе. Дня не проходит, чтобы где-нибудь не случилось беспорядков, убивают людей, а виновников никто не наказывает. После расправы над маркизом де Фавра чернь, не скрываясь, вешает всех, кто им не по нраву.

– Де Фавра, – пробормотал Роджер. – Его обвинили в том, что прошлой зимой он участвовал в каком-то контрреволюционном заговоре вместе с графом Прованским, не так ли? Помнится, когда я уезжал в Англию, как раз шел суд.

Нормандец кивнул:

– Не знаю, действительно ли в этом был замешан брат короля, но он сумел оправдаться, дав показания против де Фавра, и по новому закону, налагающему одинаковые наказания для людей всех классов, маркиз был повешен. Впервые дворянин погиб в петле, и, увидев его тело, болтающееся на виселице на Гревской площади, сброд из предместий завел себе новую моду – убивать свои жертвы тем же способом. Вы, наверное, знаете, что у нас в Париже фонари на столбах подвешены на веревке, чтобы их можно было опускать вниз, когда нужно зажечь или погасить. Нет ничего проще, чем спустить ближайший фонарь, отцепить его и привязать человека на его место. Теперь уже два или три раза в неделю, когда толпа поймает где-нибудь несчастного, который ей не угодил, раздается крик: «На фонарь! На фонарь!» – и, прежде чем Национальная гвардия успеет прийти на помощь, бедняга задыхается, повиснув на столбе.

– А что кролевское семейство? – спросил Роджер.

– Они все еще в Тюильри. Говорят, было составлено множество заговоров с целью вывезти их из Парижа, и всякий раз, как пройдет слух о таком заговоре, толпа грозит взять дворец приступом. Месяц назад это едва не случилось на самом деле. Была стрельба, и несколько человек убито, но Национальной гвардии удалось отогнать мятежников.

– Так, значит, Национальное собрание со времени моего отъезда не приблизилось к созданию сильного, устойчивого правительства?

Месье Бланшар покачал головой:

– Нет… Скорее, оно стало действовать еще более неуверенно, там все больше заправляет чернь и некий клуб, который называют клубом якобинцев. Вскоре после того, как вы нас покинули, собрание избрало своим президентом епископа Отенского. Он кажется разумным человеком, но его ненавидит его собственное сословие, так же как и все, кто чтит Церковь, особенно после того, как в прошлом ноябре он внес предложение конфисковать церковное имущество. Под этим предлогом происходило множество злоупотреблений. Идея состояла в том, чтобы распродать большую часть церковных земель и наполнить пустующую казну нации, но санкюлоты истолковали все по-своему. Они заявили, что они и есть «нация» и что богатства Церкви отныне принадлежат им. Во многих местах чернь врывалась в монастыри и храмы, грабила церковную утварь и забирала деньги, какие удавалось найти.

Роджер задавал еще много вопросов, и, хотя никаких особенно масштабных событий не произошло за время его отсутствия и беспорядки по своему размаху не могли сравниться с прошлогодними, все же нормандец поведал ему печальную повесть о повсеместно растущем беззаконии.

Если не по названию, то по сути чернь была теперь хозяином положения, и, хотя в таком большом городе, как Париж, среднему гражданину не часто приходилось становиться свидетелем насильственных действий, в столице постоянно происходили убийства и грабежи, остававшиеся безнаказанными.

Когда Роджер уже собирался вернуться наверх, в свою комнату, месье Бланшар сказал:

– Поскольку вы, сударь, говорите по-французски не хуже любого француза, я посоветовал бы вам на улице притворяться французом, потому что англичане сейчас весьма непопулярны.

– Что так? – поинтересовался Роджер.

– А из-за слухов о войне, которые у всех на устах. Не знаю, чему из этого можно верить. Одни говорят, что Англия вооружается для нападения на Испанию в надежде, что мы сочтем себя обязанными прийти на помощь своему старому союзнику, а тогда у англичан будет предлог, чтобы захватить наши колонии, пользуясь нашим ослабленным состоянием. Другие говорят, что наш двор вместе с Испанским двором составили заговор, чтобы под предлогом войны ввести во Францию испанские войска и с их помощью отнять у народа свободу. Из-за всех этих разговоров у нас теперь и на испанцев, и на англичан смотрят очень подозрительно, и им частенько случается пострадать от грубого обращения черни.

Роджер поблагодарил хозяина гостиницы, заверил его, что в россказнях, будто Англия желает войны с Францией, нет ни на йоту правды, затем лег в кровать, чтобы отоспаться за предыдущие бессонные ночи. Проснувшись в пятницу утром, он почувствовал себя значительно лучше, воспрянул духом и был морально готов взяться за трудное дело, с которым приехал в Париж. Итак, он отыскал в своем сундуке, который, уезжая, оставил в гостинице, скромный темный костюм, оделся и в наемном экипаже отправился в Пасси.

Придирчивое отношение мистера Питта к неблагочестивому епископу было одним из немногих пунктов, по которым Роджер расходился во взглядах со своим патроном. Он знал, что господин Талейран-Перигор – исключительно скользкий тип, но Роджер верил, что он по-своему честен и по-настоящему дружески расположен к Британии. Во всяком случае сейчас Роджеру была необходима надежная информация о том, как относятся руководители Национального собрания к возможной войне, поэтому он, не колеблясь, решился возобновить отношения со своим тайным союзником.

Когда он подъехал к аккуратненькому домику в Пасси, епископ еще не вставал с постели, но вскоре он, прихрамывая, спустился в гостиную в цветастом шелковом халате и приветливо поздоровался с Роджером. Через несколько минут они уже сидели вдвоем за завтраком, состоящим из свежих хрустящих булочек и горячего шоколада, и обменивались новостями.

Роджер поскорее перевел разговор на разногласия между Англией и Испанией. Проведя больше двух недель в пути, он не имел известий о последних событиях и потому для начала осведомился, что думает хозяин дома о ситуации в целом.

– Я очень опасаюсь, что будет война, – серьезно ответил де Перигор. – Всем известно, что уже шесть недель в доках Британии и Испании идут самые деятельные приготовления и что обе страны настроены весьма воинственно. По-видимому, испанцы в своем запоздалом ответе на первую британскую ноту просто повторили свои претензии на суверенитет в Тихом океане, а мистер Питт, получив их послание в начале месяца, заявил, что подобные претензии недопустимы. По самым последним сведениям, четыре дня назад он обратился к парламенту с просьбой выделить миллион фунтов стерлингов на военные нужды, и его просьба была тотчас же удовлетворена. Король Людовик делает все, что в его силах, чтобы примирить спорящие стороны, но я сомневаюсь, чтобы он мог добиться большого эффекта, когда два таких неуступчивых народа считают, что затронута их честь.

– Так король Людовик еще может влиять на состояние международных дел? – спросил Роджер с интересом.

– Безусловно. В этой области его права не ограничивались, и, если разразится война, от него будет зависеть, примет ли Франция в ней участие.

– Вы считаете, что примет?

– Трудно сказать. – Епископ отломил уголок рогалика и положил в рот. – Определенно долг повелевает нам в случае военных действий помогать Испании, но мнения по этому вопросу разделились, и, если Испания будет действовать слишком поспешно, это можно будет использовать как предлог, чтобы уклониться от выполнения своих обязательств.

– Я полагаю, несмотря на все громкие слова, Испания не осмелится воевать, если не будет уверена в поддержке Франции, – заметил Роджер. – А я нахожусь сейчас в Париже именно для того, чтобы по возможности не дать ей получить необходимые заверения.

– В таком случае вы можете рассчитывать на мою помощь, – быстро проговорил де Перигор. – Франция сейчас не в состоянии вести войну. Подрывная деятельность в доках создала настоящий хаос, корабельные команды бунтуют, войска отказываются повиноваться офицерам, а казна пуста. Война будет для нас катастрофой.

– Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы поможете. Но скажите: многие ли придерживаются ваших взглядов?

– Многие, но, к сожалению, не все. В Национальном собрании крайне левые против войны. Хотя эта фракция невелика, она представляет большую часть нации, но далеко не самую влиятельную. Более почтенные люди считают себя истинными патриотами, хотя, на мой взгляд, в данном случае их патриотизм неуместен. Они полагают, что старинный враг Франции затевает войну, чтобы воспользоваться нашей слабостью. Поэтому сейчас антибританские настроения очень усилились. Из гордости более образованные классы готовы поддержать политику войны, лишь бы не допустить унижения Франции.

– А какого мнения придерживается двор?

– Король, как обычно, колеблется. Он понимает опасность, отсюда его попытки выступить в роли посредника, не дать Испании и Британии вцепиться друг другу в глотку; он надеется таким образом устранить для Франции риск оказаться втянутой в драку. С другой стороны, крайне правые давят на него, требуя оказать безоговорочную помощь Испании.

– Почему это правые так воинственны?

Де Перигор ответил с тонкой улыбкой:

– В войне они видят единственную возможность вернуть монархии былое могущество. Как я только что говорил, значительная часть нации, ее наиболее устойчивые элементы, рвется в бой. Война за отечество, естественно, сплотит их вокруг трона. Правые утверждают, что, если Франции будет грозить опасность, в армии и флоте немедленно снова воцарится дисциплина, а когда начнется война, достаточно будет провести хорошо организованный государственный переворот, чтобы вместо Национального собрания восстановить прежнюю форму правления.

– Неужели же Национальное собрание не видит опасности?

– Левые видят, но центр – нет. Вот правые и интригуют в этом направлении, в надежде положить конец теперешнему печальному положению.

Помолчав немного, Роджер сказал задумчиво:

– Даже если бы удалось таким образом восстановить монархию, она не просуществует долго, не даровав народу либеральную конституцию, и, зная, что в глубине души вы – сторонник такого режима, я несколько озадачен: вы противитесь политике, которая дает некоторую надежду на это.

Епископ покачал головой:

– Нет. У меня только одна цель: благосостояние моей страны в будущем. Я убежден, что в войне нам не победить, а поражение будет означать окончательную гибель Франции. Я не стану поддерживать столь самоубийственную авантюру.

– Ваши рассуждения мне понятны, – кивнул Роджер, – и я восхищен мудрым решением. Если такова ваша точка зрения, по-видимому, Мирабо, который на многое смотрит вашими глазами, должен быть того же мнения?

– Увы, нет! Дай-то Бог, чтобы это было так. Но он тайно советует двору придерживаться политики, которая неминуемо приведет к войне.

– Mon Dieu![10]– воскликнул Роджер. – Я считал, что он почти так же прозорлив, как вы, и так же уверен в том, что союз между Францией и Британией был бы величайшим благом для Европы.

– Он так и считал. Думаю, и теперь считает в плане долгосрочной политики. Но сейчас он готов на любые действия, даже самые отчаянные, которые помогли бы восстановить королевскую власть. – Епископ извлек из кармана халата жесткий лист пергамента. – Я получил это не далее как за полчаса до вашего приезда. Как президент, я обязан сегодня же представить этот документ Национальному собранию, а его обнародование наверняка еще больше обострит военную лихорадку, охватившую всю Францию. Это – письмо его величества, которым он уведомляет Национальное собрание, что из-за британских военных приготовлений, представляющих угрозу для Франции, он велел привести в боевую готовность четырнадцать линейных кораблей. Документ подписан министром иностранных дел Монмореном, но я знаю, что это работа Мирабо.

– Это же просто бедствие! – пробормотал Роджер. – Я не ожидал, чтобы дело зашло так далеко даже еще через несколько недель. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы умерить влияние Мирабо, которое оказалось столь губительным?

Де Перигор мрачно пожал плечами:

– Не знаю, что тут можно предпринять. Стоит ему закусить удила, и его не остановишь, словно колесницу Джаггернаута. Каким бы странным и неудобоваримым ни казался подобный союз, по-видимому, в данном случае мы можем рассчитывать только на Барнава, Робеспьера и других депутатов из крайне левых.

– Но вопросы войны и мира вне юрисдикции Национального собрания, – возразил Роджер. – Так что, даже если бы за ними было большинство, они не могли бы повлиять на исход дела. Вы сами говорили, что пока такие вещи – прерогатива короля. Говоря откровенно, на это я и надеялся. Я не пользуюсь большим влиянием, но королева немного прислушивается ко мне. Я повидаю ее величество и постараюсь убедить ее сделать все, что в ее силах, чтобы предотвратить войну. Ради этого я и вернулся в Париж.

– Мне бы ваш юношеский оптимизм, – сказал епископ со своей циничной усмешкой. – Держу пари, что от этой женщины вы ничего не добьетесь. – Затем он добавил уже серьезно: – И все же желаю вам удачи в ваших стараниях спасти три государства от ужасов войны.

Они беседовали еще целый час о более общих предметах, затем Роджер вернулся в наемную карету и велел ехать в Тюильри. Здесь он расплатился с возницей, отыскал апартаменты принцессы де Ламбаль и назвал свое имя ее прислужнице. Через несколько минут принцесса приняла его в том самом салоне, где когда-то у него была тайная встреча с Мадам Марией Антуанеттой. До полудня было далеко, и принцесса еще не завершила свой туалет; ее прекрасные золотистые волосы были не напудрены и локоны свободно падали на плечи.

После обмена приветствиями Роджер осведомился о здоровье королевы, на что принцесса ответила:

– К счастью, ее величество крепкого сложения, но на ней сказывается напряжение прошедшего года. У нее осталась одна радость – дети, и она все свободное время посвящает им, учит их или играет с ними.

Тогда Роджер спросил, не могла бы она устроить ему аудиенцию по секретному делу. Когда он подчеркнул, что дело это важное и срочное, она оставила его, спустившись вниз по потайной лестнице в стене спальни. Минут через десять она появилась вновь и сказала:

– За ее величеством теперь так строго следят, что она может давать подобные аудиенции лишь в то время, когда ее едва ли хватятся. Но она примет вас на несколько минут, если вы снова придете сюда завтра, в шесть часов вечера.

Поблагодарив ее, Роджер вышел из дворца в сад. Заметив в углу сада небольшую толпу, он не спеша зашагал туда, чтобы посмотреть, чем они так заинтересовались. Он увидел маленького дофина, гулявшего с мадам де Турзель.

Теперь это был красивый, крупный пятилетний мальчик, веселый и дружелюбный. Его маленький садик был для него самой большой радостью. Каждый день, работая здесь, он приветливо разговаривал с прохожими и всегда отдавал им свои немногочисленные цветы, как только они расцветали. Мадам де Турзель сказала Роджеру, что в Париже стало одним из основных развлечений смотреть, как он работает, и что, раздавая цветы, щедрый мальчик часто просил у людей прощения за то, что не может всем дать цветов, как он обязательно сделал бы, если бы у него еще оставался тот большой сад, какой был в Версале.

В тот вечер Роджер отправился в клуб якобинцев, и заседание оказалось очень бурным. Днем в Национальном собрании было объявлено, что король приказал привести в боевую готовность четырнадцать военных кораблей, и собравшиеся вдруг осознали, что Франция действительно стоит на грани войны. Все проклинали Англию и Испанию, но большинство было решительно настроено драться, хотя несколько выступавших выразили мнение, что не следует позволять королю открывать военные действия, не посоветовавшись с Национальным собранием.

В субботу, в шесть часов вечера, Роджер, немного взволнованный экстраординарным шагом, который он решился предпринять, но уверенный в оправданности такого шага ввиду стремительного и угрожающего развития событий, в покоях принцессы де Ламбаль склонился над рукой, которую милостиво подала ему Мадам Мария Антуанетта.

Когда он поцеловал ей руку, она опустилась в кресло и знаком предложила ему сесть в другое.

– Мадам, – возразил он, – вы оказываете мне слишком большую честь.

Она улыбнулась немного печально:

– Нет, мистер Брук. В эти дни мы почти не можем оказывать никаких почестей и слишком хорошо узнали, что дружба дает больше права на почести, чем титул. Расскажите же мне, что заставило вас искать встречи со мной наедине?

Роджер достал записку мистера Питта и с поклоном вручил ей. Она прочла, вернула ему документ и задумчиво взглянула на Роджера:

– Я не знала, что вы находитесь на правительственной службе.

– Мадам, я служу уже некоторое время. Но если вашему величеству угодно будет вспомнить, эта служба никогда не мешала мне делать все, что в моих силах, дабы оказать услугу вашему величеству.

– Я хорошо это помню, сударь, и мое присутствие здесь – знак моего уважения к вам. Я уверена, что вы никогда не сказали и не сделали бы ничего такого, что могло бы повредить мне или королю. Говорите свободно все, что у вас на уме.

И Роджер заговорил о цели своего прихода. Немного нашлось бы людей, лучше него осведомленных о возникновении и развитии спора из-за залива Нутка, а у Роджера был дар легко и ясно излагать факты. Он откровенно рассказал, что только что прибыл из Испании и что, несмотря на полученный от графа Флорида-Бланка отказ, он все же был уверен, что испанцы не станут воевать, если не будут уверены в поддержке со стороны Франции. Роджер заверил королеву, что главное желание мистера Питта – сохранить мир в Европе.

Тут она приподняла брови:

– Сударь, слова и дела вашего премьер-министра не согласуются с тем, что вы мне говорите. Он открыто готовится к войне.

– Мадам. – Роджер развел руками. – Я торжественно уверяю вас, что эти приготовления – просто ответ на такие же приготовления, которые ведутся в Испании. Мы не хотим войны, но и не можем допустить, чтобы британский флаг оскорбляли безнаказанно. Может быть, все еще будет хорошо и удастся прийти к какому-то соглашению, если только Франция останется в стороне. Но недавние действия его христианнейшего величества могут только поощрить испанцев к дальнейшим приготовлениям, а если так будет продолжаться, неизбежно последует взрыв.

Она покачала головой:

– Что его величество отдал вчера приказ флоту готовиться к выходу в море, непосредственно вызвано тем, что мистер Питт пять дней назад потребовал у вашего парламента миллион на военные расходы.

– Мадам, я умоляю вас поверить, что мистер Питт принял эти меры единственно для того, чтобы показать испанцам, что мы будем воевать всерьез, если они нас к этому принудят. Все это никоим образом не нацелено против Франции.

– Вы, кажется, забываете, сударь, что Франция – союзник Испании и любые меры против одной из этих стран неизбежно представляют угрозу для другой.

Роджер быстро переменил тактику и попытался внушить ей, что война будет гибельна для Франции в ее нынешнем состоянии, но королева ответила чуть надменно:

– Вы очень ошибаетесь, сударь, если предполагаете, что прошлогодние беспорядки хоть в какой-то мере ослабили мужество французского народа или уменьшили его преданность своей родине.

Роджер немедленно согласился с нею. Затем, после минутного молчания, он собрался с духом и сказал:

– Я надеюсь, вы простите меня, Мадам, если я замечу, что некоторые люди, придавая первостепенное значение восстановлению власти его величества, навязывают его величеству политику войны, полагая, что бедствия военного времени помогут ему распустить Национальное собрание.

Королева встала.

– Сударь, – сказала она холодно. – Его величество и я, мы прекрасно сознаем, какие ужасы и бедствия приносит война каждому народу, в ней участвующему. Мы никогда не стали бы ввергать Францию в пучину войны ради своих эгоистических интересов. В эту самую минуту король делает все возможное для посредничества между Лондонским и Мадридским двором в надежде, что они придут к мирному решению.

Роджер тоже встал, когда встала королева. Теперь он опустился перед ней на одно колено:

– Я смиренно молю ваше величество о прощении; но как можно возлагать надежды на такое посредничество, когда его величество в то же время поощряет испанцев, приводя свой флот в боевую готовность? Я умоляю вас, Мадам, используйте в интересах мира свое влияние на короля и убедите его величество воздержаться от дальнейших шагов провокационного характера.

– Встаньте, сударь, – сказала королева. – Я терпеливо выслушала все, что вы имели сказать. Боюсь, ни к чему продолжать эту беседу. Вы можете быть уверены, что король и я, мы никогда не станем затевать войну, если нас к этому не принудят, и что происходящие сейчас приготовления – всего лишь разумная предосторожность. Но мы – союзники Испании, и, если Испания решит воевать, Франции тоже придется воевать. Ничего иного мы не можем сделать, потому что здесь затронута наша честь.

С горьким чувством поражения Роджер низко склонился перед нею и тихо сказал:

– Да будет так, ваше величество. Не могу выразить, как мне грустно обнаружить, что я не могу рассчитывать на вашу помощь. Я могу лишь умолять вас не думать обо мне слишком дурно, если вам случится узнать, что во имя мира я стал искать себе других союзников.

Пять минут спустя он был уже во дворе. «Другие союзники», о которых он говорил, были крайне левые депутаты. Но он никого из них не знал, за исключением Барнава. Им Роджер не мог предъявить записку мистера Питта, и, даже если бы удалось связаться с ними, он не был уверен, что они смогли бы повлиять на положение дел. Надежда на них была самая слабая, и последние слова Роджера при разговоре с королевой были вызваны исключительно гневом на ее слепоту, с которой она отказывалась понять, что, скорее всего, удастся остановить войну, если Франция воздержится от действий военного характера.

Пока он стоял на пороге, пытаясь решить, каким должен быть его следующий шаг, к крыльцу подъехала карета. Лакей спрыгнул с запяток и открыл дверцу. Из кареты вышла дама. Они оказались лицом к лицу. Перед Роджером стояла Изабелла.

Еще в Аранхуэсе, приняв решение ехать в Париж, он понимал с некоторой тревогой, что может снова встретиться там с нею. Но он не мог позволить подобным соображениям перевесить возможность все-таки предотвратить войну. Париж – большой город, Роджер рассчитывал в течение недели добиться аудиенции у королевы, и ему казалось, что, получив ответ, ему уже незачем будет оставаться во Франции. Таким образом, он был почти уверен, что ему больше не придется иметь дела с прелестной графиней, которая когда-то так много для него значила. Но судьба снова свела их.

– Роже! – Ее радостный крик разнесся по всему двору. – Когда ты приехал в Париж? Как умно ты догадался, что я, не теряя ни минуты, поеду в Тюильри! Но увидеть, что ты ждешь меня здесь! О, Роже, я так рада… я… – Она схватила его руки и залилась слезами.

Она так непоколебимо была уверена, что он примчался сломя голову в Париж исключительно ради встречи с ней, что у Роджера не хватило духу разуверить ее. Он прикрылся невнятной полуправдой, мешая ее с ложью во спасение.

– Я приехал вчера и думал, что ты уже здесь. Сегодня я пришел во дворец по делу, но я в любом случае пришел бы сюда, потому что здесь, скорее всего, мог получить известия о тебе. Но меня постигло разочарование, и я не мог понять, почему ты до сих пор не явилась к королеве. Я изо всех сил старался догнать тебя и, как видно, обогнал вас где-нибудь на дороге.

– Ничего, – радостно всхлипывала она. – Это ничего. Мы снова вместе, а здесь мы легко сможем ускользнуть, чтобы быть вместе навсегда.

Роджер сглотнул, потом пробормотал:

– Тише! Будь осторожнее и, прошу тебя, держи себя в руках. Твои слуги услышат.

Она покачала головой:

– О них можно не беспокоиться. Они не из испанского посольства, это просто наемные слуги. Диего там, в посольстве, и с ним леди Джорджина и ее отец. Но я поехала прямо к кармелиткам. Их мать-настоятельница – мой старинный друг, я знала, что она не откажется дать мне убежище.

– Убежище? – повторил Роджер. – Но почему тебе вдруг понадобилось убежище, ведь ты провела со своим мужем целый месяц в дороге?

– В дороге мне ничто не угрожало, а теперь надо мной снова смертельная опасность. Но хватит медлить. Меня ожидает ее величество. И я не могу пригласить тебя к себе сегодня вечером, потому что в монастырь не пускают посетителей после захода солнца. Приходи ко мне завтра утром, в одиннадцать, в монастырь кармелиток. Там мы сможем договориться о наших планах.

Роджер, как в тумане, поцеловал ей руку и смотрел, как она входила во дворец. Затем он медленно отвернулся, пешком возвратился в «Путеводную звезду», машинально поужинал в одиночестве и рано лег в постель.

Он долго лежал, глядя в потолок. Ему вспомнилось, как он вот так же лежал в постели, думая об Изабелле. Это было двенадцать с половиной месяцев назад, в менее комфортабельной гостинице, близ фабрики гобеленов, на другом берегу Сены. Тогда он собирался во Флоренцию с письмом Мадам Марии Антуанетты и был едва знаком с чернобровой сеньоритой д’Аранда.

Сколько всего случилось с тех пор! Тогда еще даже не собрались Генеральные штаты. Людей еще сажали в тюрьму на основании lettres de cachet и держали там сколько будет угодно его величеству; в то время еще стояла Бастилия, куда их заключали. Герцог и герцогиня де Полиньяк, де Куаньи, их высочества граф и графиня д’Артуа, принцы де Конде и де Конти и множество других еще танцевали и играли в карты в роскошных салонах Версаля. Изменник герцог Орлеанский был кумиром парижской черни, и только несколько грубых моряков да краснокожих индейцев слыхали о существовании такого места, как залив Нутка.

Роджер тогда еще не бывал в Авиньоне, Марселе, Леггорне, Флоренции, Неаполе, Лиссабоне, Мадриде или Аранхуэсе. Он вспомнил, как гадал, смог ли бы он сделать Изабеллу своей любовницей, если бы она осталась при Французском дворе и у них начался бы роман. Он склонен был считать это крайне маловероятным, потому что она показалась ему серьезной девушкой с сильными чувствами, которая могла бы отдаться только по великой страсти и только человеку, с которым надеялась бы разделить всю свою жизнь. Теперь он знал это наверняка.

Ничто не мешало ему завтра же уехать из Парижа и вернуться в Англию. Мистер Питт не посылал его во Францию и, безусловно, будет очень недоволен тем, что он туда отправился. Он напрасно взывал к королеве, а если он останется и заведет какую-нибудь почти безнадежную интригу с крайне левыми депутатами, у его начальника будет еще больше причин гневаться на него. Возможно, это снова, теперь уже навсегда, погубит его карьеру.

Но он знал, что останется, и потому, что, раз прибегнув к нетрадиционным мерам в надежде выполнить свою миссию, он отказывался выйти из игры, пока в колоде оставалась хоть одна карта, и потому, что не мог бросить Изабеллу теперь, когда она считала грозящую ей опасность столь близкой, что из-за этого оставила мужа, и у нее теперь не было будущего, кроме как с Роджером.

На следующее утро, в одиннадцать часов, она встретила его в комнате для гостей в монастыре кармелиток. Это была голая, скудно обставленная комната. Такая обстановка не располагала к любовным ласкам, так что они не стали и пытаться.

Несколько минут ушло на разговоры о том, как они оба счастливы, что опять вместе. Затем Роджер спросил:

– Скажи мне, любовь моя, почему ты укрылась здесь? У тебя появились какие-то новые доказательства, что твой муж намерен отравить тебя?

– Нет. – Она покачала головой. – Но теперь обстоятельства переменились. Если бы в конце пути я не изобразила внезапный приступ благочестия и не настояла на том, чтобы исполнить девятидневный молитвенный обет сразу же, как приедем в Париж, возможно, я сейчас уже была бы мертва.

– Должен сознаться, я все же сомневаюсь, чтобы у него были такие зловещие намерения, – сказал Роджер. – Весь этот месяц я терзался беспокойством за твою жизнь. Я рассудил, что, если дон Диего действительно хотел бы избавиться от тебя, скорее всего, он сделал бы это в дороге, по возможности вдали от городов, в какой-нибудь придорожной гостинице, где вряд ли кто-нибудь стал бы доискиваться причин твоей смерти. К тому же, поступив таким образом, он приехал бы в Париж уже свободным человеком и мог бы предложить свою руку леди Джорджине прежде, чем она надумает возвратиться в Англию. Тогда как теперь…

– Роже, ты не понимаешь! – прервала его Изабелла. – Какие бы черные мысли ни приходили человеку в голову, он всегда старается откладывать страшное деяние до последнего. Диего думал, что леди Этередж собирается провести несколько недель в Париже. Может быть, так бы и было, но теперь у нее появился новый поклонник, он – англичанин и уговаривает ее в самое ближайшее время вернуться вместе с ним на родину.

– Кто он? – заинтересовался Роджер. – Что он за человек?

– Он – граф Сент-Эрминс, он молод, богат и красив. Мы познакомились с ним в Туре. Он осматривал исторические замки на Луаре, но прервал путешествие, присоединился к нам со своим экипажем, и мы вместе приехали в Париж. Диего совсем позеленел от ревности. Когда мы прибыли в столицу, он уже окончательно потерял голову. Если бы я осталась с ним в испанском посольстве, клянусь тебе, в один из ближайших дней он рискнул бы чем угодно, только бы отделаться от меня и сделать предложение леди Этередж прежде, чем она уедет с его соперником в Англию.

– Признаю, это совершенно меняет дело, – согласился Роджер. – Но здесь ты, слава Богу, будешь в безопасности, пока я не подготовлю все, чтобы увезти тебя.

Она улыбнулась:

– Нам нечего ждать. Вчера вечером я видела ее величество, и она пообещала все, что я только могла пожелать в связи с миссией Диего. Сегодня я с утра написала ему об этом. Марию мне пришлось оставить в посольстве, но я могу послать ей денег вместе с указаниями, как ей потом найти меня. Кетцаль сейчас здесь, со мной, по моей просьбе ему разрешили спать в сторожке садовника. Любовь моя, наконец-то не осталось никаких препятствий к тому, чтобы мы завтра же вступили на дорогу к счастью.

– Боюсь, одно препятствие все же имеется, – возразил Роджер. – Приехав в Париж, я вчера, пользуясь случаем, поставил перед правительством некоторые вопросы в связи с той работой, которой я сейчас занимаюсь. Едва ли я могу уехать, не попытавшись завершить начатое.

– Что это у тебя за работа? – нахмурилась Изабелла. – В Аранхуэсе ты только вскользь упоминал об этом, поэтому я совершенно о ней забыла, пока Кетцаль не догнал нас в Мадриде и не объяснил, что ты из-за этой работы не сможешь присоединиться к нам.

– Мне поручено уладить спор об определенных навигационных правах между несколькими странами, – спокойно ответил Роджер. – Некоторое время назад я получил от своего правительства поручение по ходу своих путешествий в меру моих возможностей разрешить эти спорные вопросы.

Она пожала плечами:

– Но ведь это, разумеется, совершенно маловажные проблемы. Разве ты не можешь немедленно отвезти меня в Англию, и пусть ваше правительство поручит здешнему консулу завершить переговоры вместо тебя?

– Боюсь, на такое решение посмотрят косо, потому что я сам заварил эту кашу. Но думаю, через несколько дней мое дело уже решится в ту или иную сторону. Мы сможем уехать к концу этой недели.

– Ну что ж, – вздохнула она. – Печально так разочароваться после вчерашних счастливых грез. Но ведь мы ждали друг друга так долго, а ты просишь совсем немного времени, так что я постараюсь не быть слишком нетерпеливой.

Почти два часа они проговорили о скромной, уединенной, но счастливой жизни, которую собирались вести в Англии. Роджер поднялся, и Изабелла спросила, когда он снова придет к ней.

– Учитывая, что мы собираемся бежать, пожалуй, было бы неразумно слишком часто приходить сюда, это может вызвать подозрения, – ответил он осторожно. – Оставим все как есть до среды. Я приду в десять утра и, если повезет, к тому времени уже смогу назначить время нашего отъезда.

Уйдя от Изабеллы, Роджер был доволен, что не пообещал навещать ее чаще. Их долгий разговор в пустой, зябкой комнате оставил тягостное впечатление, но он надеялся и верил, что, когда они уедут, все изменится, их общение скрасят треволнения бегства и радостные перспективы будущей совместной жизни.

В тот день он зашел в испанское посольство, навестить Джорджину, но ее не было дома, и Роджер попросил передать ей, что он зайдет еще раз на следующее утро. Вечером он снова отправился в клуб якобинцев и четыре часа слушал жаркие речи членов клуба. Насущная проблема, казалось, утонула в общих дебатах по вопросу о том, должно ли право объявления войны или заключения мира оставаться за королем; крайне левые в своих выступлениях требовали отнять у него это право особым параграфом новой конституции.

В одиннадцать утра, в понедельник, Роджера провели в салон на втором этаже испанского посольства. Он застал там Джорджину вместе с женой посла, графиней Фернануньес, так что какое-то время им пришлось разговаривать на общие темы. Естественно, речь зашла об угрозе войны, и графиня стала горько сетовать на неудачное местонахождение посольства. В отличие от большинства богатых домов в Париже, где имелся внутренний дворик с воротами, которые можно было закрыть в случае необходимости, в испанском посольстве все главные комнаты выходили на улицу. Возле дома собралась кучка бездельников довольно мерзкого вида; Роджер обратил на них внимание по дороге сюда. Графиня рассказала, что с тех пор, как начались трения между государствами, эти группы появляются каждый день; временами, когда международное положение ухудшается, собирается даже большая толпа, которая иногда начинает вести себя самым угрожающим образом по отношению к посольству и живущим в нем испанцам.

Роджер должным образом посочувствовал ей по случаю этих неприятностей и выразил надежду, что кризис скоро разрешится. Они еще поговорили о разных разностях, после чего графиня, видя, что гостю и Джорджине хотелось бы остаться одним, тактично покинула их под каким-то предлогом.

Едва за нею закрылась дверь, Джорджина выпалила:

– Ах, Роджер, Роджер! Что за безумие на тебя нашло, зачем ты приехал в Париж? Когда ты не догнал нас в Мадриде вместе с Кетцалем, я решила, что ты избавился от своего сумасбродства и благополучно вернулся в Англию.

– Мне пришлось приехать сюда, – отвечал Роджер, – хотя, боюсь, от меня здесь мало пользы. Я приехал из-за работы, в связи с этим кризисом.

– Благодарение Богу! – воскликнула она. – Я боялась, что ты все еще считаешь, что связан какими-то обязательствами по отношению к графине Изабелле. По милости Провидения она удалилась в монастырь, так что едва ли вы с ней встретитесь.

– Мы уже встретились. Я столкнулся с ней нос к носу в субботу вечером в Тюильри, когда она приехала к королеве; а вчера я приходил к ней в монастырь кармелиток.

– Что ты такое говоришь? Ах, Роджер! – Большие темные глаза Джорджины наполнились слезами. – Я бы дала отрезать себе правую руку, только бы ты не попался снова в когти этой хитрой женщины.

– Джорджина, ты к ней несправедлива, – быстро возразил Роджер. – Я не могу надеяться, что ты когда-нибудь по-настоящему подружишься с такой серьезной, сильно чувствующей женщиной; но она – милое, доброе создание и хочет только одного – посвятить мне всю свою жизнь. Как могу я покинуть ее, когда ей грозит такая опасность, что она вынуждена искать убежища в монастыре?

– Чушь! – сердито закричала Джорджина. – Она заманила тебя в свои сети с помощью этой выдумки, будто бы дон Диего хочет отравить ее. Наше путешествие в Париж полностью опровергло все эти бредни. Я никогда не верила ни одному ее слову. Если бы он задумал совершить нечто подобное, то избавился бы от нее в своей родной стране, в собственном доме, где ему было бы нетрудно скрыть причину ее смерти; или же в какой-нибудь одинокой гостинице по дороге в Париж, а не стал бы ждать, пока мы приедем сюда, где ее внезапная смерть наверняка будет тщательно расследована.

– Я тоже так думал, – немного смягчился Роджер. – Но она говорит, что всякий постарался бы откладывать столь ужасное деяние, пока еще надеялся добиться своей цели иными средствами.

– Ты намекаешь, что, если бы я согласилась позволить ему стать моим любовником, у него не осталось бы причин желать избавиться от жены?

Роджер кивнул.

Джорджина улыбнулась насмешливо и чуть печально:

– В таком случае, дорогой, оставь подобные мысли. Я дала себе слово хранить целомудрие до следующего лета. Но я решила, на случай, если в этой истории с ядом действительно что-то есть, мой долг – устранить причину столь коварных замыслов. Я знала, что ты не стал бы просить меня сыграть роль Сары Гудар, так что я сделала это по собственной инициативе. Я позволила дону Диего добиться своего еще до отъезда из Аранхуэса, и в дороге он несколько раз не упускал возможности.

– Ты очень великодушна.

Джорджина пожала плечами:

– Случалось же мне раньше брать себе любовников для собственного развлечения, и, раз уж предполагалось, что от этого зависит жизнь графини, что еще я могла сделать? Да и независимо от этого, думаю, я не настолько жестокосердна, чтобы расстаться с беднягой навсегда, не вознаградив его хоть чем-нибудь за многие недели прилежных ухаживаний за мной. Но графиня напрасно уверяет, будто, раз насладившись женщиной, он охладевает к ней. По крайней мере, в данном случае он еще сильнее сходит по мне с ума.

– Если так, – сказал Роджер задумчиво, – причина все еще остается. Он знает, что ты подумываешь снова выйти замуж, и его единственная надежда привязать тебя к себе – каким-нибудь образом освободить себя, чтобы предложить тебе руку и сердце.

– Это я признаю, но я ни на минуту не верю, что он пойдет на убийство; даже если бы я, словно леди Макбет, уговаривала его сделать это, обещая выйти за него замуж. Хотя он и впадает иногда в мрачную задумчивость, все же он – человек самых высоких принципов.

– Пускай, но при мысли, что он может потерять тебя, он вполне способен совершить преступление, у него достаточно извращенная натура. А ты, как я понял, намерена оставить его в самом ближайшем будущем.

– Да, мы уезжаем в четверг, рано утром. Это будет мучительно, но я так решила. Париж стал похож на куртизанку, которую в одночасье охватила дурная болезнь. Не так давно это был очаровательный город, а теперь он мне отвратителен. Ни двора, о котором стоило бы говорить, ни балов, ни приемов; все мои веселые, галантные друзья сбежали за границу, слуги и приказчики в магазинах дерзят, а стоит мне выглянуть из окна, толпа головорезов на улице обзывает меня «испанской сукой».

Роджер расхохотался:

– Верно, Париж теперь неподходящее место для тебя, моя куколка. Но, как я понял, ты нашла средство утешиться по дороге домой, возместив потерю дона Диего?

Ее лицо просияло.

– Так графиня рассказала тебе о Чарльзе, а?

– Если Чарльз – это милорд Сент-Эрминс, то да. Именно его появление на сцене заставило ее опасаться, как бы ревность дона Диего, достигнув своего апогея, не привела к убийству.

– Черт бы побрал эту женщину! Она обернула в свою пользу самое обычное обстоятельство, которое могло бы приключиться с любыми путешественниками. Папа когда-то гостил у отца Чарльза и знал Чарльза еще мальчиком, когда он учился в Итоне. Что могло быть естественнее, чем ему поехать с нами на родину? Не стану отрицать, я ему нравлюсь; да как могло быть иначе, ведь он – живой, энергичный молодой человек двадцати пяти лет, а у меня лицо как-никак красивее непропеченной булки. Но уверяю тебя, зная ревнивый нрав Диего, я всячески старалась не подавать ему повода для недовольства. Право же, я так мало поощряла милорда, что не удивлюсь, если и совсем его потеряю.

– Следует ли понимать, что тебе бы этого очень не хотелось?

– Да, пожалуй, – улыбнулась Джорджина. – Сказать по чести, хотя я пока что этого не показываю, но я довольно сильно увлеклась им. У него доброе сердце, он веселый, умный и весьма начитанный. Словом, он очень похож на своего прапрадедушку; как ты знаешь, первый граф, носивший это имя, был одним из многочисленных побочных сыновей короля Карла Второго. Какая жалость, что мать его умерла при родах; если бы она осталась жива, наверняка добыла бы для него герцогство. Но Чарльз и так неплохо устроен. У него поместье в Нортгемптоншире, еще одно в Корнуолле, славный современный домик на Беркли-сквер и немалое состояние, чтобы содержать все эти владения. Но он, как и я, любит путешествовать и каждый год ездит за границу.

– Похоже, для тебя это самая подходящая партия, – усмехнулся Роджер.

– Пока я бы так не сказала, – ответила она с неожиданной серьезностью. – Мне приходится так осторожничать, чтобы не пробудить ревность дона Диего, что я еще не успела как следует узнать Чарльза. Но, признаюсь тебе, то, что я успела в нем разглядеть, очень привлекательно.

– Так, значит, ты исцелилась от того странного обаяния дона Диего?

– Нет, – ответила она после минутной паузы. – Этого я не могу сказать. У меня теперь к нему совсем другое чувство. Художница во мне восхищается его красивой внешностью, его изысканными манерами и великолепным профилем; но он так и не сумел заставить меня желать его. Не смейся, Роджер, я говорю серьезно. Он напоминает мне красивого взрослого ребенка, и в будущем я всегда буду вспоминать о нем почти с материнской нежностью.

– Кажется, я понимаю, – кивнул Роджер, вставая. – Ты извинишь меня, если я сейчас уйду? Мне сегодня нельзя пропустить дебаты в Национальном собрании.

Она снова стала уверять его, что Изабелла играет роль, чтобы заманить его в свои сети. Джорджина умоляла Роджера разорвать эти путы, но он остановил ее, подняв руку:

– Прошу, не говори больше ничего об этом, ты только расстроишь нас обоих. Я, как и ты, полагаю, что ее страхи беспочвенны, но готов поклясться, что она сама верит, будто находится в опасности. Пусть все идет своим чередом, к добру или к худу.

Затем Роджер ушел, пообещав зайти снова в среду под вечер, пожелать Джорджине счастливого пути.

В собрании Роджер узнал, что обсуждение испанского союза отложено на два дня. Но в клубе якобинцев в тот вечер право короля заключать соглашения с другими странами без согласия нации было основной темой дебатов.

Накануне вечером Роджер попросил Барнава представить его Александру Ламету, Петиону, Робеспьеру и еще нескольким крайне левым, и теперь он мог переходить от одного столика к другому и беседовать со всеми этими депутатами, попивавшими вино, слушая выступления ораторов.

Ламет и его братья были ренегаты, ибо были благородного происхождения и воспитывались за счет королевы как ее протеже. Петион был крупным, грубоватым, решительным мужчиной, а Робеспьер – чопорным сухоньким законником из Арраса. Этот последний был насквозь республиканец столь строгих принципов, что, будучи назначен судьей по уголовным делам по протекции одного епископа, друга его семьи, он предпочел отказаться от должности, чем вынести смертный приговор, потому что это противоречило его убеждениям. У него была неуклюжая провинциальная манера говорить, и он отнюдь не пользовался популярностью среди коллег, но постепенно завоевал их уважение своей честностью и бескомпромиссной ненавистью ко всему, что связано со старым порядком.

Роджер как раз разговаривал с ним и с Дюпоном, еще одним выдающимся левым депутатом, когда к ним подошел полноватый человек лет сорока с квадратным лицом, запросто поздоровался с собеседниками Роджера, а его самого спросил, нельзя ли сказать ему словечко наедине. Несколько заинтригованный, Роджер встал из-за стола и последовал за незнакомцем в тихий уголок под галереей. Тут толстяк обратился к нему по-английски:

– Вы – мистер Брук, не так ли?

– Да, сэр, – отвечал Роджер. – А вы, судя по вашему выговору, – мой соотечественник?

Незнакомец поклонился:

– Мое имя – Майлз, сэр. Уильям Огастес Майлз, к вашим услугам. Может быть, тот, кому мы оба имеем честь служить, говорил вам обо мне.

Опасаясь ловушки, Роджер отрицательно покачал головой:

– Боюсь, сэр, вы приняли меня за кого-то другого. Я – путешественник, журналист и не связан с каким-либо одним хозяином.

Мистер Майлз глубокомысленно закивал:

– Вы проявляете осторожность, и это правильно, но от меня вам незачем скрываться. У меня к вам поручение от лорда Роберта Фицджеральда.

Глаза Роджера сузились.

– Вот как, сэр?

– Да. Лорд чрезвычайно обеспокоен вашим появлением в Париже и вашей деятельностью. На воскресном приеме для дипломатического корпуса королева переговорила с ним наедине о вашем посещении. Лорд придерживается того мнения, что подобный нетрадиционный подход к королевскому семейству не может не принести величайшего вреда. К тому же вам вообще нечего делать в Париже. Меня прислали сюда вам на замену. Мне даны указания передать вам, чтобы вы немедленно возвращались в Англию.

Для Роджера это был тяжелый удар. Он не мог винить королеву за то, что она рассказала лорду Роберту о данной ему аудиенции, ведь, показав ей записку мистера Питта, он взял на себя роль официального представителя своей страны. Не приходилось сомневаться, что его ожидают большие неприятности. Помолчав, он сказал негромко:

– Будьте так любезны, сэр, передайте лорду Роберту Фицджеральду мои заверения в глубочайшем почтении и сообщите ему, что я в самом скором времени уеду в Англию.

Затем он поклонился и вернулся к своему столику.

Вспоминая на следующий день этот эпизод, Роджер тревожился все сильнее. Он не должен был отчитываться лорду Роберту в своих действиях или подчиняться приказам посольства. Но теперь о его неудачной попытке оказать влияние на королеву наверняка будет доложено в Англию, и, если он никак не отреагирует на переданное Майлзом приглашение немедленно вернуться на родину, это еще усугубит его проступок, поскольку распоряжение поступило из официального источника. Поразмыслив, он решил, что его поведение в любом случае побудит мистера Питта раз и навсегда отказаться от его услуг, а коли так – семь бед, один ответ, можно остаться еще на несколько дней в Париже.

Но во вторник вечером он пришел в клуб якобинцев с тяжелым сердцем. Он знал, что, если не случится сразу двух чудес, его карьера секретного агента на этом и закончится, и на следующий день нужно будет начинать подготовку к поездке с Изабеллой в Англию.

Первым же человеком, встреченным им при входе в клуб, оказался Уильям Огастес Майлз, который вместо приветствия поднял брови со словами:

– После того как я передал вам вчера вечером поручение лорда Роберта, сэр, меня весьма удивляет, что я вижу вас здесь.

– Некоторые дела частного характера все еще требуют моего присутствия в Париже, – холодно ответил Роджер. – Я уеду, сэр, когда сочту нужным, но не раньше.

– Ну, ну! – возразил мистер Майлз. – Оставляя без внимания приказ, вы только ухудшите и без того трудное положение, в котором оказались по своей же вине. В четверг утром я сам возвращаюсь в Англию, чтобы лично доложить о сложившейся ситуации вы-знаете-кому. Почему бы вам не поехать со мной?

Поскольку Роджер медлил с ответом, он добавил покровительственным тоном:

– Он очень высоко ценит мое мнение. Если вы вернетесь под моим крылом, я постараюсь, насколько смогу, смягчить то неудовольствие, с каким он, несомненно, встретит вас.

Роджер покачал головой:

– Благодарю вас, сэр, за это великодушное предложение. Но я буду отчитываться в своих поступках только тому, кто дает мне приказы, без посредников и тогда, когда сочту нужным.

Расставшись с мистером Майлзом, Роджер разыскал Барнава и предложил ему свой план, для которого готовил почву уже несколько вечеров. Он знал, что, если бы только ему дали возможность выступить по испанскому вопросу, он мог бы говорить ясно и по существу. У него было несколько соображений по этому поводу, которых пока еще никто не высказал и которые, по его глубокому убеждению, могли произвести сильное впечатление на крайне левых депутатов и к тому же завоевать для них поддержку кое-кого из не столь радикальных коллег в их борьбе за ограничение права короля на объявление войны.

Привлекательный молодой юрист выслушал его предложение с интересом, но решительно наложил вето.

– Друг мой, – сказал он. – Действительно, в теории каждый, принятый в члены клуба, имеет право выступить перед собранием, но на практике нужно еще заслужить, чтобы тебя выслушали. Я знаю, что вы – английский журналист здравых либеральных взглядов, но этого недостаточно. Вы не внесли своего вклада в дело революции ни своими публикациями во Франции, ни своими делами. С месяц назад ваши соотечественники были очень популярны у нас как ораторы, но теперь самый факт, что вы – англичанин, обрекает вас на поражение. Вас немедленно освищут и заставят замолчать. Вас могут даже счесть шпионом мистера Питта, который пытается оказать на нас влияние в ущерб нашим истинным интересам, и тогда вам будет всерьез грозить самосуд. Поскольку у вас не имеется заслуг истинного революционера, о том, что вы предлагаете, не может быть и речи.

Лишившись последней надежды, Роджер вынужден был сидеть и слушать, как Мирабо звучным голосом, тщательно выстроенными фразами рассуждает о том, что народные собрания подвержены тем же страстям, что и короли, и не несут никакой ответственности в отличие от министров; что, если одна страна готовится к войне, было бы безумием другой стране, против которой нацелены эти приготовления, тратить драгоценные недели, пока сотни ее граждан, придерживающихся самых разнообразных взглядов, будут обсуждать, следует ли принимать контрмеры или не следует; что для страны, на которую нападают – непосредственно или через ее союзников, – самоубийственно дожидаться решения представителей от всей нации, прежде чем извлечь из ножен меч для защиты; и что вследствие всего этого было бы сумасшествием чистейшей воды выступать против того, чтобы власть принимать такие решения оставалась за королем.

На следующий день, незадолго до полудня, Роджер почти бегом спешил в испанское посольство. Угрюмая, что-то бормочущая толпа примерно в две сотни человек собралась на улице перед посольством, но Роджер проложил себе дорогу, не обращая внимания на ругательства, которые выкрикивали ему в спину, приняв за испанца, когда он взбежал по ступеням посольского крыльца.

Открывшего дверь лакея он отрывисто спросил, дома ли дон Диего. Получив ответ, что его нет дома, Роджер отшвырнул в сторону изумленного слугу, взлетел вверх по лестнице и ворвался в салон.

Там сидели Джорджина и графиня Фернануньес. Обе быстро встали при его внезапном появлении, глядя на него с удивлением и испугом.

Белый как полотно, Роджер дрожал и задыхался. С минуту он стоял неподвижно, затем с трудом выговорил:

– Где он? Где дон Диего? Я должен немедленно его видеть!

– Вы знаете? – хрипло прошептала Джорджина. – Вы слышали?

Он кивнул:

– Где он? Говорю вам, я должен его видеть! Не смейте прятать его от меня! Мне нужна правда.

– Его здесь нет, – пролепетала она, запинаясь. – Он вышел. Мы ожидаем его с минуты на минуту. Но, Роджер, умоляю тебя, держи себя в руках. Он же не виноват… Это – дело рук черни…

С застывшим лицом Роджер прошел мимо нее и через французское окно вышел на балкон. Толпа, собравшаяся внизу, встретила его появление руганью, свистками и улюлюканьем.

Джорджина бросилась за ним и схватила его за руку:

– Роджер! Роджер! Ты с ума сошел, что ты делаешь? Я знаю, это ужасно. Кто мог ожидать такого кошмара, даже при всем том, что творится в Париже. Но Диего здесь так же ни при чем, как и я. Умоляю тебя, вернись в комнату, дай мне успокоить тебя, ты сейчас не в себе.

Роджер молча вырвался из ее рук. Вдруг он увидел дона Диего, который пролагал себе дорогу в толпе, направляясь к посольству.

Он выждал еще минуту, затем, перегнувшись через резные перила балкона, вытянул вперед руку. Указывая на испанца, он закричал во всю силу своих легких:

– Хватайте его! Хватайте его! Это – дон Диего Сидония-и-Улоа! Он – испанский посол, он прислан из Испании, чтобы втянуть Францию в войну! Он – аристократ, интриган, он – ваш враг! Со своими испанскими солдатами он замышляет заново отстроить Бастилию! На фонарь! На фонарь!

На одно-единственное мгновение, равное удару сердца, внизу воцарилась полная тишина. Затем, с диким воем ненависти и злобы, толпа кинулась на несчастного.

– Роджер! – Вопль Джорджины был полон изумления, ужаса и гнева. – Роджер, ты в самом деле помешался! Останови их! Останови их! О Боже мой! О Боже!

Оттолкнув ее прочь, Роджер не сводил глаз со страшной сцены, разыгравшейся внизу. На несколько секунд дон Диего исчез из виду, пока кровожадные санкюлоты пинали его и топтали ногами. Затем его снова подняли, истерзанного и окровавленного. Несколько оборванцев подбежали к ближайшему фонарному столбу, спустили и отвязали фонарь. Через несколько минут веревка уже обвилась вокруг еще дергающейся шеи дона Диего. Два десятка рук вцепились в свободный конец веревки и стали тянуть. Изувеченное тело поднялось высоко над толпой, откуда его было видно всем, и по улице разнесся крик свирепого ликования.

Роджер высвободил шпагу из ножен, готовый с боем прорываться из посольства, если слуги попытаются помешать ему уйти.

Джорджина все еще стояла рядом с ним, оцепенев от ужаса. Он обратил к ней налитые кровью глаза и хрипло произнес:

– Я глубоко сожалею из-за тебя, что пришлось так поступить. Но это было справедливое возмездие.

Вдруг она сжала руки в кулаки и ударила его по лицу, еще и еще, пронзительно выкрикивая:

– Я никогда тебе этого не прощу! Никогда! Никогда! Зверь! Скотина! Свинья!