Неделю спустя, в среду, двадцать шестого мая, в четверть седьмого вечера Роджер находился в доме номер 10 по Даунинг-стрит в обществе своего начальника.

Мистер Питт сидел за письменным столом, заваленным бумагами. На нем, как обычно, стоял графин портвейна и несколько бокалов, и министр как раз отпивал из одного. Но он не предложил Роджеру вина и не пригласил его сесть, хотя Роджер стоял перед ним усталый, весь в пыли и грязи, как приехал из Дувра.

Худое, изможденное лицо премьер-министра было еще серьезнее, чем обычно, и, когда он заговорил, в голосе его звучал тот холодный и беспощадный сарказм, каким ему случалось сокрушать своих оппонентов в палате общин.

– Мистер Брук. Что вы имели дерзость явиться сюда, на мой взгляд, достойно изумления. Но это избавит меня от необходимости посылать за вами, чтобы потребовать от вас записку, которую я вручил вам при нашей последней встрече, и чтобы сообщить вам, что, если вам еще когда-нибудь случится выдавать себя за представителя британской короны, вы будете сурово наказаны.

Два года назад я считал, что вы подаете большие надежды, но я жестоко ошибся. Вы должны понимать, что ваши отчеты не были для меня единственным источником информации о том, что происходит на континенте, и что, когда я в прошлый раз имел случай отчитать вас, я открыл вам далеко не все, что мне известно. В последние тринадцать месяцев я следил за вашей деятельностью со все возрастающим неодобрением и все больше сомневался в ваших способностях и даже в вашей преданности.

Весной тысяча семьсот восемьдесят девятого года вы оставили свой пост в Париже якобы для того, чтобы войти в доверие к королеве Франции. Но, как я узнал позднее, основной целью вашего отъезда было сопровождение одной из ее фрейлин в Италию. Там только вмешательство родных молодой особы помешало вам бежать с нею и тем самым спровоцировать грандиозный скандал.

Осенью вы снова оставили пост, на этот раз даже не известив меня о своих намерениях. Вы попросту дезертировали, лишив меня на месяц источника информации о событиях в Париже, источника, который я в то время считал весьма ценным. В свое время я узнал, что вы отправились в Неаполь, чтобы возобновить свой роман, пользуясь отсутствием мужа вашей леди.

По своем запоздалом возвращении вам не о чем было докладывать, за исключением еще одной неудачной миссии, которую, по вашим словам, вы взяли на себя ради французской королевы. Затем вы связались с реакционерами, интриганами из ее окружения и вступили в заговор с этим опасным и лишенным какой бы то ни было щепетильности отступником господином Талейраном-Перигором. Я отозвал вас, чтобы вырвать из когтей этих в высшей степени нежелательных личностей, и предложил другое задание в той области, которая, как я надеялся, могла оказаться более подходящей для вас. Но вы отказались мне служить там, где я рассчитывал применить вас с наибольшей пользой.

В марте вы решили ехать в Мадрид, как я теперь знаю, к той женщине, которая вас околдовала. Но сперва вы помирились со мной и, когда я вновь принял вас на службу, торжественно заверили меня, что королевская служба будет для вас отныне превыше всего. На самом же деле, желая, чтобы ваша любовница попала в Париж, где вам было бы легче продолжать интрижку, чем в строгой атмосфере Испанского двора, вы убедили короля Карлоса отправить ее мужа с дипломатической миссией во Францию, совершенно оставив без внимания тот факт, что целью этой миссии было укрепление союза между Францией и Испанией.

Начиная с этого момента я могу объяснить ваши действия исключительно размягчением мозга. Мало того что в испанском деле вы предали интересы родины ради личных целей, вы самым позорным образом злоупотребили моим доверием, использовав данное вам письмо. Безо всякого на то права вы присвоили себе роль полномочного представителя, аккредитованного при Французском дворе. Затем вы окончательно лишаетесь возможности влиять на королеву, открыто присоединившись к революционерам.

Вопреки распоряжению милорда Роберта Фицджеральда вы остаетесь в Париже и якшаетесь с демагогами в клубе якобинцев. Затем вы подстраиваете гнусное, зверское убийство разъяренной толпой мужа своей любовницы и отправляетесь к якобинцам, где публично хвастаетесь столь отвратительным деянием. Вы провозглашаете себя врагом всех королей, включая своего собственного, и подстрекаете этих кровожадных террористов на новые насильственные действия.

Если бы вы совершили подобное преступление в Англии, правосудие позаботилось бы о том, чтобы вас повесили; и я вас предупреждаю, если французское правительство потребует вашей выдачи, чтобы призвать вас к ответу в Париже, я дам свое согласие.

Холодный, жесткий голос премьер-министра умолк. Роджер устало пожал плечами:

– Я признаю многое из того, в чем вы меня обвиняете, сэр, но во многом готов защищать себя. Давно ли вы имели известия из Франции?

Мистер Питт нахмурился:

– Я ничего не слышал с субботы, когда приехал мой агент с рассказом о ваших недостойных поступках. Из-за скверной погоды в проливе ни один пакетбот не мог выйти из гавани, кроме того, с которым, по-видимому, прибыли вы сегодня утром.

– В таком случае вы, вероятно, еще не знаете результатов заседаний Национального собрания двадцать первого и двадцать второго числа.

– Нет. Что там произошло?

– Королевской власти был нанесен удар путем введения еще одного революционного закона, инспирированного мною.

– И у вас хватает наглости говорить мне об этом как о деле, которым можно гордиться?

– Я горжусь им. Смерть дона Диего Сидония-и-Улоа – дело, которое касается лишь меня и Бога. Скажем только, что, воспользовавшись случаем отдать его в руки толпы, я добился и своей основной цели. Спасаясь от ареста, я попросил защиты у клуба якобинцев. Большинством голосов было решено, что он был врагом народа и что я послужил делу революции, положив конец его интригам, направленным на то, чтобы втянуть Францию в войну. Вы можете не заботиться насчет требований моей экстрадиции. Их не будет. Ни один французский чиновник не осмелится пальцем меня тронуть; в Париже меня объявили национальным героем.

В тот вечер я выступил в клубе якобинцев, как доложил вам ваш бездарный Майлз. Я выступал и на следующий вечер, и потом. Я объявил себя непримиримым врагом монархии во всех ее формах, и якобинцы жадно ловили каждое мое слово. Я стал убеждать их в вопросе о заливе Нутка отринуть союз с испанцами. Я говорил, что этот союз два упадочных королевских семейства заключили ради собственного возвышения, не заботясь о тех ужасах, какие несет война простому народу. Я рассуждал о том, что нация не обязана выполнять обязательства по договору, который был заключен без ведома и согласия представителей народа. Я потребовал аннулировать все существующие договоры, чтобы в будущем Франция считала себя обязанной соблюдать лишь те, которые заключены нацией.

Нынче то, что якобинцы решают вечером, назавтра становится законом в Национальном собрании. Мирабо пытался настроить членов клуба против меня, но его освистали. Демулен, Ламет, Робеспьер, Дюпон, Петион – все поддержали меня. И на заседании собрания во время дебатов Барнав снова побил Мирабо моими аргументами.

Я предал королеву и пошел наперекор своим лучшим инстинктам. Из-за меня погиб человек, такой смертью, что это еще долгие годы будет тревожить мою душу. Я стал причиной смерти женщины, которая была мне очень дорога, потому что оставался в Париже, когда мог бы уехать с нею на десять дней раньше. Я лишился друга, который был мне дороже жизни. И все это было лишь ценой за выступление в клубе якобинцев. Я принял на себя клеймо санкюлота – жестокого убийцы, которого сторонятся все порядочные люди. Но я хорошо послужил вам и Англии.

Можете отменить свои приготовления в доках и распустить мобилизованные войска. Вы сами говорили, что Испания не станет воевать одна; значит, войны не будет. Год назад вы просили меня измыслить какое-нибудь средство, которое могло бы помочь вам разрушить Семейный договор. Я его разрушил. В субботу, двадцать второго, он аннулирован законом Франции. Он так же мертв, как овца, ставшая бараниной. Более того, я добился возможности, не прибегая к войне, осуществить вашу мечту: вся Канада, от Атлантики до Тихого океана, стала отныне владениями британской короны.

Несколько минут мистер Питт не говорил ни слова. Затем он сказал:

– Мистер Брук. Я должен извиниться перед вами. Я… э… не предложил вам бокал портвейна…

Смеркалось, когда Роджер вышел из дома номер 10 по Даунинг-стрит. В нескольких ярдах от входа у обочины дороги стоял закрытый экипаж. Когда Роджер проходил мимо, хорошо знакомый голос окликнул его по имени. Обернувшись, он увидел в окне кареты, словно в рамке, прелестное личико Джорджины. Поманив его к себе, она открыла дверцу. После секундного колебания он сел в экипаж и захлопнул дверь. Едва он это сделал, карета тронулась.

После неловкой паузы он спросил:

– Как ты узнала, что я опять в Лондоне?

– Я получила весточку от Друпи Неда, – тихо ответила она. – Когда мы с папой вернулись домой, я сразу попросила Друпи дать мне знать, как только ты приедешь. Час назад он прислал мне записку, что ты завез свой багаж в Эймсбери-Хаус и отправился дальше, на Даунинг-стрит.

Снова последовало мучительное молчание; затем Джорджина всхлипнула:

– Ох, Роджер! Всю эту неделю я была чуть жива от горя.

Роджер отвернулся:

– Я понимаю, как тебе, должно быть, горько, но, умоляю, пощади меня, оставь свои упреки. Я и так едва могу вынести воспоминания о той ужасной сцене и о том, какую смерть я на него навлек.

– Нет-нет, – живо ответила она. – Хотя я к нему очень привязалась, но не из-за его гибели я едва не сошла с ума, а от мысли о нашей с тобой ссоре. Ты – часть меня, и я не могу вырвать тебя из своего сердца, не дав тебе объясниться. Я должна узнать, есть ли хотя бы тень оправдания тому, что ты сделал, или я обречена теперь считать тебя чудовищем. Почему ты сделал это, Роджер? Почему?

– Это долгая история, – пробормотал он. – Но и меня больше всего остального, вместе взятого, угнетала твоя угроза, что ты никогда меня не простишь. Где мы можем спокойно поговорить?

– Я отвезу тебя в свою мастерскую на Кемден-Хиллз. Я должна узнать правду, должна знать, смогу ли еще когда-нибудь взглянуть тебе в лицо без содрогания. Не будем больше ничего говорить, пока не приедем.

Пока они ехали через Гайд-парк и Кенсингтон, Роджер вспоминал, как много раз они ездили вместе той же дорогой при совсем других обстоятельствах. У Джорджины от природы был талант художника. Гейнсборо и Рейнольдс по-дружески соперничали, давая уроки столь прелестной ученице в ее вилле-студии на Кемден-Хиллз. Эту мастерскую она использовала также в качестве второго дома и, когда бывала в разгульном настроении, привозила туда поужинать кавалеров, тех, что были у нее в фаворе. У Роджера сжалось сердце при мысли о том, как смех, вино и любовь объединяли их, когда он в прошлый раз приехал с нею сюда под утро, после бала.

Но это было давно, и тогда между ними не стояла отвратительная парижская уличная сцена с изуродованным, окровавленным трупом.

Когда они подошли к тихой вилле, уединенно стоявшей посреди небольшой рощицы, дверь им открыла Дженни, преданная горничная Джорджины, знавшая все ее секреты. Роджер не видел Дженни в Париже и только раз – в Аранхуэсе, и после того, как она присела перед ним в реверансе, по-дружески заговорил с нею. Это немного разрядило напряжение. Затем Джорджина велела Дженни принести бутылку канарского и, когда служанка вышла, спросила Роджера, когда он ел в последний раз.

– Я не ел весь день, но я не голоден, я слишком устал. Больше всего на свете, после твоего прощения, мне нужна горячая ванна и несколько часов сна.

Она отвела глаза:

– Теперь уже ничего не поделаешь, так что я могу сдержать свое нетерпение, пока ты получишь и то и другое. Тогда тебе легче будет оправдаться, если сможешь. Еще нет восьми часов. Дженни вскипятит воды, а мы пока выпьем вина и ты разденешься. Можешь спать в моей постели, а я приготовлю тебе на потом каких-нибудь холодных закусок.

В молчании они выпили по два бокала канарского, потом Роджер принял ванну и свалился в широкую, квадратную постель Джорджины. Когда черные шелковые простыни нежно коснулись его обнаженного тела, он вспомнил, как лежал здесь в прошлый раз, а она лежала рядом с ним, искрясь весельем и смехом, и подумал: придется ли ему еще когда-нибудь испытать настолько полное блаженство. Затем он заснул.

В полночь она разбудила его, и вскоре он пришел к ней в комнату с высоким потолком, служившую одновременно мастерской художника и гостиной. Один конец комнаты был отгорожен занавеской, скрывавшей все принадлежности для ее занятий живописью. В другом конце, у камина, был накрыт столик для ужина. Когда они сели за стол, Джорджина сказала:

– Расскажи мне теперь, Роджер, что заставило тебя поступить так ужасно, что теперь между нами всегда будет стоять видение мертвого тела, если только ты не развеешь его раз и навсегда.

Джорджина и Друпи были единственными людьми, от кого Роджер никогда не скрывал своей секретной деятельности, и, пока они медленно ужинали, он рассказал ей о своих усилиях разрушить Семейный договор, о том, как мистер Питт разнес его сегодня вечером, и о своем ответе.

Впервые они ели вместе и не смеялись; и теперь Джорджина даже не улыбнулась, заметив:

– Ты прав, ты действительно хорошо послужил своей стране столь необычным способом, рискуя при этом жизнью; ведь, если бы ты не повел дело так искусно и дерзко, французские власти отдали бы тебя под суд и тебя казнили за убийство. Что же сказал премьер-министр, когда ты доказал ему, что пожертвовал всем из фанатичной преданности долгу?

– Он попросил у меня то свое письмо, вычеркнул слова «о заливе Нутка», изменил еще одно слово, подписал исправления своими инициалами и снова вручил мне документ; так что теперь там говорится: «Мистер Роджер Брук знает мое мнение по этому делу, и я поручил ему вести переговоры по этому вопросу».

Глаза Джорджины, в которых не было улыбки, расширились.

– Так это же карт-бланш, эта бумага дает тебе право по ходу твоей работы выступать от его имени по любому вопросу. Значит, он теперь полностью полагается на твое мнение. Это большое достижение, Роджер, и я рада за тебя.

– Благодарю. – Он ответил ей таким же торжественным взглядом. – Скорее это свидетельство величия его души. Он пренебрег множеством моих ошибок и придал значение только удачному завершению моей миссии. Но его благородный жест не доставит мне радости, если я не смогу убедить и тебя, что не поступил бесчестно.

Все еще глядя на него с сомнением, она сказала:

– Я понимаю, что в таком важном государственном деле жизнь отдельного человека не может быть препятствием; но твое преступление, Роджер, особенно ужасно, потому что тут замешаны ваши личные взаимоотношения. Если уж кто-то должен был умереть, чтобы ты мог добиться популярности среди черни, тебе надо было выбрать жертву наугад, вместо того чтобы, воспользовавшись ситуацией, утолить ненависть к мужу своей любовницы?

– Это не был хладнокровно обдуманный план. Мысль, что мертвый дон Диего поможет решить мне и государственные задачи, осенила меня, когда мы стояли с тобой там, на балконе. Но если бы у меня и было время обдумать свой выбор, сомневаюсь, что я смог бы бросить на растерзание невинную жертву. В любом случае я тогда пришел убить его.

– Я тебя не понимаю, Роджер. – Джорджина покачала головой. – Диего был виноват в смерти графини Изабеллы не больше, чем я. Она ведь даже не была отравлена. Ее зарубили бандиты.

– Скажи лучше, наемные убийцы! Ее убийство подстроил дон Диего, я уверен в этом. Когда я пришел в посольство, я был еще слишком взволнован и мог только сказать, что знаю – он виновен. А после… после того, что случилось, у меня не было возможности объясниться с тобой. Я взял на себя роль слепого правосудия. Он использовал толпу, чтобы убить ее. Я использовал толпу, чтобы убить его.

– Чем ты можешь доказать это чудовищное обвинение?

Роджер развел руками:

– Ничем, поэтому я чувствую, что безнадежно пробовать оправдаться в твоих глазах. Я ничего не могу предложить в свою защиту, кроме слов еще одного человека, который тоже уже умер и которого ты вполне можешь считать пристрастным, потому что он всегда ненавидел и подозревал дона Диего. Если ты откажешься верить этому, больше мне нечего будет сказать. Я могу только повторить его рассказ, слово в слово, и молить Бога, чтобы ты, как и я, нашла, что подробности этого рассказа убеждают в его правдивости. – Склонившись к ней через стол, он продолжал с глубоким чувством: – В последние месяцы в Париже было множество нападений на церкви и монастыри с целью ограбления; под этим же предлогом было совершено нападение на монастырь кармелиток в ночь на вторник, восемнадцатого числа. У меня там было назначено свидание с Изабеллой на десять часов следующего утра, и до тех пор я ничего не знал.

Придя туда, я увидел у сломанных дверей часовых Национальной гвардии. Вначале они не пропускали меня. Но я добился встречи с матерью-настоятельницей, и, когда объявил, что я – друг Изабеллы, она рассказала мне следующее.

Вскоре после двух часов ночи их разбудил громкий стук в двери. Монахини сразу же собрались в часовне, как было у них договорено на случай возможной опасности. Но Изабелла, мирянка, только гостившая в монастыре, не знала об этом и осталась в своей комнате. Дверь сломали, но нападавших оборванцев было меньше дюжины. Они забрали священные сосуды из ризницы, похватали другие ценные предметы, какие попались им на глаза, оскорбляли монахинь и осквернили алтарь. Побуйствовав минут двадцать, они покинули монастырь, унося добычу. Только тогда мать-настоятельница вспомнила о гостье. Придя в комнату Изабеллы, она нашла ее мертвой, а маленький Кетцаль лежал у нее под кроватью весь израненный.

Когда я пришел, мальчик был еще жив, и мать-настоятельница отвела меня к нему. Вот что он рассказал. Он спал в сторожке садовника, совсем рядом с главным входом в монастырь. Оглушительный стук в двери разбудил его, он поднялся и кинулся к своей хозяйке. Как только грабители вломились в монастырь, он услышал топот бегущих ног по каменному коридору, и тут же громилы навалились на дверь в комнату Изабеллы. Они сломали дверь и вчетвером ворвались внутрь. Изабелла успела вскочить с постели, накинула халат и стояла посреди комнаты. Отважный мальчик держал в руке свой томагавк и пытался защитить ее. Головорезы сбили его с ног и бросились на Изабеллу. Двое схватили ее за руки и прислонили спиной к стене, а двое других раз десять пронзили ее копьями.

Видя, что она мертва, и надеясь спастись, Кетцаль кое-как заполз под кровать. Когда они ушли, он попытался остановить кровь, хлынувшую из раны. Он все еще был занят этим, когда снова послышался звук шагов. Выглянув из-под балдахина, закрывавшего кровать, он увидел высокого мужчину, которого здесь раньше не было, и с ним – одного из убийц Изабеллы. Высокий мужчина был в маске, в плаще и широкополой шляпе, надвинутой на глаза. Мгновение он стоял неподвижно, глядя сверху вниз на мертвое тело Изабеллы, затем вытащил из-под плаща тяжелый мешочек с деньгами и отдал предводителю убийц со словами: «Да, это – та женщина. Вот ваша плата, как мы договаривались».

Кетцаль узнал эту высокую фигуру, узнал и голос. Он умер от ран, пока я еще был в монастыре, и с последним своим дыханием он поклялся мне, что это был дон Диего.

Джорджина кивнула:

– Я не могу сомневаться в твоих словах, Роджер, и теперь понимаю все. Я могу даже косвенно подтвердить то, что ты сказал. В то утро около семи часов Диего вызвали в монастырь. Когда он вернулся, я уже встала, и он, рассказав мне о том, что произошло, просил меня выйти за него замуж, как только закончится срок траура. В то время я не представляла себе, каким образом он мог быть связан с нападением на монастырь кармелиток. Но меня шокировала вопиюще неприличная спешка, с какой он сделал мне предложение, пока труп жены еще не остыл. И позднее мысль о его жестокосердии значительно смягчила мое горе, ведь не будь этого, я бы очень горевала о смерти человека, с которым была так близка. Но теперь я вижу, что его предложение руки подтверждает страхи его жены и прямо указывает на его виновность.

Она помолчала, потом снова заговорила, понизив голос:

– То, что ты мне сейчас рассказал, показывает, что я очень виновата перед твоей бедняжкой графиней. Я смеялась над ее страхами, пытаясь убедить, что она лжет, желая заманить тебя в ловушку. Хуже того: получается, ответственность за ее гибель в большой степени лежит на мне.

– Нет, – возразил Роджер. – Ты не должна так думать. Сила неудовлетворенной страсти часто вызывала у злополучного дона Диего настоящие припадки, когда он уже не владел собой. Если бы он не воспылал безумной страстью к тебе, он нашел бы себе другую прелестницу, как это уже случилось с Сарой Гудар, хотя и не с такой силой. Ты сделала все, что могла, чтобы предотвратить трагедию; даже отдалась ему, хотя и не верила в печальный исход в случае твоего отказа.

Она покачала головой:

– Милый Роджер, я виновна больше, чем ты думаешь, но только из любви к тебе. Я не могла вынести мысли о том, что ты собираешься ради нее погубить свою будущность. Мы с папой состряпали план, надеясь спасти тебя. В тот день, когда ты был в Толедо, папа пошел к Мануэлю Годою и подсказал ему, что дочь генерала графа д’Аранды может иметь несравненно большее влияние на королеву Франции, нежели ее муж, и потому для успеха его миссии чрезвычайно важно, чтобы она оставила своего ребенка и поехала вместе с ним. Годой сразу понял, что в этом есть смысл, и пошел к королеве Марии Луизе. В результате и появился тот приказ, что разрушил ваши планы и послал графиню Изабеллу в Париж, на смерть.

– Черт возьми! Я мог бы догадаться! – воскликнул Роджер. – Я же знал твое отношение к этой истории и знал, что ты способна предпринять что угодно, думая, будто можешь спасти меня от меня самого.

Ее темные глаза сияли; она взяла его за руку:

– Да, Роджер. И даже если бы я могла предвидеть ужасный результат моего тайного вмешательства, я взяла бы на себя эту вину и сделала бы то же самое. Твое счастье значит для меня больше, чем жизнь любой женщины.

– А твое счастье значит для меня больше, чем жизнь любого мужчины. Благодарю тебя, моя радость; если бы все обернулось иначе, моя жизнь была бы лишь долгой цепью несчастий. Я отчаянно любил бедняжку Изабеллу, пока мы были вместе во Флоренции и в Неаполе, но, уехав из Неаполя, я сознательно убил свою любовь к ней и позднее не мог ее возродить, как ни старался. У нее была невероятно собственническая натура, и, если бы я увез ее в Англию, долг чести приковал бы меня к ней до самой смерти даже еще крепче, чем если бы она была моей женой. Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как я впервые попытался вырвать ее образ из своего сердца, и я солгал бы тебе, если бы не сознался, что чрезвычайно рад вновь обрести свободу.

Наступило долгое молчание. Наконец Джорджина сказала:

– Незачем больше говорить об этом; так мы не поможем ни им, ни себе. Я предлагаю смотреть на них отныне как на других наших бывших возлюбленных, любовь к которым давно прошла; и постараемся забыть их двойную трагедию, не будем больше никогда вспоминать о ней.

– Ей-богу, ты права! – кивнул Роджер. – Было бы лицемерием притворяться, будто сердце у одного из нас разбито. Может быть, мы… не будет слишком большой черствостью с нашей стороны, если мы разопьем еще бутылку вина, дабы скрепить наш договор и поднять тост за будущее?

Джорджина улыбнулась:

– Раз уж судьба распорядилась так, чтобы они умерли, а мы жили, мы оскорбили бы хранящих нас богов, если бы стали проливать крокодиловы слезы вместо того, чтобы возрадоваться своему избавлению. Ступай, дорогой, принеси бутылку из погреба, а я пока избавлюсь от этого чудовищно тесного корсета и позволю себе вздохнуть свободно в домашнем платье.

Десять минут спустя Роджер наливал шампанское в высокие бокалы, в то время как Джорджина уютно устроилась в уголке широкого дивана. Когда Роджер подошел к ней с бокалами и сел рядом, она спросила:

– Теперь, когда ты вновь завоевал прочное положение при мистере Питте, ты, верно, скоро снова отправишься по какому-нибудь его поручению?

– В ближайшее время вряд ли, – отвечал он и вдруг добавил с веселым волнением: – Я еще не все рассказал тебе о его доброте. Он оказал мне честь, сказав, что я заслужил право стать кавалером ордена Бани больше, чем многие из получивших его. Но невозможно получить такую награду за тайные заслуги, и потому он спросил, чего бы мне хотелось из того, что в его власти, устроить для меня. Подумав минутку, я сказал, что мне хотелось бы иметь небольшой собственный домик, если сейчас среди земельной собственности короны имеются свободные дома умеренных размеров. И вот удача – как раз недавно освободился коттедж «Соломенная крыша» в Ричмонд-парке. Он пообещал отдать его в пожизненное пользование, и мне не терпится поскорее увидеть мой новый дом.

– Ах, Роджер, как это чудесно! – воскликнула Джорджина; ее прелестное личико так и сияло от радости. – Я хорошо знаю этот дом, право, самое очаровательное местечко, какое только можно вообразить! Он не слишком велик и не потребует много денег на содержание, и в то же время там достаточно места, чтобы ты мог при желании разместить нескольких гостей. Он стоит на небольшой возвышенности, а позади него премиленький садик, вид, надо сказать, чарующий. Более древняя часть дома была когда-то охотничьим домиком Карла Первого. В саду до сих пор стоит большая беседка с соломенной крышей, где он любил бывать. Лет двадцать назад один из жильцов дома пригласил Анжелику Кауфман расписать потолок этой беседки прелестнейшими фресками.

– Как ты думаешь, в этой большой беседке можно будет устроить студию?

– Ну конечно! – Ее глаза расширились. – Разве ты собираешься заняться живописью?

Он кивнул:

– Я всегда любил картины, как ты знаешь, и, хотя мои путешествия по Италии были очень недолгими, увиденные там шедевры еще прибавили мне энтузиазма. Конечно, ничего, кроме мазни, у меня не выйдет, но все же мне хочется попробовать.

– Я приеду в Ричмонд и дам тебе первые уроки.

– Непременно, – согласился он с жаром. Затем добавил с улыбкой: – Как когда-то давала мне первые уроки в более важном деле. Я думаю, ты тогда заколдовала меня: ни одна женщина, из тех, что я встречал, не могла так, как ты, взволновать меня по своей прихоти и ни одна не давала мне после такого совершенного ощущения полнейшего довольства и радости бытия. Я много раз думал, не глупо ли, что мы не поженились.

– Нет, – мягко ответила она. – Мы уже давно все это обсудили. Если бы мы обвенчались, постоянная близость мало-помалу подточила бы то очарование, о котором ты говоришь. Брачные клятвы ничего не смогут прибавить к нашей драгоценной дружбе. Так что мы приняли мудрое решение – ты никогда не поведешь меня к алтарю. Но это не причина, чтобы моя голова продолжала покоиться на этой диванной подушке, а не на твоем плече.

Он обвил ее стан и привлек к себе.

Почти полчаса они проговорили о коттедже «Соломенная крыша» и о том, как замечательно проведут время, заново отделывая и обставляя дом. Затем Джорджина сказала:

– Но, Роджер, по правде говоря, все это – совсем не мое дело. Теперь, когда у тебя есть такое чудное жилище, пора серьезно подумать о женитьбе и о том, чтобы остепениться, наконец. Слишком долго ты имел дело с кем попало. Хотя ты и в будущем можешь позволить себе подцепить хорошенькую куколку во время поездок на континент, но все же тебе нужен дом, куда ты всегда будешь возвращаться и где тебя будет ждать покой и тихое счастье.

– Может статься, ты и права, – согласился он. – За последние два года я и сам часто думал о чем-то в этом духе.

Поерзав на месте, она прижалась к нему еще теснее со вздохом удовлетворения.

– Я невероятно рада, что ты со мной согласен, потому что у меня есть на примете как раз такая женщина, какая тебе нужна, это милая Аманда Годфри.

– Боже милостивый! – воскликнул Роджер. – Как это удивительно, что ты говоришь мне о ней. Она мне очень симпатична, и я серьезно подумывал сделать ей предложение как раз перед тем, как пришло письмо от Изабеллы и мне пришлось ехать в Испанию. Как ты думаешь, она пойдет за меня?

– Я в этом совершенно уверена. Она по-своему, рассеянно и лениво, обожает тебя, и к тому же она достаточно разумна, чтобы понимать: браки, основанные только на страсти, редко бывают прочными. Я осталась в Лондоне до твоего приезда, потому что мне было просто необходимо попытаться положить конец нашей размолвке, но я договорилась с Амандой, что мы с ней поедем в «Омуты», как только я повидаюсь с тобой после возвращения. Я пригласила Чарльза погостить, но приличия требуют, чтобы в доме была еще одна женщина, и она очень мило согласилась играть роль дуэньи. Так вот, ничто не мешает тебе присоединиться к нам, и у тебя будет идеальный случай сделать ей предложение.

Роджер покачал головой:

– Я подумаю об этом, но пока не могу обещать большего; то, другое дело еще слишком живо. Но расскажи мне про своего графа. Оправдал ли милорд Сент-Эрминс при ближайшем знакомстве твои надежды?

– Господи Боже, о да! Он настоящий мужчина, и я уверена, что тебе он очень понравится. И все же я немного сомневаюсь, стоит ли снова связывать себя. Если не считать дона Диего, который так и не смог пробудить во мне желание и потому не в счет, я всю зиму блюла целомудрие. Теперь же снова лето, соки бродят в виноградных лозах и в моей цыганской крови, нужно скорее решаться. Или замужество, или новый любовник.

– Пусть уж будет замужество. Судя по тому, что ты рассказывала мне о Сент-Эрминсе, он самый подходящий муж для тебя; тебе, как и мне, пора успокоиться и остепениться.

Она подняла к нему лицо с дразнящей улыбкой:

– Роджер, давай заключим сделку. Если ты возьмешь Аманду, я возьму графа!

Глаза Роджера блеснули.

– Пожалуй, я поймаю тебя на слове!

– Да, да, сделай это, Роджер! Не нужно больше тратить впустую ни одного дня твоей драгоценной юности. Даю тебе время до завтрашнего утра, но не более. Тогда мы ударим по рукам; а если откажешься, ты будешь гадким, неблагодарным человеком, и я вычеркну тебя из своей жизни.

– Но ведь уже утро. Сейчас, должно быть, больше двух часов. А поскольку от этого твоего тайного убежища до Арлингтон-стрит чрезвычайно далекий путь, я вынужден просить тебя приютить меня на ночь.

– Милый, глупый Роджер. – Она протянула руку и погладила его по щеке. – Будто у меня когда-нибудь может не найтись для тебя кровати. Но знаешь ли ты, что прошло уже два года и еще один месяц с тех пор, как ты целовал меня? Я имею в виду не братские, а более пылкие поцелуи.

Роджер снял руку с ее плеча и заглянул в обращенное к нему прекрасное, улыбающееся лицо, где смешались радость и лукавство. И впервые за много недель он громко рассмеялся:

– Чтоб мне пропасть, Джорджина! Ты неисправима! Понимаешь ли ты, что только что предложила мне заниматься с тобой любовью сегодня, желая при этом, чтобы завтра я женился на Аманде?

Она сделала гримаску:

– Будет время попробовать начать с чистого листа, когда ты женишься, а я выйду замуж. Ну же, сэр! Или мне придется думать, что вы лишь говорили пустые комплименты, когда полчаса назад утверждали, будто мои губы всегда таят волшебство? А если нет, то вы чрезвычайно дурно воспитаны, что заставляете леди ждать.

Два отрывка из лондонской «Дейли пост»:

«БРУК— ГОДФРИ. Семнадцатого июля 1790 г. в церкви Св. Фомы Бекета, Лимингтон, в графстве Саутгемптон, Роджер Макэлфик-Брук, единственный сын контр-адмирала и леди Мэри Брук, из Гроув-Плейс, Лимингтон, сочетался браком с Амандой Шарлоттой Годфри, единственной дочерью покойного полковника, достопочтенного Ланцелота Годфри, племянницей леди Маршем и сэра Гарри Бэррарда из Уолхемптон-Парк».

«СЕНТ-ЭРМИНС— ЭТЕРЕДЖ. Семнадцатого июля 1790 г. в церкви Святого Георгия, Ганновер-сквер, Чарльз Уильям Кларенс Фицчарльз, четвертый граф Сент-Эрминс, старший сын третьего графа, из Уайтнайтс-Парк, Нортгемптон, сочетался браком с Джорджиной Пенелопой Этередж, единственной дочерью полковника Николаса Терсби и вдовой покойного сэра Хамфри Этереджа, из «Омутов», Рипли, Суррей».