Роджер стоял, пораженный ужасом, в тоске уставившись на молодого смуглокожего ацтекского принца в расшитых одеждах, с ярким головным убором из перьев. Хитрый план, который они измыслили с Изабеллой, чтобы отправить дона Диего в Париж, обернулся против них же. Они перехитрили самих себя и теперь погибли, подорвавшись на собственной мине, или, по крайней мере, взрывной волной их разбросало в разные стороны. Более непоправимо их могла разлучить только смерть или тюрьма.

– Чего вы ждете, сударь? – Маленький индеец нетерпеливо дергал его за рукав. – Дорог каждый миг!

– Я уже сказал тебе, – пробормотал Роджер, стряхнув его руку. – Я не могу ехать в Париж.

– Не можете ехать в Париж? – в изумлении повторил Кетцаль. – Значит, вы покинете мою госпожу?

Роджер прикусил губу, потом воскликнул:

– Богу известно, что я не хочу этого! Но мне нельзя уезжать из Аранхуэса. У меня здесь есть дело, которое никто не сможет выполнить за меня.

В глазах мальчика вспыхнула ненависть.

– Дело! – выкрикнул он. – Какое дело может сравниться с моей госпожой? Я думал, вы любите ее. А вы готовы позволить этому дьяволу отравить ее, лишь бы не пожертвовать какими-то своими интересами.

Полуденное солнце обжигало их. Роджер вытащил носовой платок, вытер вспотевшее лицо, потом сказал твердо:

– Слушай, Кетцаль. Я клянусь тебе, что предан твоей госпоже не меньше тебя. Но кроме того, что называют любовью, есть еще такая вещь, которая называется долгом. Иногда они противоречат друг другу. Сейчас мой долг – оставаться здесь. А твой – как можно скорее догнать графиню и постараться защитить ее, чем сможешь, по дороге в Париж. Прошу тебя, скажи ей, что мои дела не займут много времени и когда они будут закончены, я в ту же секунду последую за нею. И что я люблю ее больше всего на свете. Ты сделаешь это для меня?

Очевидное волнение и серьезность Роджера произвели впечатление на мальчика. Он кивнул:

– Пусть будет так. Я передам ей все.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и побежал обратно, к воротам. Роджер, потрясенный до глубины души, медленно зашагал прочь. Он не прошел и пятидесяти шагов, когда карета, с которой Кетцаль дожидался его, чтобы ехать в Мадрид, вылетела из ворот и промчалась мимо Роджера галопом, окутав его клубами пыли.

Глядя, как карета исчезает вдали, Роджер терялся в хаосе мыслей. Изабелла не представляет себе всей важности порученной ему миссии, что она подумает о нем? Когда он сможет последовать за ней? Он не может заставить графа Флорида-Бланка немедленно дать ему аудиенцию. Скорее всего, он еще по крайней мере неделю не сможет выбраться из Аранхуэса. А дон Диего намерен ехать быстро. Он догонит их только на полпути к Парижу или еще дальше.

Да о чем это он думает? Даже повидавшись с графом Флорида-Бланка, он не сможет ехать в Париж. Он будет по-прежнему связан своим поручением. Мистер Питт с нетерпением ожидает известий о решении, форсировать которое и должен Роджер. Станет ли результатом мир или война, он обязан без малейшего промедления вернуться в Лондон. Потрясенный отъездом Изабеллы, он обещал последовать за нею, но, сделав это, он нарушит обещание, данное министру.

Еще он сказал Кетцалю, что любит ее больше всего на свете. Правда ли это? Если бы это была правда, он сейчас мчался бы вместе с Кетцалем в Мадрид. Грозящая ей смертельная опасность должна была бы значить для него больше, чем даже поручение мистера Питта. Но так ли это? Если бы дон Диего действительно хотел отравить ее, он, конечно, сделал бы это до отъезда, чтобы по дороге попросить руки Джорджины.

Если бы их план удался, все было бы так просто! Они подождали бы в Аранхуэсе ответа графа Флорида-Бланка, потом поехали прямо в Лондон. А теперь! Что же делать? Что можно сделать? Только надеяться и молиться, чтобы бедняжка Изабелла пережила путешествие в Париж. Тогда можно было бы предполагать, что ее страхи не имеют под собой основания. Закончив работу, он поедет в Париж, а бежать с нею оттуда можно без особого труда. Но что, если она не доедет до Парижа? Он вызовет дона Диего на дуэль и приложит все силы, чтобы убить его. Но этим не вернешь Изабеллу. Переживет ли он ее потерю? Да. Однажды она уже умерла для него, и он справился с этим, значит, справится и еще раз. Но мысль о том, что она умрет в мучениях, была невыносима.

Страх за Изабеллу, душераздирающие мысли о том, что она решит, будто он бессердечно покинул ее, дикое отчаяние не отпускали Роджера остаток дня и большую часть ночи. Но в пятницу утром он снова взял себя в руки.

Он начал видеть другую сторону дела. Судьба играла совершенно необычайную роль во всех взлетах и падениях его с Изабеллой любовной истории, и теперь слепая богиня снова встала между ними. Может быть, им все-таки не судьба быть вместе. Во время долгого пути в Париж Изабелла не сможет соблюдать такую же осторожность, как дома, и у дона Диего будет немало случаев подложить яд ей в еду. Следовательно, если она переживет путешествие, можно будет считать доказанным, что Джорджина была права и что муж Изабеллы не собирается ее убивать.

Вдруг Роджеру пришло в голову, что в этом случае он больше не будет обязан бежать с ней. Она отказалась уехать с ним из Неаполя, когда его страсть была в самом разгаре; и, хотя эта страсть уже остыла, он немедленно откликнулся, когда она позвала его на помощь. Он не виноват, что бегство не удалось. Итак, поскольку в Испанию его привела лишь грозившая ей опасность, если выяснится, что никакой опасности не было, почему он должен мчаться сломя голову в Париж и снова пытаться связать с нею свою жизнь?

Он остался глух ко всем доводам Джорджины и ее отца, убеждавших его отказаться от планов побега с Изабеллой, но теперь стал склоняться к мысли, что следовало бы серьезно прислушаться к ним. В сущности, он с самого начала понимал, что жизнь с нею в Англии вне брака будет состоять из беспрестанной борьбы с трудностями и огорчениями. Он готов был заплатить эту цену, но в последний момент судьба сжалилась над ним. Похоже, она все-таки готовит ему более счастливое будущее.

И все же, понимая, что это нелогично, он не мог избавиться от чувства вины по отношению к Изабелле. Тревога за нее по-прежнему терзала Роджера с такой силой, что, не зная другого способа освободиться от мрачных мыслей, он решил полностью сосредоточиться на работе. Поэтому с утра пораньше он отправился во дворец и навестил сеньора Эредиа.

Снова увидев его так скоро, кабальеро выразил удовольствие, но и легкое недоумение, сказав, что со времени возвращения из Толедо не имел случая обсудить дело Роджера с премьер-министром, но надеется что-нибудь сделать для него к воскресенью.

В воскресенье сеньор Эредиа был, как всегда, учтив и весьма любезен, но по-прежнему не мог назначить определенной даты аудиенции. Он намекнул, что, пока граф Флорида-Бланка занимается другими срочными делами, Роджер мог бы с пользой провести несколько дней в Мадриде, и предложил познакомить его со столицей.

Роджер вежливо отклонил это приглашение и холодно прибавил:

– Я крайне удивлен, сеньор кабальеро, что его превосходительство премьер-министр, по-видимому, не придает никакого значения тому, что премьер-министр его британского величества направил к нему своего персонального агента. Мой господин хотел разрешить проблемы между нашими странами в духе дружбы, но вот я пробыл здесь уже неделю, а ваш господин до сих пор не нашел времени выслушать меня. Если его превосходительство и впредь будет так занят, что не сможет принять меня в течение ближайших трех дней, я буду вынужден заключить, что причина – в его нежелании пойти мне навстречу. Очевидно, в этом случае мой долг немедленно вернуться в Англию и доложить об отношении его превосходительства к моей миссии.

При этих словах кабальеро изобразил большую обиду и сделал вид, будто считает поведение Роджера весьма неразумным. Но он еще раз пообещал сделать все, что сможет, и на следующий день ультиматум принес желанные плоды: Роджер получил письмо с сообщением, что премьер-министр примет его в четверг, двадцать второго апреля, в четыре часа дня.

Эредиа официально представил Роджера, склонившегося в поклоне перед пожилым человеком с приятными глазами и утомленным лицом, изборожденным морщинами. Граф Флорида-Бланка встретил гостя весьма учтиво, но принял его стоя и не пригласил присесть, напомнив тем самым Роджеру встречи короля Георга III с мистером Питтом.

Роджер вручил ему письмо, сказав, что мистер Питт удивлен тем, что не получил ответа на свое послание от двадцать шестого февраля, и продолжил:

– Правительство его британского величества стремится сохранять самые дружеские отношения с правительством его католического величества, но ваше превосходительство не может не понять, что бесцеремонные действия испанских кораблей в июле прошлого года в заливе Нутка отнюдь не способствуют поддержанию столь желательного положения дел, а так как правительство его католического величества медлит возместить причиненный Британии ущерб, мой господин имеет все основания заподозрить, что они и не намерены этого делать.

– Ну что вы, сударь! – запротестовал граф. – Это слишком далеко идущие предположения.

– Как еще можно истолковать столь длительное молчание вашего правительства, сэр? – осведомился Роджер.

– Мы ищем пути и средства, которые, как мы надеемся, помогут нам достичь удовлетворительного решения проблемы.

Роджер поклонился:

– Ваше превосходительство, я счастлив это слышать. В таком случае мой приезд, надеюсь, может оказаться полезным, так как я уполномочен сообщить вам, на каких условиях правительство его британского величества…

– Условия?! – воскликнул испанец надменно. – Прошу вас, сударь, будьте любезны взять назад столь оскорбительное выражение.

– Если вашему превосходительству угодно, назовем это основой соглашения. Первым пунктом какого бы то ни было договора между нашими странами должно стать признание Испанией того факта, что все Тихоокеанское побережье Северной Америки к северу от сорок пятой параллели и вплоть до Аляски, вкупе с землями в глубь материка к востоку, до реки Святого Лаврентия, входит в состав владений его британского величества.

Граф Флорида-Бланка в изумлении устремил на Роджера гневный взгляд:

– Да вы шутите, сударь! Это просто смешно!

– Я говорю абсолютно серьезно, ваше превосходительство, – отвечал Роджер твердо, – и мне даны указания сообщить вам, что только на этой основе правительство его британского величества станет вообще обсуждать возможность мирного урегулирования данного вопроса.

– Возможность мирного урегулирования! Что это вы такое говорите? Не хотите же вы сказать, что Британия в этом вопросе пойдет на крайние меры?

Роджер снова поклонился:

– Я не выполнил бы свой долг, если бы оставил ваше превосходительство под впечатлением, что данный вопрос есть нечто меньшее, нежели вопрос войны и мира.

Было видно невооруженным глазом, как премьер-министр Испании содрогнулся от подобной прямоты. Он угадал в посланном к нему красивом молодом человеке предвестника новой, пугающей эпохи. Он привык к дипломатам старого стиля, которые были бы вполне счастливы и довольны поразвлечься с мадридскими дамами месяц-другой, прежде чем с большой неохотой самым туманным образом намекнули бы на возможность военных действий. Помолчав немного, он сказал:

– Это чрезвычайно серьезное дело, и я должен тщательно и всесторонне обдумать его.

– На мой взгляд, сэр, – быстро ответил Роджер, – дело совсем простое. Желает или не желает правительство его величества короля Испании вести переговоры на той основе, о которой я говорил? Но если у вашего превосходительства имеются какие-то сомнения, я приду за ответом завтра, в этот же час.

Граф Флорида-Бланка с трудом сдержал гнев. Он планировал уклоняться от определенных высказываний по поводу залива Нутка, пока не узнает, можно ли рассчитывать на поддержку французов. Прошла всего неделя, как дон Диего был направлен во Францию, чтобы выяснить этот вопрос. Если только благоприятный ответ уже не отправлен – что крайне маловероятно, – должно пройти немало времени, прежде чем можно будет надеяться получить какие-то определенные известия. А этот английский щенок пытается вынудить его принять решение за несколько часов! Он попытался припугнуть своего посетителя, внезапно приняв высокомерный вид:

– Вот как, сударь! Или я вас неверно расслышал, или ваша молодость должна извинить ваше незнание дипломатических обычаев. Ответственные министры не принимают столь значительных решений за одну ночь.

– Я, сэр, – тихо, но с чувством проговорил Роджер, – всего на девять месяцев младше, чем был мой господин, когда стал министром короны. Не претендуя на такую же одаренность, я могу, по крайней мере, подражать его умению решать срочные деловые вопросы без промедления. От его имени я вынужден потребовать скорого ответа.

Испанец тут же постарался загладить свою грубость:

– Говоря о вашем возрасте, сударь, я отнюдь не пытался усомниться в ваших способностях. Но вы же не можете ожидать ответа на столь масштабные требования раньше чем через несколько недель.

Роджер увидел, что ему удалось наконец сдвинуть усталого старика премьера с мертвой точки. Он решил нанести еще один безжалостный удар:

– Ваше превосходительство, я и сам полагал, что наше дело можно будет уладить за неделю, и потому обещал своему господину, что не задержусь больше чем на десять дней. Но из-за вашей занятости другими делами я и так уже двенадцать дней околачиваюсь в Аранхуэсе безо всякого результата. Не моя вина, что теперь приходится поторопить вас. Вопрос совершенно простой и ясный. Я должен просить вас дать ответ в течение сорока восьми часов.

Десять минут спустя, шагая по дороге, ведущей из дворца, Роджер чувствовал, что не так уж плохо сыграл свою роль. Пусть испанцы делают вид, будто поражены, обижены и оскорблены его настойчивостью; на самом-то деле они просто тянут время, а все его поручение в том и состоит, чтобы как можно скорее добиться от них ответа. Он мог бы быть куда тактичнее, если бы считал, что это принесет какую-то пользу, но ему были даны совершенно определенные указания, и теперь оставалось только надеяться, что его решительность принесет желанный результат.

Не получив больше никаких известий, Роджер в воскресенье утром отправился к сеньору Эредиа за подтверждением, что Флорида-Бланка намерен снова принять его сегодня. Оказалось весьма удачным, что он это сделал, ибо кабальеро притворился, будто ничего не знает о подобной договоренности, и выразил опасение, что граф Флорида-Бланка должен будет присутствовать на королевском совете, где и проведет несколько часов после сиесты.

Роджер хладнокровно заявил, что для него безразлично, в котором часу его превосходительству будет угодно принять его, но что он уже распорядился подать ему лошадей завтра на рассвете; если до этого его не вызовут к министру, он будет знать, какой ответ отвезти в Англию.

И снова ультиматум подействовал. Эредиа, попросив разрешения удалиться на несколько минут, вскоре вернулся и сказал, что премьер-министр будет рад еще раз побеседовать с Роджером, если тот посетит его в пять часов пополудни; он сможет уделить ему полчаса до начала воскресного приема во дворце.

Как и в прошлый раз, они стояли во все время разговора, но теперь испанец встретил своего посетителя не только учтиво, но и с явным удовольствием. Роджер, все еще дитя в таких делах, принял это за хороший знак и ожидал, что, сказав несколько пустых фраз, чтобы «спасти лицо», Флорида-Бланка заявит о своей капитуляции.

Премьер-министр, казалось, перешел прямо к делу, заявив с видом искренней благожелательности:

– Сударь, теперь я уверен, что в американском вопросе Испания сможет пойти навстречу пожеланиям Британии, но, естественно, его католическое величество будет ожидать практического подтверждения того, что этот жест доброй воли оценен по достоинству.

– Я счастлив слышать это, ваше превосходительство, – улыбнулся Роджер, взволнованный до глубины души при мысли об успешном завершении своей миссии и о своем возвращении домой с территорией размером в восемь канадских колоний в кармане. – Я уверен, что мой господин охотно удовлетворит все ваши требования по торговым вопросам.

– Само собой разумеется. – Граф пожал плечами. – Ведь это – сущий пустяк. Я прикинул, какая компенсация может считаться равноценной той уступке, на которую пошел бы в этом случае его католическое величество. Есть только одна равноценная уступка, но она наконец устранит последний повод для разногласий между нашими странами. Я, разумеется, имею в виду Гибралтар.

Роджер побелел. Он понял, что испанец намеренно выставил его дураком, да так, как никогда бы не решился поступить с человеком хоть немного постарше. Он пришел в дикую ярость. Сузив глаза, он сказал с тихой издевкой:

– Меня изумляет, что человек, занимающий столь высокое положение, как ваше превосходительство, так плохо знает историю.

Граф вспыхнул:

– Сударь! Я не понимаю…

– Тогда я скажу яснее. Десять лет назад моя родина была ослаблена тремя годами изматывающих усилий подавить бунт в своих американских колониях да, кроме того, целый год сражалась с Францией не на жизнь, а на смерть. Испания тогда угрожала присоединиться к врагам Британии, но предложила откупиться ценой Гибралтара. Его британское величество отказался уступить его тогда, так что же заставило ваше превосходительство предположить, что он сделает это теперь?

– Сударь, вы даете неверное толкование этим событиям. Испания уже давно считает, что имеет права на Гибралтар, и в том случае, о котором вы говорили, напомнила об этом. Но его католическое величество в любом случае вступил бы в войну, поскольку к этому его обязывал долг чести.

– Вы имеете в виду его обязательства по Семейному договору, не так ли, сэр?

Флорида-Бланка кивнул и отвел глаза. Разговор пошел совсем не так, как он предполагал. Меньше всего ему хотелось обсуждать сейчас Семейный договор, но Роджер немедленно воспользовался достигнутым преимуществом:

– Могу ли я спросить ваше превосходительство, действует ли еще Семейный договор?

– Безусловно, сударь. Дружественное взаимопонимание между Испанией и Францией уже несколько поколений играет кардинальную роль во внешней политике Испании.

Роджер заговорил более дружелюбным тоном:

– Благодарю за откровенность, ваше превосходительство. Более того, я прошу меня извинить за то, что отнимаю у вас время из праздного любопытства к делам, которые меня совершенно не касаются. – Помолчав, он негромко прибавил: – Итак, я получил заверение вашего превосходительства, что его католическое величество готов признать упомянутые мною североамериканские земли владениями его британского величества.

– Я говорил о некоторых условиях, сударь.

– Я не могу поверить, чтобы ваше превосходительство всерьез упомянули о Гибралтаре.

– В таком случае вы ошибаетесь, сударь. Такова цена за отказ его испанского величества от его суверенных владений в северной части Тихого океана.

Роджер понял, что разговор зашел в тупик, и ощутил горькое разочарование. Ему показалось, что если испанец занял такую жесткую позицию и требует невозможного, значит, он уверен, что Франция окажет им помощь. Если так, чем скорее Британия объявит Испании войну, тем лучше. Но все же, возможно, это был блеф, и, если повести себя порешительнее, еще можно будет добиться согласия дать Британии то, что она просит, дабы избежать войны. Поэтому он сказал:

– По этому требованию отдать вам Гибралтар в обмен на дикие, бесплодные берега, где права Испании далеко не безусловны, я начинаю опасаться, что вашему превосходительству угодно шутить со мной. Но может быть, это извинительно, так как по молодости лет и по своей неопытности я не сумел создать у вас должного впечатления о том, что за мной стоит. Я хотел бы напомнить вам, что за привезенным мной посланием стоит несгибаемая воля величайшей державы мира и дружба с…

– Величайшей державы! – воскликнул граф надменно. – Вы забываете, сударь, что говорите с испанцем! И что задолго до того, как ваша страна…

Роджер прервал его нетерпеливым жестом:

– Я говорю о настоящем времени. Моя родина – единственная страна на памяти ныне живущего поколения, которая вступила в сражение со всем миром и вышла из этой битвы непокоренной. Дружественные отношения с моей родиной позволят Испании сохранить за собой Южную Америку, вступив же в войну с Британией, вы рискуете потерять все. Прошу вас, ваше превосходительство, позвольте мне отвезти моему господину хорошие новости: что вы готовы к мирному урегулированию спорного вопроса на той основе, которую я имел честь вам изложить.

Граф упрямо покачал головой:

– Это невозможно, я должен еще раз все обдумать.

– Сколько времени нужно вашему превосходительству? Не для того, позвольте уточнить, чтобы пригласить меня для новых обсуждений, а для того, чтобы дать определенный ответ.

– Сколько времени вы мне дадите?

Роджер знал, что, если назвать достаточно продолжительный срок, испанцы воспользуются этим во вред Англии. Если граф готов уступить, ничто не мешает ему сделать это в самом скором времени, создав лишь видимость раздумья, чтобы «спасти лицо». Исходя из этого, Роджер ответил твердо:

– Еще сорока восьми часов должно быть вполне достаточно вашему превосходительству для решения такого простого вопроса, дольше я не могу задерживаться.

Флорида-Бланка понимал, что положительное обещание поддержки может получить из Парижа разве что за сорок восемь дней. Какой смысл водить за нос этого решительного молодого человека ради жалких двух дней? Он пожал плечами:

– В таком случае я могу только предложить вам возвратиться к мистеру Питту и сказать ему, что мы продолжаем самым тщательным образом обдумывать эту проблему.

Роджер поклонился, повернулся и пошел к двери. Перед тем как перешагнуть порог, он уронил на пол одну из своих перчаток оленьей кожи. Это была его последняя карта: либо премьер-министр сделает вид, что счел это случайностью, и пришлет ему перчатку с предложением все-таки еще раз побеседовать на следующий день, либо примет ее в знак того, что мистер Питт намерен воевать всерьез.

Уходя из дворца, Роджер совсем приуныл при мысли, что провалил свою миссию. Может быть, действуя чересчур поспешно, он слишком уязвил гордость испанца? Но, припомнив во всех подробностях два разговора с графом Флорида-Бланка, он пришел к выводу, что не совершил никакой ошибки. С тех пор как мистер Питт поручил ему это задание, Роджер часто думал о том, как повел себя двадцать лет назад при схожих обстоятельствах давний его друг на дипломатической службе, лорд Мальмсбери.

В то время он звался мистер Джеймс Харрис и был одним из самых младших сотрудников британского посольства в Мадриде. Жарким летом 1770 года он временно остался поверенным в делах. Ему стало известно, что испанцы тайно снарядили в Буэнос-Айресе экспедицию на Фолклендские острова и захватили их, изгнав британских колонистов. Он под свою ответственность немедленно отправился к премьер-министру Испании и пригрозил войной, если испанцы не освободят Фолклендские острова и не возместят ущерб от этого ничем не спровоцированного нападения. Испанцы тогда проглотили свою гордость и удовлетворили все его требования еще прежде, чем в игру вступили верхи из Уайтхолла. Роджер был уверен, что говорил не более решительно, чем ныне знаменитый дипломат в то далекое время. Просто ему не повезло: то ли испанцы не сомневались, что Франция их поддержит, то ли они могли себе позволить игнорировать его вызов и при этом все-таки выиграть немного времени, прежде чем сжечь свои корабли.

И все же было необычайно досадно, что он потерпел поражение в первой же доверенной ему дипломатической миссии. К тому же Роджер понимал, что на карту поставлено нечто куда более важное, нежели его личный престиж: ведь если он не сможет привезти домой удовлетворительный ответ, это будет означать, что война почти неизбежна.

В ту ночь он долго не ложился спать, надеясь, вопреки всему, что Флорида-Бланка все же вернет его перчатку с приглашением побеседовать еще раз. Но никто не принес от него письма, и Роджер понемногу начал задумываться о предстоящем ему тоскливом, чудовищно некомфортабельном путешествии через Испанию и Португалию.

И тут его осенило. Чтобы союз между двумя странами был полноценным, недостаточно простого клочка бумаги. Для его вступления в силу необходимо, чтобы обе страны активно сотрудничали друг с другом. В данном случае Испания, видимо, была готова воевать, но Франция пока еще не подтвердила своего согласия принять в этом участие. Если ему удастся каким-то образом помешать Франции выполнить условия Семейного договора, его миссия в конце концов окажется успешной.

У Роджера все еще была при себе записка мистера Питта. Он очень хорошо знал, что эта верительная грамота была предназначена исключительно для Испанского двора, но в бумаге не был указан конкретный адресат. Там говорилось просто: «Мистер Роджер Брук знает мое мнение по делу о заливе Нутка, и я поручил ему вести переговоры по этому вопросу». И подпись британского премьер-министра. Этот документ можно было использовать в Париже не хуже, чем в Аранхуэсе. Роджер знал в Париже одного человека, который, как он полагал, прислушается к нему после предъявления такого письма. Человек этот все еще пользуется влиянием и может предотвратить войну, если добьется, чтобы Франция отказалась оказать вооруженную помощь Испании.

Чтобы выиграть в скорости, Роджер решился вынести все ужасы испанских постоялых дворов и путешествовать верхом, а не в карете. На следующее утро он чуть свет позаботился о лошадях и переводчике. На всякий случай он дал графу Флорида-Бланка время до окончания сиесты, но перчатку ему так и не возвратили.

Двадцать шестого апреля, в четыре часа пополудни, со слабой надеждой, что он все-таки еще может успеть сохранить мир в Европе, Роджер выехал в Париж.