Прикрываясь веером, Изабелла полуобернулась к Роджеру, но, увидев, с каким изумлением он воззрился на Джорджину, воскликнула:

– Почему ты смотришь так удивленно? Разве ты с нею знаком?

– Ну да, – ответил Роджер, понизив голос. – Она моя самая дорогая… мой самый старый друг.

– Мадонна миа! – Изабелла провела кончиком языка по внезапно пересохшим губам. – Роже! Неужели и тебя она заманила в свои сети? Ты так говоришь…

– Нет, нет! Я только хочу сказать, что мы знаем друг друга с детства. Она… она мне как сестра.

Изабелла сдвинула густые темные брови:

– Сестра! Только ли сестра? Ты можешь мне поклясться, что она никогда не была для тебя чем-то большим?

– Тс-с, – шепнул Роджер. – Умоляю тебя, держи себя в руках. На нас смотрят. В одном я могу тебя уверить: ты совершенно неправильно представляешь себе ее характер. Она – добрейшее создание. Она никому не стала бы намеренно причинять вред.

– Но она согласна, чтобы меня отравили, лишь бы выйти замуж за одно из самых больших состояний и один из самых высоких титулов в Испании.

Роджер обернулся и взглянул прямо в глаза Изабелле. Его голос внезапно стал жестким:

– У тебя есть хотя бы тень доказательства, что леди Этередж знает о жестоком намерении, в котором ты обвиняешь мужа?

– Нет, – пролепетала Изабелла. – Нет. Но ходят слухи, что года два назад она сама убила своего мужа и за это ее едва не повесили.

– Она его действительно убила, но это был несчастный случай. Я сам присутствовал при этом и знаю все в подробностях. Ее невиновность была доказана на суде. – Он заговорил мягче. – Теперь я понимаю, почему ты стала думать о ней так плохо, но я тебе клянусь, что ты несправедлива к ней. И еще я умоляю тебя: поверь, вся моя любовь принадлежит тебе, и теперь, когда я здесь, я скорее умру, чем допущу, чтобы тебя обидели.

В эту минуту Джорджина заметила Роджера. Извинившись перед окружившими ее джентльменами, она радостно замахала ему веером, затем взяла отца под руку, и они вместе стали пробираться к нему сквозь толпу. После того как женщины обменялись реверансами, Роджер поцеловал руку Джорджине и сердечно потряс руку полковника Терсби.

Они были весьма удивлены, встретив его в Испании, и Роджер объяснил свое присутствие, сказав, что его просили провести переговоры с испанским правительством по некоторым торговым вопросам. Затем он узнал, каким образом они оказались при Мадридском дворе. Они собирались провести два месяца в Неаполе, но там познакомились с четой Сидония-и-Улоа, и дон Диего уговорил их погостить несколько недель у него в Испании перед возвращением на родину.

Дон Диего как раз снова присоединился к ним. Было заметно, что он с трудом скрывает свое неудовольствие по поводу того, что Джорджина так оживленно беседует по-английски с Роджером. Очевидно, граф опасался найти в нем возможного соперника. Он не сводил своих черных глаз с ее лица, а Изабелла погрузилась в зловещее молчание. Но Джорджина, казалось, не замечала напряженной атмосферы и продолжала весело болтать, пока церемониймейстер не призвал всех к тишине.

Когда двор выстроился, чтобы воздать почести суверенам, рядом с Роджером появился мистер Мерри, и несколько минут спустя король Карлос и королева Мария Луиза вступили в парадный зал. Когда они приблизились, великий канцлер обратил внимание их величеств на двоих англичан, а после того, как они поклонились, король сказал Роджеру по-французски:

– Добро пожаловать ко двору, господин Брук. Вы уже бывали в Испании?

– Нет, ваше величество, – отвечал Роджер. – Я довольно много путешествовал, но впервые имею удовольствие посетить ваши владения.

– Какие страны вы видели, сударь?

– Францию, Голландию, Данию, Швецию, Россию и Италию, сир, но в прошлом году больше всего времени провел в Париже.

Королева Мария Луиза пристально разглядывала Роджера своими маленькими черными глазками. Она показалась ему неописуемо безобразной. У нее был громадный рот, а фальшивые зубы так и лязгали, когда она обратилась к Роджеру:

– Сударь, вы были свидетелем тех достойных сожаления событий, что потрясли самые основания французского трона?

Он поклонился:

– Я был в Версале, ваше величество, и в ночь взятия Бастилии, и в день нападения черни на дворец. Мадам Мария Антуанетта много месяцев оказывала честь числить меня среди своих джентльменов, потому я и оказался во дворце во время этих ужасных происшествий.

Королева обернулась к красивому рослому парню в роскошном мундире, который вместе с другими членами королевской свиты стоял у нее за спиной:

– Нам было бы интересно услышать из первых рук об этих чудовищных действиях французского народа. Будьте любезны завтра вечером привести к нам господина Брука.

Роджер снова поклонился; королева двинулась дальше, и тут ее взгляд упал на Изабеллу.

– Графиня, – сказала она милостиво, – вы, кажется, несколько лет состояли на службе у Мадам Марии Антуанетты? Без сомнения, вам тоже будет интересно услышать известия о вашей бывшей госпоже. Вы с мужем можете прийти к нам завтра вечером вместе с мистером Бруком.

Прием продолжался около получаса, и за это время у Роджера больше не было возможности поговорить наедине с Изабеллой или с Джорджиной, но ему удалось перемолвиться словечком с полковником Терсби, как раз когда король и королева выходили из зала.

– Сэр, – проговорил он, понизив голос. – Оказывается, дело, по которому я приехал в Испанию, близко касается Джорджины, и мне нужно как можно скорее встретиться с нею наедине. Прошу вас, помогите мне, если можете.

– Ничто вам не мешает прийти ко мне в любое время дня или ночи, – отвечал полковник со своей обычной спокойной улыбкой. – Мы гостим у графа Сидония-и-Улоа и его жены, но, так как графиня была в деревне, где разрешилась от бремени, и приехала в Аранхуэс всего три дня назад, дон Диего не мог принимать Джорджину у себя в доме в отсутствие жены и потому поместил нас в павильоне в саду, где нам очень удобно. Это слева от въездной дорожки, вы не заблудитесь. Если дело у вас срочное, приходите через часок после того, как здесь все разойдутся, но я не советую приходить раньше. Вы, может быть, заметили, что наш хозяин весьма увлечен Джорджи-ной, и будет крайне неудачно, если у него сложится впечатление, что вы наносите ей полночные визиты.

Роджер едва успел поблагодарить его, как из толпы возник тот красивый молодой человек в роскошном мундире. Как и догадывался Роджер, это был Мануэль Годой, фаворит королевы. Он представился и спросил Роджера, где тот остановился, затем попросил явиться в его апартаменты во дворце на следующий вечер, в семь часов.

Кроме элегантной фигуры и красивого лица, Годой обладал необычайно привлекательным голосом, хотя по-французски говорил с сильным акцентом. У него были очень приятные манеры, он вел себя очень непосредственно, что так редко встречается у испанцев. Роджеру он сразу понравился.

В одном из соседних салонов струнный оркестр заиграл какую-то не очень выразительную мелодию, а в другом была устроена буфетная, где подали угощение. Гости разделились на небольшие группы и еще около часа обменивались любезностями и сплетнями. Дон Диего вцепился в Джорджину, как пиявка, но Изабелла ни на минуту не оставалась одна, так что Роджеру пришлось ограничиться общей беседой, присоединившись к тем людям, от которых она никак не могла освободиться.

Около девяти гости начали расходиться, и вскоре Изабелла, Джорджина, дон Диего и полковник Терсби удалились все вместе. Роджер формально попросил разрешения нанести им визит и получил вежливый ответ, что они надеются часто видеть его у себя, пока он живет в Аранхуэсе. Воспользовавшись удобным случаем, Роджер выяснил, где находится дом Сидония-и-Улоа. Затем он также удалился вместе с мистером Мерри, и они вернулись в посольскую виллу.

Едва приехав туда, Роджер объявил, что в такой ясный вечер намерен немного прогуляться. Мистер Мерри, стремясь во всем угождать Роджеру, предложил пойти вместе с ним, но он отговорился тем, что ему необходимо обдумать кое-какие вопросы, и отправился в путь, снова направляясь в сторону дворца. Во всяком случае, последние его слова были правдой, он все еще пытался разобраться в удивительной ситуации, в которой только что оказался; но ему все равно нужно было как-то убить время, прежде чем можно будет нанести визит Джорджине, так что он всячески сдерживал шаг, стремясь прийти не раньше назначенного времени.

Было сразу несколько вещей, которые он не мог понять. Как могла его милая, веселая Джорджина полюбить этого нудного, надутого, самодовольного испанца? Если она и влюбилась в него, почему, понимая, что ей невозможно выйти замуж за дона Диего, она отказывает ему в своих милостях, ведь эта безнравственная крошка с шестнадцати лет позволяла себе заводить одного любовника за другим? А если бы даже он был свободен и мог на ней жениться, зачем бы она, и без того богатая и знатная, лишила себя вольной, беспечной жизни, какую вела в Лондоне и Вене, и поселилась в скучной Испании, где все подчинено правилам этикета?

Но две вещи Роджер знал наверняка: Джоджина ни в коем случае не стала бы участвовать в заговоре с целью убийства Изабеллы и наверняка не откажется помочь им бежать. Теперь он уже начал сомневаться, что заговор действительно существует. Если бы английская сирена, околдовавшая дона Диего, оказалась черствой охотницей за состояниями, как он ожидал, у него бы не было таких сомнений, но, так как речь шла о Джорджине, эта история начинала казаться куда менее правдоподобной. Роджер вспомнил, что существование заговора подтверждалось только рассказом маленького Кетцаля.

Вслед за тем ему пришла в голову новая мысль. Будет ли Изабелла настаивать на том, чтобы взять с собой Марию и Кетцаля? Если да, бежать будет практически невозможно. Выезжая из Лондона, Роджер весьма смутно представлял себе план бегства с Изабеллой, но был вполне уверен, что сумеет все устроить примерно так, как обычно делаются подобные дела во Франции и в Англии. В этих, да и в большинстве других стран ничто не мешало бы им уехать в наемной карете с хорошо оплаченными слугами, заранее приготовив подставы из свежих лошадей. Но он не учел специфических трудностей, с какими сталкиваются путешественники в Испании.

В кареты здесь запрягали мулов, а состояние дорог было настолько ужасающим, что, путешествуя с женщиной и багажом, невозможно было передвигаться со сколько-нибудь приличной скоростью. К тому же Мадрид находился в самом центре страны, в четырехстах милях от ближайшего порта. Так что, если они поедут в экипаже и дон Диего погонится за ними, у них почти не будет надежды добраться до побережья прежде, чем их настигнут. По дороге в Мадрид Роджер полностью пересмотрел свои планы и решил, что должен убедить Изабеллу уехать с ним верхом; но он не учел, что такой маленький мальчик, как Кетцаль, не сможет выдержать столь долгой скачки быстрым аллюром.

Он безуспешно ломал голову над этой проблемой, пока не решил, что уже можно идти с визитом. Он заранее приметил длинную, обсаженную деревьями аллею, в конце которой, как ему сказали, был расположен дом Сидония-и-Улоа, и теперь свернул туда. Дойдя до двух высоких колонн с каменными орлами наверху, он обнаружил, что железные ворота, укрепленные на этих колоннах, закрыты на засов. Сторожки привратника здесь не было; вдоль дорожки росли кусты и кактусы, через которые сбоку смутно виднелись огни, показывая, что там находится дом. Проскользнув внутрь, он осторожно пошел по дорожке, и слева от нее, ярдах в ста от входа, кусты расступились, уступая место пальмовой рощице, посреди которой стоял павильон.

Это было небольшое одноэтажное здание в мавританском стиле, с миниатюрным мощеным двориком и фонтаном, являвшее в слабом свете луны как раз такую романтическую картину, какая непременно должна была понравиться впечатлительной Джорджине. Подойдя к низенькой двери, Роджер постучал, и почти немедленно дверь отворил его старый приятель Том, лакей полковника Терсби, сказав, что ему было велено ожидать прихода Роджера. Они дружески поздоровались, и Том провел Роджера в мило обставленную комнату, окна которой, забранные изящными решетками с причудливым узором, выходили во дворик с фонтаном. В комнате не было европейской мебели, только лари, низенькие табуреточки, вазы и медные предметы восточной работы. Джорджина в очаровательном неглиже грациозно откинулась на подушки на низком диване.

– Роджер, как же это чудесно! – воскликнула она, когда он с улыбкой подошел к ней.

Он наклонился поцеловать ее руку, и она обняла его обнаженной рукой за шею и, притянув к себе, расцеловала в обе щеки. Снова отпустив Роджера, она быстро заговорила:

– Больше года мы с тобой не встречались, и я тебе скажу, ты стал еще красивее, чем раньше. Я бы за пару булавок променяла на тебя своего испанца и снова соблазнила бы, даже если ты успел за это время обзавестись женой. Но ты должен все-все мне рассказать.

Усевшись рядом с нею, Роджер покачал головой:

– Нет, я пока еще не женился. Сомнительно, что мне когда-нибудь удастся жениться на своей избраннице. Но мы с ней связаны воедино, и как раз об этом я хочу поговорить с тобой; для того и пришел.

Джорджина сделала гримаску:

– Фи, сэр! Как не стыдно! Когда папа говорил, что ты собираешься прийти, он подмигнул мне и сказал, что слишком хорошо нас знает, чтобы надеяться пересидеть тебя. Неужели ты хочешь сказать, что он, бедненький, совершенно напрасно улегся спать в такую рань?

Зная, что она говорит не всерьез, Роджер усмехнулся в ответ:

– Если бы завтра я мог умереть, я был бы горд и счастлив, что в последний день своей жизни держал тебя в своих объятиях; ведь ты стала такой красавицей, что просто дух захватывает. Но так как это невозможно, а у меня в последнее время завелась совесть по части подобных дел, умоляю тебя, избавь меня от ужасного искушения.

– Так у тебя завелась совесть? – Она насмешливо улыбнулась Роджеру. – Бедняжечка! Но я уверена, что это пройдет. Но, честно говоря, сейчас я понимаю тебя лучше, чем если бы ты сказал мне это год назад; ведь у меня теперь тоже есть совесть. Или, может быть, скажем, что пока мне угодно хранить целомудрие? В Вене, в Будапеште, на Рейне! Ах, Боже ты мой! Даже мой аппетит к подобным забавам несколько притупился, и нынешней зимой я решила, наконец, стать недотрогой. Я открыла совершенно новое удовольствие: просыпаешься утром в своей постели и не надо решать, кому я позволю или не позволю опрокинуть меня туда следующей ночью. Может быть, это говорит о том, что я старею.

Роджер расхохотался, откинув голову назад:

– Стареешь! Да тебе еще нет двадцати четырех, а такого лица и такой фигуры не бывало со времен Елены Троянской. Дело просто в том, радость моя, что ты взрослеешь. Нет, серьезно: должно быть, ты вступила в новую фазу своей жизни и потому так непреклонно отказываешь дону Диего в своих милостях.

Она нахмурилась:

– И правда. Но каким образом, сэр, вы так хорошо осведомлены о моих личных делах?

– А-а! У меня свои шпионы. Но я пришел к тебе с мольбой: скажи, есть у тебя какой-то интерес к этому испанскому гранду, кроме как водить его за нос для собственного развлечения?

Лицо Джорджины стало задумчивым, потом она вздохнула:

– От тебя, мой милый Роджер, я никогда бы не стала скрывать правду. Я очень и очень увлечена им. Он такой серьезный; может, это и не редкость, но ни один из людей этого типа не интересовал меня настолько, чтобы познакомиться с ним поближе. Но, признаюсь, едва ли до этого бы дошло, если бы вначале меня не привлекла его внешность. Я могла бы часами любоваться на его профиль. Он совершеннее любой камеи, вырезанной древним мастером.

– Значит ли это, – спросил Роджер с некоторым беспокойством, – что, если бы он был свободен и предложил тебе свою руку, ты могла бы согласиться?

– Могла бы. Я его очень уважаю, и это была бы приятная перемена после бедного Хамфри, на которого я не могла смотреть без презрения. Замок, куда мы с папой ездили с ним на несколько дней, когда у графини родился ребенок и по этому поводу устроили праздник, – этот замок ужасен. Там холодно, как в погребе, и сквозняки, как в амбаре; но было бы забавно привести его в жилой вид и попробовать, как я буду смотреться на таком фоне. Но, думаю, мы приезжали бы туда не чаще, чем раз в несколько лет, потому что я ни за что не брошу «Омуты», и тот, за кого я выйду замуж, должен будет прежде дать согласие позволять мне жить там, куда меня потянет в данный момент.

Роджер спросил, отводя глаза:

– Ты иногда делишься этими мечтами с графом?

– Иногда, – пробормотала она, потом рассмеялась. – Это весьма эффективная панацея, если нужно его отвлечь, когда он начинает докучать мне, требуя настойчивее обычного, чтобы я позволила ему лечь со мною.

– Ты совсем не думаешь о его несчастной жене?

Большие глаза Джорджины широко раскрылись.

– О его жене! А почему это я должна о ней думать? У меня много недостатков, но ты-то уж должен бы знать, что я никогда не стану разрушать счастливый брак. Но этот – самый холодной союз между двумя знатными домами, какой только можно вообразить. Ни у него, ни у нее ни разу не учащался пульс с того самого дня, как они впервые увидели друг друга.

– Это я знаю. Но, поощряя дона Диего, ты можешь навлечь на нее ужасную беду.

– Какая чепуха, дорогой! Неужели ты думаешь, что она все еще питает какие-то возвышенные мечты на его счет и я препятствую их осуществлению? В таком случае, прошу тебя, оставь такие мысли. Может, она и тихоня, и ханжа, с этой ее длинной физиономией. Но все же она хитрая кошечка, которая сумела утешиться по крайней мере с одним любовником.

Роджер быстро подавил невольный порыв категорически отрицать такое обвинение против Изабеллы и, стараясь как мог совладать со своим голосом, сказал:

– Какие у тебя причины для подобного предположения?

– Мой бедный дон Диего ничего не знает, – защебетала Джорджина с внезапным веселым блеском в глазах, – но нынешней зимой над ним все еще смеялся весь Неаполь. Говорят, там осенью один приезжий англичанин не устоял перед прелестями графини, а в это самое время дон Диего обратил свой взор на подружку известного игрока по имени Сара Гудар, но она запросила слишком высокую цену. Богатый английский милорд заплатил этой потаскушке, чтобы она развлекла дона Диего, а он тем временем мог бы на просторе насладиться его женой.

Глаза Роджера тоже зажглись лукавством, когда он пробормотал, встретившись взглядом с Джорджиной:

– Так, значит, красотка Сара все рассказала своим сплетникам! Ну а я могу показать тебе оборотную сторону медали. В прошлом ноябре в Неаполе был я. Рассказывают, в общем, верно, только я уговорил мадам Гудар участвовать в этом предприятии безо всякой платы; но я был тот самый англичанин.

Веселье Джорджины разом угасло.

– Роджер! – воскликнула она. – Не хочешь же ты сказать… не может быть, чтобы ты был влюблен в графиню! Невозможно поверить, чтобы этот унылый мешок костей с черными бровями и была та красавица испанка, о которой ты писал мне прошлым летом. Прошу тебя, скорее скажи, что ты не о ней хотел говорить со мной сегодня!

– Именно о ней; и, по-моему, ты к ней очень несправедлива, – натянуто ответил Роджер. – Если уж мы взялись критиковать вкусы друг друга, я откровенно скажу: меня изумляет, что ты отдала свое сердце этому дубоголовому болвану. Да, хуже того, – возможному убийце.

– Роджер! Что ты такое говоришь? Я, правда, была не права, что так пренебрежительно отозвалась о внешности твоей дамы; но ты, должно быть, помешался, если выдвигаешь такие обвинения против благородного джентльмена.

Выудив из внутреннего кармана письмо Изабеллы, полученное в Лондоне, Роджер протянул его Джорджине:

– Прошу тебя, прочти это. Именно по этой причине прежде всего я приехал в Испанию.

Джорджина внимательно прочитала письмо, затем сказала:

– Из этого письма я поняла, что ты просил ее бежать с тобой, когда вы были в Неаполе, и что она отказалась, потому что носила ребенка дона Диего. Это делает ей честь, но мне кажется, позже она пожалела о своем решении и…

– Продолжай, – сказал он.

– Ты не обидишься на то, что я скажу?

– Нет. Ты хорошо знаешь, что я никогда не обижусь всерьез на твои откровенные слова.

– Так вот, мне кажется, она пожалела о своем решении, но боялась, что за четыре месяца твой пыл мог остыть, придумала эту смехотворную историю с ядом как верное средство вернуть тебя, взывая к твоим рыцарским чувствам.

Роджер кивнул:

– Может быть, ты и права. А может быть, маленький Кетцаль неправильно понял что-то из того, что говорила ему его приятельница-колдунья. Возможно даже, что мальчик солгал, потому что, как мне известно, он очень невзлюбил дона Диего; но, насколько я его знаю, это маловероятно. Признаюсь, обнаружив, что ты – та самая англичанка, я и сам стал сомневаться. Но скажи мне вот что: ты когда-нибудь давала повод дону Диего полагать, что вышла бы за него замуж, если бы он был свободен?

– Никогда. Хотя он мог неправильно истолковать некоторые мои замечания о моем собственном будущем. Тебе давно известно мое честолюбие и как я девочкой поклялась, что стану герцогиней прежде, чем волосы мои станут седыми. После смерти Хамфри прошло уже два года, и в последнее время я чувствую, что не прочь снова выйти замуж. На этот раз мой муж должен быть по крайней мере графом и достаточно перспективным, чтобы я могла надеяться поднять его еще выше при помощи моих могущественных политических связей. Диего, естественно, недоволен, что, будучи вдовой, я не соглашаюсь исполнить его желание. Чтобы как-то обуздать его, я рассказала ему о своих честолюбивых замыслах и поклялась, что не лягу больше ни с одним мужчиной, пока снова не окажусь на брачном ложе. Возможно, на этом можно было бы построить такую историю, но я все-таки не могу в это поверить.

– У меня теперь тоже появились сомнения. Но ради Изабеллы я должен действовать так, как если бы считал, что она права, и принять все меры, чтобы ее страхи не осуществились.

– Так ты решительно чувствуешь себя обязанным бежать с нею?

– При всем, что нас связывает, я твердо решился.

– Ах, Роджер! Я хорошо знаю, на какие безумные поступки иногда толкает нас любовь. Но нет ли у тебя другого выхода? Подумай, милый! У этих католиков не бывает развода, а я очень сомневаюсь, чтобы ей удалось аннулировать свой брак. Она могла бежать с тобой из Неаполя и позже скрыть рождение ребенка. Но раз она родила его здесь, она не сможет утверждать, будто брака не было. Подумай о своем будущем. Такой человек, как ты, может подняться до любых высот; но что ожидает тебя, если ты будешь на всю жизнь прикован к женщине, на которой ты не женат?

– Я знаю это и примирился с судьбой. Нам придется жить очень скромно, может быть под чужим именем. Но мы любим друг друга и будем счастливы.

Джорджина вздохнула:

– Хотелось бы так думать. Но страсть – еще не все, даже если кроме нее есть согласие умов. У нее своего рода книжный ум, в ней нет ни капли юмора. А я так хорошо тебя знаю, Роджер, милый. Через год ты будешь отчаянно несчастен с женщиной, которая не сможет посмеяться вместе с тобой над разными глупостями, какие так смешат веселеньких дурочек вроде меня.

Вдруг Роджеру вспомнилась Аманда Годфри. Она тоже «веселенькая дурочка», которая всегда найдет, над чем посмеяться. Потом он вдруг понял, что подумал о ней из-за сказанных Джорджиной слов: «книжный ум». Аманда употребила это выражение, когда описывала ему свою кузину, которую ей не за что было любить. Помолчав, он ответил:

– Хотя я могу быть пристрастен в том, что касается Изабеллы, но, по-моему, ты к ней несправедлива. То, что она исключительно образованна для женщины, не может быть недостатком. Я согласен, она серьезна по натуре, но у нее есть чувство чести и очень приятный характер.

– Может быть, ты и прав. – Роскошные кольца на пальцах Джорджины засверкали, когда она беспомощно развела руками. – Я почти не знаю ее и потому не могу судить.

Роджер удивился:

– Но, как я понял, вы все вместе ехали из Неаполя и в пути должны были провести почти месяц в тесной компании?

– Тут ты ошибаешься. Мы с папой познакомились с ними в Неаполе, и дон Диего сразу стал ухаживать за мной. Разумеется, я встречала в обществе графиню, но общалась с ней не больше, чем с любой другой женой при подобных обстоятельствах. Когда дон Диего пригласил нас погостить у них в Испании, она формально присоединила и свое приглашение, но мы поехали разными путями. Папе хотелось посетить Гибралтар, так что мы приехали сюда с юга, тогда как они ехали более короткой дорогой, через Валенсию, и добрались до Мадрида на две недели раньше нас. Когда мы приехали, графиня уже удалилась в деревню, и дон Диего устроил нас в этом очаровательном павильоне, так что мы увидели ее снова только тогда, когда поехали с ним на праздник по случаю рождения наследника. Но расскажи же мне, Роджер, как начался ваш роман.

– Это случилось ровно год назад, в Фонтенбло… – начал он, а когда рассказ был окончен, они продолжали говорить о том о сем, в основном о событиях прошедшего года, и расстались только в три часа утра.

Уходил Роджер уже в полной уверенности, что, хотя Джорджина отнюдь не собиралась посвятить свое будущее дону Диего, все же она питала к нему более глубокие чувства, чем было ей свойственно. Ведь хотя ей очень хотелось вернуться домой, в «Омуты», из-за дона Диего она задержалась в Испании дольше, чем намеревалась, и все откладывала дату своего возвращения, не желая порывать с ним. Решительной Джорджине было несвойственно менять свои планы из-за любовных дел.

Джорджина, в свою очередь, была убеждена, что Роджер охвачен великой страстью к Изабелле и ничто не может заставить его отказаться от бегства с нею. Сожалея об этом из опасений за будущность Роджера, она по дружбе согласилась сделать все возможное, чтобы помочь ему, а возможностей у нее было немало. Первое же препятствие состояло в том, что Роджеру было весьма трудно встретиться с Изабеллой наедине для обсуждения плана побега. Джорджина согласилась привести ее на следующий день в павильон во время сиесты, чтобы влюбленные могли провести послеполуденное время вместе.

Поэтому Роджер под палящими лучами солнца снова приехал в мавританский домик и, к своему восторгу, застал там Изабеллу уже одну, в мощеном дворике.

Они обнялись с прежним пылом и несколько минут были не в состоянии вести связную беседу. Когда наконец они немного отдышались и сели на диван, который прошлой ночью почтила своим присутствием Джорджина, Изабелла сказала:

– Позволь мне сразу же признаться, что я ошибалась в леди Этередж. Теперь я убеждена, что у нее никогда не было никакого злого умысла, а сегодня утром она говорила со мной так мило, что милее и быть не может. Она откровенно призналась, что питает сердечную склонность к дону Диего, и сказала, что, поскольку я люблю тебя, она считает, ей незачем расставаться с доном Диего, пока она не надумает вернуться в Англию. Но она обещала помочь нам всем и позаботиться о том, чтобы сегодня нас здесь никто не побеспокоил до самого вечера.

– Я знал, что на нее можно положиться, – улыбнулся Роджер. – И сказать не могу, как я рад, что теперь ты поняла, какое она милое, доброе создание.

Изабелла кивнула:

– Прежде у меня не было случая понять это, ведь сегодня утром мы впервые остались вдвоем больше чем на несколько минут. Но хотя она невиновна и уверяет, что я ошибаюсь, я все-таки уверена, что мой муж собирается разделаться со мной ради нее.

– Милая, у тебя появились какие-то новые доказательства?

– Никаких, если не считать взглядов, полных смертельной ненависти, которые он на меня бросает, когда думает, что я не смотрю на него. Но Кетцаль рассказывал об этом так недвусмысленно. Сейчас он около павильона, сторожит на случай, если бы дону Диего пришло в голову нанести визит леди Этередж, хотя в такой час это маловероятно. Я позову мальчика, и ты сможешь сам расспросить его, если хочешь.

– Мне достаточно твоих слов. Я увезу тебя, как только закончу все приготовления. Но что нам делать до тех пор? Я рассчитывал, если понадобится, спрятать тебя в Мадриде, пока мы не сможем ехать, но Аранхуэс слишком мал, здесь не скроешься, а твой муж поднимет тревогу, как только ты исчезнешь из дому. Сможешь ли ты уберечься еще несколько дней?

– Полагаю, да. Я установила для себя строжайшую диету. Не думаю, что мрачные мысли дона Диего воплотятся в действие, пока леди Этередж не подтолкнет его к отчаянным поступкам, объявив о своем намерении вернуться домой.

– И все же я не перестану тревожиться за тебя, пока мы не тронемся в путь. Но как только мы окажемся в Англии, клянусь тебе, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастлива.

– У нас будет далеко не легкая жизниь, – прошептала она. – Диего – добрый католик, он имеет большое влияние на Церковь, так что, надеюсь, рано или поздно ему удастся расторгнуть брак. Но теперь, когда я родила ему ребенка, простейший способ аннулировать брак для него исключается.

– Не будем думать об этом. Самое главное – чтобы ты как можно скорее оказалась вне опасности. Скажи мне, по-твоему, необходимо взять с собой Кетцаля и Марию?

– Конечно, я бы этого хотела. Но все в твоих руках, любовь моя. Тебе решать, позволишь ли ты взять их.

– Мне бы очень не хотелось разлучать вас. Плохо уже и то, что тебе придется оставить свое дитя.

Она покачала головой:

– У меня еще не успела возникнуть материнская любовь к бедному малышу, он ведь появился на свет так недавно. Я не чувствую к нему настоящей нежности, потому что он – сын дона Диего, а не твой. Мои отец и мать приехали в замок к его рождению. Я знаю, моя мать будет преданно ухаживать за ним, если только Диего не пожелает, чтобы ребенка воспитывала одна из его сестер, а они обе очень добрые женщины.

– Это все-таки утешение, – согласился Роджер. – Будет трудно взять с собой Марию и Кетцаля, потому что нам предстоит долгий путь по скверным дорогам, пока мы не доберемся до какого-нибудь порта, и это меня беспокоит. Наше с тобой исчезновение невозможно будет скрыть дольше чем на несколько часов, а в таком маленьком городке, как Аранхуэс, очень скоро все узнают о случившемся. Нужна ли ты дону Диего или нет, он наверняка будет считать, что здесь задета его честь и что он обязательно должен пуститься в погоню. Боюсь, нас непременно настигнут, если только мы не уедем налегке, на самых быстрых лошадях.

– Любимый мой, ты совершенно прав. Сердце говорило мне, что ты приедешь за мной, и я думала об этом с тех самых пор, как отправила письмо.

– Так у тебя есть план? – спросил Роджер с интересом.

– Да. Нужно устроить так, чтобы моего мужа услали куда-нибудь по делу, и, как только он покинет Аранхуэс, для нас путь будет свободен.

– Отличная идея, но можешь ли ты ее осуществить? Как я понял, ты здесь всего четыре дня и едва ли у тебя есть знакомые при дворе.

– Я пробыла здесь две недели перед тем, как отправилась в замок рожать, и за это время у меня появился по крайней мере один могущественный друг. Я специально постаралась получше познакомиться с фаворитом королевы Мануэлем Годоем.

– Мне говорили, что он не принимает участия в делах государства и что всеми делами такого рода по-прежнему занимается граф Флорида-Бланка.

– В основном это верно, но все может измениться. – Изабелла наклонилась вперед, пристально глядя на Роджера. – Вот как обстоят сейчас дела. Шестнадцать лет назад Флорида-Бланка вытеснил моего отца с поста премьер-министра и возглавлял совет Карлоса Третьего до самой смерти покойного короля; но с тех пор, как началось новое царствование, положение его стало не таким прочным. Мой отец все долгое время, пока был послом в Париже, и после своей отставки возглавлял мощную оппозицию. А теперь они с Годоем заключили тайный союз с целью сместить графа Флорида-Бланка. – Она продолжала, изогнув губы в тонкой улыбке: – Я подумываю послать его во Францию. Их величества уже некоторое время планируют отправить туда специального посланника для консультации с Людовиком Шестнадцатым. Как члены его рода они, естественно, обеспокоены ослаблением его власти и стремятся сделать все, чтобы вдохнуть новые силы во французскую монархию. Флорида-Бланка утверждает, что наш посол, Фернануньес, уже и так делает все возможное. Но королева предпочла бы послать к нему в подкрепление одного из наших знатнейших дворян. Это поручение предлагали моему отцу, но он твердо намерен остаться здесь, чтобы воспользоваться малейшей оплошностью графа Флорида-Бланка. Но отец и Годой хотят, чтобы тот, кого отправят в Париж, был предан их интересам, а Диего как раз подходит по всем статьям. Я говорила о нем отцу. Он дал согласие, и три дня назад я предложила эту идею Мануэлю Го-дою. Он нашел ее великолепной и теперь настраивает королеву в пользу нашего плана.

Роджер посмотрел на нее с некоторой опаской:

– Но если они дадут это поручение дону Диего, разве ты, как его жена, не должна будешь сопровождать его?

– При обычных обстоятельствах так бы и было, но не теперь. Я совсем недавно родила и должна заботиться о младенце, это послужит отличным предлогом, чтобы мне остаться дома, по крайней мере на несколько недель. Я скажу, что присоединюсь к нему позже.

– А как смотрит на все это дон Диего?

– Он еще ничего не знает. Я просила Годоя пока молчать. Я сказала, что, если решение будет благоприятным, я хочу сама рассказать ему, потому что это большая честь и такая новость будет приятным сюрпризом. На самом же деле я не хотела, чтобы он узнал о наших планах прежде, чем королева примет решение, потому что боялась, как бы он не стал противиться, не желая расставаться с леди Этередж.

– По-твоему, получив назначение, он уедет без возражений?

– Если таков будет приказ короля, ему и в голову не придет оспаривать его. Испанский идальго не может даже помыслить отказаться выполнить поручение его величества. – При этих словах Изабелла улыбнулась довольно зловещей улыбкой, но тут же добавила уже менее уверенно: – Впрочем, пока еще ни на что нельзя рассчитывать. Все зависит от того, удастся ли Годою убедить ее величество, что Диего годится для этой задачи.

– Хотел бы я как-нибудь поспособствовать этому замечательному предприятию, – проговорил Роджер, задумчиво улыбаясь. – Сегодня вечером тебе, мне и дону Диего предстоит аудиенция у их величеств, когда я буду рассказывать о том, что пережил во Франции. Вполне возможно, что при этом зайдет речь и об отправке специального посланника в Париж.

Темные глаза Изабеллы засверкали.

– Ты прав. Вовремя сказанное слово – как раз то, что нужно, чтобы склонить королеву к решению. Если бы ты мог как-нибудь упомянуть в своем рассказе, с каким уважением король Людовик и Мадам Мария Антуанетта относятся к графу д’Аранде и с какой симпатией говорят о нем и обо мне! Заклинаю тебя твоей любовью ко мне, если представится такая возможность, не пренебрегай ею.

– Напротив, я ею воспользуюсь, – поспешил уверить ее Роджер. – Я просто восхищен тем, как ты, любимая, все это продумала и так искусно подготовила почву. Если бы твой хитрый план удался, мы были бы избавлены от многих треволнений. Примерно в середине мая ты могла бы объявить, что ребенок уже достаточно окреп и ты можешь последовать за своим мужем. Ты отправилась бы в путь с Марией, Кетцалем и полной каретой багажа. Я уехал бы за несколько дней до этого в другом направлении, чтобы никто из родичей дона Диего не мог заподозрить, что мой отъезд как-то связан с твоим. Потом мы с тобой встретились бы в заранее назначенном месте, добрались бы до Лиссабона и благополучно сели на корабль, прежде чем кто-нибудь догадается о нашем исчезновении. О, какое было бы счастье, если бы все устроилось так легко и просто!

Они дружно вздохнули, предвкушая столь удачное разрешение всех своих затруднений, и снова устремились друг другу в объятия.

Они все еще не могли разомкнуть объятий, когда, почти три часа спустя, в дверь тихонько постучали. Они не заметили, как пролетело время. Пришла Джорджина, предупредить, чтобы они больше не мешкали.

Когда через несколько минут она присоединилась к ним, Изабелла горячо поблагодарила ее за возможность свидания, и только тут Роджер узнал, как трудно было бы им осуществить свою интригу без Джорджины. Как выяснилось, поскольку Изабелле еще не было тридцати лет, хотя она и была замужем, испанский этикет требовал, чтобы у нее была дуэнья, и ей не позволялось выходить за ворота иначе как в сопровождении этого дракона.

Прежде чем уйти, Изабелла сказала Роджеру, что предложила мужу пригласить его сегодня к обеду, чтобы после втроем отправиться во дворец, так что в посольской вилле его должно ждать приглашение. Когда она ушла, Роджер и Джорджина сели поговорить, а через несколько минут к ним присоединился полковник Терсби.

У Джорджины не было секретов от любящего, снисходительного отца, и, зная, что и Роджеру нечего скрывать – по крайней мере, по части любовных дел, – она утром рассказала полковнику о задуманном побеге, чем весьма его опечалила. Он был Роджеру почти как второй отец и потому постарался отговорить его от союза, который наверняка погубит его будущее. Но за три часа, проведенных с Изабеллой, к Роджеру вернулись почти все прежние чувства к ней, а за три недели после получения ее письма он уже стал считать бесспорным фактом, что его жизнь теперь навеки связана с ее жизнью, чего бы это ему ни стоило.

В пять часов, одетый для придворного приема, Роджер явился в дом Сидония-и-Улоа, где обнаружил общество, состоящее только из хозяина и хозяйки, Джорджины, полковника Терсби и дуэньи Изабеллы. Дон Диего принял Роджера весьма учтиво, а тот старательно избегал малейшей фамильярности с Джорджиной, чтобы не возбуждать ревность графа. Более того, зная, что испанцы не позволяют своим женам даже танцевать менуэт с посторонним мужчиной, не испросив на то позволения, Роджер держался с Изабеллой в высшей степени церемонно и не заговаривал с нею, если только она сама не обращалась к нему с каким-нибудь вопросом.

Даже Джорджина в этой ледяной атмосфере вела себя необычно скованно, и обед прошел бы очень скучно, если бы не полковник Терсби. Он не подавал виду, что знает о бурных подводных течениях, скрывающихся за сдержанностью четверых из пяти его сотрапезников. С изяществом и непринужденностью светского человека, который полжизни провел в высшем обществе европейских столиц, он говорил на самые разнообразные темы, вовлекая в разговор то одного, то другого.

После обеда, когда все встали из-за стола, Джорджина спросила дона Диего, как продвигается его портрет. Он ответил, что Гойя, придворный художник, кажется, довольно способный малый и, вероятно, добьется неплохого сходства, но об этом пусть она судит сама. Он не пригласил никого больше смотреть картину, и, когда Джорджина взяла его под руку, Изабелла, тактично давая понять, что не намерена сопровождать их, обратила внимание Роджера на великолепную картину работы Веласкеса, висевшую над камином в столовой.

Краешком глаза Роджер заметил выражение лица дуэньи. Забавно было видеть, как она бросает возмущенные взгляды сначала в спину Джорджине, а потом в направлении Изабеллы. Очевидно, она была глубоко шокирована как бесстыдством гостьи, решившейся удалиться вдвоем с хозяином дома, так и неприличным поведением своей госпожи, лишившей гостью защиты. Он видел так ясно, словно череп старушки был сделан из стекла, ее взволнованные мысли о том, что, едва дон Диего окажется за дверями с Джорджиной, он тут же набросится на нее. Хорошо зная свою Джорджину, он не сомневался, что дону Диего достанется разве что несколько поцелуев, если только она не пожелает позволить ему нечто большее; но Роджер возблагодарил свою звезду за то, что ему не приходится жить в такой стране, как Испания, где мужчина и женщина не могут пройти вдвоем по коридору, чтобы их не заподозрили в самых безнравственных поступках.

Минут через десять беглецы уже вернулись в гостиную, и Роджер с удивлением увидел, что, в то время как Джорджина казалась совершенно спокойной, дон Диего не мог скрыть следов сильного волнения. Его красивое лицо стало совершенно серым, так что на нем гротескно выделялся нос, напоминающий клинок, а большие темные глаза увлажнились, словно в любую минуту по его бледным щекам могли покатиться слезы. Он был в таком состоянии, что не мог говорить, и только кивнул в ответ на напоминание полковника Терсби, что пора отправляться во дворец. Впрочем, Джорджина дала ему время взять себя в руки, оживленно расхваливая творение сеньора Гойи.

Когда дон Диего немного пришел в себя, он, Изабелла и Роджер пожелали остальным доброй ночи и спустились к ожидавшей их карете. Всю недолгую поездку до дворца дон Диего просидел в мрачном молчании, а Изабелла недоумевала, пытаясь понять, что это нашло на ее мужа; но Роджер только радовался, видя его внезапное глубокое уныние. Он был уверен, что это вызвано уловкой, которую они придумали с Джорджиной после ухода Изабеллы, и теперь молился, чтобы вторая половина задуманного им плана прошла с таким же успехом.

Приехав во дворец, они вначале отправились в апартаменты Мануэля Годоя. Молодой царедворец принял их с обычными церемонными комплиментами, затем провел через несколько сводчатых коридоров в приемный зал. Эта была квадратная комната, выкрашенная в белый и золотой цвета и увешанная гобеленами со сценами из жизни Иоанна Крестителя, но обставленная очень скудно. Здесь не было диванов, ларей или столиков с закусками у стен; только в центре стояли два высоких кресла с прямыми спинками, а перед ними – скамеечки для ног да против них полукругом были расставлены с дюжину низеньких, обитых тканью скамеечек. В креслах восседали король Карлос и королева Мария Луиза, за ними стояли соответственно двое придворных и две дамы, а на ближайших к ним скамеечках сидели двое королевских детей.

После церемонии приветствия супруги Сидония-и-Улоа, достаточно знатные, чтобы удостоиться «табурета», как называли здесь скамеечки, сели на две из них, но Роджеру не предложили сесть, и во все время аудиенции он оставался стоять так же, как и Мануэль Годой, который, хотя ему было суждено впоследствии стать отцом и дедом королей и королев, пока считался человеком слишком низкого звания, чтобы давать отдых ногам в присутствии суверенов.

Роджеру это разделение людей в зависимости от знатности рождения не показалось странным. Ему несколько раз случалось получить разрешение сидеть во время неофициальной беседы с коронованными особами, но Испанский двор славился строгим этикетом, да и в Англии подобные различия все еще соблюдались. Он вспомнил, как однажды в Холвуд-Хаус мистер Питт упомянул о том, что во время официальных встреч король Георг II всегда принимал его стоя, потому что монарх был слишком учтив, чтобы сидеть, пока его премьер-министр стоит, но все же не решался предложить министру, происходившему из простого сословия, присесть. Был даже один случай, когда, несмотря на то, что король в то время был серьезно болен, они вдвоем четыре часа подряд обсуждали различные вопросы и все это время стояли по разные стороны стола.

Король Карлос, с жирным лицом и крючковатым носом, начал разговор по-французски – так как Роджер знал по-испански всего несколько слов – вопросом о здоровье своих кузена и кузины, их величеств короля и королевы Франции. Роджер ответил, что, когда он в последний раз их видел, два месяца тому назад, они были очень обеспокоены, но в остальном находились в добром здравии. Он добавил, что король Людовик стал практически пленником в Тюильри и очень страдает без охоты, но занимается физическими упражнениями, орудуя слесарными инструментами, а также посвящает много времени другому своему хобби – изготовлению часов.

Затем беседой завладела королева Мария Луиза и целых полтора часа забрасывала Роджера десятками вопросов.

Среди прочего она спросила, встречался ли он с испанским послом, так что ему представилась возможность, не слишком преуменьшая достоинства графа Фернануньеса, рассказать, что при Французском дворе все еще высоко ценят графа д’Аранду и его семью. Но большинство вопросов касались новых полномочий, присвоенных Национальным собранием, и происходивших во Франции вспышек насилия.

Король и королева Испании были неописуемо потрясены рассказом Роджера о нападении на Версаль и о последовавших за этим событиях. Хотя они получили из различных источников множество письменных донесений об этих происшествиях, но еще не слышали рассказа очевидца и не представляли себе, каким унижениям подверглось королевское семейство Франции.

Когда королева уже не могла больше придумать ни одного вопроса, она обратила свои глазки-бусинки на короля и что-то сказала ему по-испански.

До этой минуты дон Диего, видимо занятый своими мрачными мыслями, почти не обращал внимания на происходящее, но Роджер увидел, что при словах королевы он вздрогнул.

Помолчав немного, туповатый король кивнул и ответил все еще по-французски:

– Да, обязательно нужно отправить туда специального посланника, хотя бы для того, чтобы выразить наше сочувствие. Он мог бы в то же самое время поторопить их с тем, другим делом.

Неожиданно дон Диего вскочил на ноги, преклонил колено перед королем и королевой и с бешеной скоростью начал что-то говорить по-испански.

Роджер глянул на Изабеллу: ее лицо пылало, глаза взволнованно блестели. Он посмотрел на Годоя: красиво очерченные губы фаворита изогнулись в довольной улыбке. Тогда Роджер понял, что задуманный сегодня днем ими с Джорджиной план действует.

В мольбах дона Диего он уловил слово «Неаполи», затем несколько раз повторенное «д’Аранда», и легко мог представить в общих чертах, что говорил граф: «Поскольку я жил в Неаполе с самого начала царствования вашего величества, у меня пока не было возможности послужить вам. Умоляю вас позволить мне проявить свою преданность в качестве вашего посланника в Париже, где я, будучи зятем графа д’Аранды, смогу использовать тот престиж, который там все еще имеет его имя».

Королева что-то сказала королю; тяжеловесный монарх кивнул; дон Диего с восторженным воплем вскочил на ноги и стал целовать руки королю и королеве; Изабелла присоединилась к его изъявлениям благодарности, бросившись к ногам королевы, которая ласково потрепала ее по голове. Двое инфантов, Годой и придворные господа и дамы издавали радостные восклицания и поздравляли дона Диего.

Эта сценка открыла Роджеру, что и испанцы иногда бурно выражают свои чувства; но скоро все кончилось, и, стыдясь столь несдержанного поведения, они вновь приняли церемонный вид и в таком духе завершили аудиенцию. Только Годой по-прежнему не сдерживал ликования и, проводив посетителей из приемного зала, настоял, чтобы перед возвращением домой они выпили с ним бокал вина за успех доверенной графу миссии.

В его апартаментах им подали прекрасной старой малаги. Был провозглашен тост, а когда все выпили, красивый фаворит любезно попросил у Роджера позволения несколько минут поговорить с доном Диего по-испански. Роджер охотно дал согласие, так как при этом у него появилась возможность предложить руку Изабелле и увести ее в дальний конец комнаты, якобы полюбоваться великолепной коллекцией шпаг для боя быков, развешанных на стене.

Пока они стояли, разглядывая прекрасный орнамент на клинках голубой толедской стали, она прошептала прерывающимся голосом:

– Какая удивительная удача, любимый! Я не могла и надеяться, что он сам попросит об этом назначении. Но я не могу представить, почему он хочет ехать в Париж.

– А я могу, – шепнул в ответ Роджер. – Этим мы обязаны леди Этередж. Она намеревалась еще побыть здесь, а собравшись наконец с силами, чтобы расстаться с ним, вернулась бы в Англию. Но ради меня она согласилась вместо этого сказать ему, что по пути домой собирается провести какое-то время в Париже и что она решила выехать на следующей неделе. Она сказала ему об этом после обеда, и потому он был в таком волнении, а все последующее было результатом ее слов.

Изабелла крепко сжала его локоть:

– О Роже, какой блестящий ход ты придумал! И как я благодарна ей!

– Но мы очень рискуем, – серьезно предостерег ее Роджер. – Пока у дона Диего было время, он мог откладывать свое ужасное решение и не покушаться на твою жизнь. Но предстоящий отъезд заставит его ускорить события. Он должен будет либо отказаться от своих страшных мыслей и уехать в Париж все еще несвободным, либо попытаться при помощи яда обрести свободу до отъезда. Ты могла бы все-таки ускользнуть сегодня ночью, а я бы встретил тебя и проводил в какое-нибудь потайное место; в противном же случае, прошу тебя, не ослабляй бдительность ни на мгновение.

Она слегка побледнела, но ее тихий голос был тверд:

– Ты прав. Только теперь опасность приблизилась ко мне вплотную. Но уехать из дому раньше времени – значит лишиться всех преимуществ, которые мы завоевали. Ссылаясь на здоровье, я буду пить только воду и придерживаться еще более строгой диеты.

Несколько минут спустя они уже были в карете, на обратном пути к посольской вилле, где Роджер должен был сойти. Не успели они проехать и пятидесяти ярдов, как дон Диего сказал жене:

– Сеньор Годой сообщил мне, что эта миссия обсуждалась уже некоторое время, так что ее величество желает, чтобы я ехал безотлагательно. Мы выезжаем на той неделе, так что вам стоит начать завтра же готовиться к отъезду.

Роджер был восхищен тем, что Изабелле удалось ответить ровным голосом:

– Если таково ваше желание, я могу только повиноваться. Но подумали ли вы о ребенке? Ему еще нет и месяца, и мы не можем в столь нежном возрасте подвергать его всем превратностям подобного путешествия. Я должна сама ухаживать за ним еще по крайней мере месяц. Может быть, лучше я останусь с ним до середины мая, а потом последую за вами в Париж?

На какое-то мгновение дон Диего умолк. Роджер и Изабелла едва осмеливались дышать. Для них теперь все зависело от его решения, и оба знали, что, если муж ответит ей отказом, она не сможет ослушаться.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дон Диего сказал:

– Полагаю, вы правы, сударыня. Вам лучше остаться здесь, с нашим сыном, еще на месяц или около того.

Выйдя из экипажа возле виллы, Роджер выждал полчаса, чтобы быть уверенным, что путь свободен, и пошел к Джорджине и полковнику в их мавританский павильон.

Когда он рассказал, что план сработал идеально, они оба выразили свою радость, но Джорджина была далеко не в обычном для нее хорошем расположении духа.

– Черт бы тебя взял, Роджер! – воскликнула она вскоре. – Париж – последнее место на земле, куда я хотела бы поехать теперь, когда там все в руках этих гнусных революционеров. А из-за тебя мне придется туда тащиться.

– Я тем сильнее благодарен, потому что знаю, как тебе этого не хочется, – мягко сказал он. – Но ты несколько раз говорила, что пока не расположена порывать с доном Диего, а теперь ты сможешь путешествовать вместе с ним по направлению к дому и пробыть в Париже сколько пожелаешь.

– Но теперь весна, и я хочу в «Омуты», – буркнула она, надув губы.

Роджер улыбнулся:

– Ты вечно гоняешься за двумя зайцами; но ты же не можешь вернуться в «Омуты» и в то же время сохранить своего дона Диего. Вчера ты говорила мне, что предпочитаешь еще остаться здесь, чем отказаться от него.

– Действительно, говорила. Проклятый, он меня чем-то приворожил. Но я думаю, что к концу месяца как-нибудь избавлюсь от этого наваждения. Ты же знаешь, я всегда плыву по течению, пока какой-нибудь случай не заставит меня внезапно принять решение. Пока мы с папой были здесь, мы могли в любой момент уехать и через Лиссабон за месяц добраться до дому. А теперь нам понадобится намного больше времени, чтобы доехать в Париж. Мне еще повезет, если я увижу «Омуты» до конца июня.

– Ну, ну, дорогая, – спокойно сказал полковник Терсби. – Непохоже на тебя ворчать из-за того, что ты изменила планы своих развлечений, чтобы помочь в беде такому старому другу, как Роджер.

– Верно, – сказала она, неожиданно улыбнувшись. – Боюсь, я веду себя как ребенок. Роджер, милый, пожалуйста, прости меня.

– Мне нечего прощать. – Он взял ее руку и поцеловал. – Я невыразимо благодарен тебе за все, что ты для меня сделала и еще сделаешь.

Они договорились, что Джорджина опять устроит так, чтобы Изабелла пришла на следующий день в павильон. Затем Роджер распрощался.

Занимаясь последние тридцать часов своими личными делами, он ни в коей мере не упускал из виду проблемы мистера Питта. На другой день, по утреннему холодку, он отправился во дворец и посетил кабальеро Эредиа.

Испанец выразил вежливое удивление при втором его визите по прошествии всего лишь двух дней, но Роджер еще раз подчеркнул, что дело, по которому он прибыл в Испанию, очень срочное, и спросил, когда можно будет получить аудиенцию у графа Флорида-Бланка.

– Боюсь, сударь, вы не учли, что внимания премьер-министра требует множество срочных дел, – добродушно ответил кабальеро. – А в настоящий момент его превосходительство как раз особенно занят. Не сомневаюсь, он найдет время принять вас в ближайшие дни, в крайнем случае на той неделе. Может быть, пока что вы позволите мне показать вам нашу прекрасную Испанию? Вы уже побывали в Толедо?

Роджеру пришлось признаться, что еще не успел. Хотя ему страшно не хотелось уезжать из Аранхуэса хотя бы на одну ночь, но, когда дипломат предложил свозить его туда, он никак не мог отказаться. Они договорились, что кабальеро заедет за ним на следующее утро в карете, в среду они переночуют в Толедо и утром в четверг вернутся назад.

Возвращаясь домой по тенистым улицам, Роджер решил, что, хотя учтивость требует принять это первое приглашение, совсем не обязательно позволять Эредиа и дальше тянуть время при помощи подобных экскурсий. Прежде чем уйти, он еще раз настойчиво повторил свою просьбу как можно скорее устроить ему аудиенцию у премьер-министра. Если до конца недели этого не произойдет, он начнет каждый день торопить сеньора Эредиа и превратит его жизнь в сущий кошмар.

От Роджера не ускользнули слова короля Карлоса: «Он мог бы в то же самое время поторопить их с тем, другим делом», – сказанные по поводу отправки посланника к королю и королеве Франции с выражениями соболезнования. Он был уверен, что «то, другое дело» состояло в том, чтобы добиться от французов твердого обещания выполнять Семейный договор Бурбонов, если Испания начнет с Англией войну из-за залива Нутка. Он понимал, что приезд персонального представителя мистера Питта должен был немало взволновать Испанский двор, хотя они и не подавали виду. Роджер догадывался, что именно поэтому дона Диего так спешно отправляют во Францию, предупредив об отъезде всего за неделю и не оставив ему времени толком собраться.

Встретившись днем с Изабеллой, Роджер получил от нее сильно взволновавшее его подтверждение этих предположений. В одиннадцать часов утра ее мужу принесли приказ явиться вечером за указаниями к графу Флорида-Бланка. Далее в записке говорилось, что дон Диего должен быть готов выехать из Аранхуэса не позднее утра четверга, а основная часть багажа должна следовать за ним, так как ему надлежит мчаться в Париж, не теряя ни минуты.

Роджер не сомневался, что вся эта не свойственная испанцам спешка была непосредственным результатом его визита к Эредиа часа за два до того, как дон Диего получил приказ; эта мысль привела его в восторг. В сущности, Роджер, как и Джорджина, далеко не был убежден, что муж Изабеллы когда-либо намеревался отравить ее, но одна лишь такая возможность заставляла его беспрестанно тревожиться. Если дон Диего должен раньше отправиться в путь, значит, у него останется меньше чем два дня, чтобы совершить злодейство.

На три блаженных часа они заставили себя забыть об опасности. Расстались они, страшно взволнованные мыслью, что, хотя из-за поездки Роджера в Толедо им придется как-то пережить ужасную среду, к полудню четверга дон Диего уже уедет. Им больше не понадобится Джорджина, чтобы прикрывать их встречи. Роджеру будет достаточно проскользнуть в ворота, и они смогут почти безо всякого риска встречаться в павильоне, и, когда это случится в следующий раз, через каких-нибудь сорок восемь часов, Изабелла уже будет в безопасности.

Мистер Мерри, устроив Роджера на вилле, вернулся накануне в Мадрид, сославшись на обязанности консула, требующие его присутствия в столице, так что в тот вечер Роджер обедал в одиночестве. После еды он никак не мог прогнать мысли о яде и очень скверно провел четыре часа, пока не стемнело настолько, чтобы он мог вернуться в мавританский павильон, не рискуя столкнуться с доном Диего.

Он нашел Джорджину в гораздо лучшем настроении. Рано утром к ней пришел дон Диего, с восторгом рассказал, что его посылают в Париж, и умолял ее и ее отца ехать вместе с ним. Через несколько часов после этого он сообщил им, что уезжает рано утром в четверг, и просил предоставить ему все заботы о каретах, провизии и походной кухне. Ее нежелание ехать в Париж заметно уменьшилось, когда выяснилось, что можно будет отправиться в путь намного раньше, чем ожидалось, и что дон Диего намеревается путешествовать с такой скоростью, чтобы добраться туда за месяц. Теперь она могла поспеть в «Омуты» еще до конца мая.

Получалось, что они уедут прежде, чем Роджер вернется из Толедо, так что сегодня ему представлялась последняя возможность рассказать им о своих планах. Полковник Терсби с обычной для него добротой предложил Роджеру, когда они с Изабеллой доберутся до Лондона, поселиться в его доме на Бедфорд-сквер, пока не будет найдено постоянного жилья, а Джорджина сказала, что «Омуты» всегда будут в их распоряжении. Но вдруг, когда Роджер уже собирался уходить, она встала прямо перед ним со словами:

– И все-таки я не могу поверить в коварные замыслы с ядом. Скажи мне, Роджер, ты можешь дать слово, что, если бы не известие об этом, случись у тебя раньше возможность возобновить роман с графиней, ты бы так же стремился бежать с нею, как только она разрешится от бремени?

Роджер никогда в жизни не лгал Джорджине, не смог солгать и теперь.

– Нет, – тихо ответил он. – Боюсь, я не могу поклясться в этом. Уехав из Неаполя, я решил, что эта глава моей книги жизни закрыта. Но я очень привязан к Изабелле и верю, что мы будем счастливы. Как бы то ни было, теперь затронута моя честь, и ничто не заставит меня отступить.

Джорджине больше нечего было сказать, и она отпустила его. Но как только он скрылся за дверью, она разрыдалась при мысли о том, какие трудности он готовит себе на будущее, а ее мудрый, любящий отец не знал, что сказать ей в утешение, когда она всхлипывала снова и снова:

– Это трагедия, просто трагедия! Я отдала бы десять лет жизни, только бы этого не случилось.

Роджер плохо спал, тревожась за Изабеллу. Когда кабальеро Эредиа заехал за ним в восемь часов, он отправился в путь, так и не узнав, использовал ли дон Диего свою последнюю ночь в Аранхуэсе для попытки убийства.

День был погожий, поездка оказалась очень приятной, потому что дорога все тридцать миль, которые им предстояло проехать, шла вдоль берега Тахо, а изгибы реки разнообразили довольно плоский ландшафт. Если бы Роджер так не беспокоился за Изабеллу, один только вид на древнюю испанскую столицу вознаградил бы его за эту поездку. Город был расположен на крутой гранитной скале, подножие которой с трех сторон омывала река, а башни, бастионы и шпили, поднимаясь все выше и выше в синее небо, производили впечатление сказочности.

После сиесты они посетили собор и среди его сокровищ увидели образ Святой Девы, увешанный жемчугами и драгоценностями на многие миллионы дублонов, который в праздничные дни носили по улицам; но Роджера больше заинтересовали странные картины Эль-Греко, зеленоватые, с искаженными пропорциями, висевшие в часовнях церквей поменьше. Его очаровала и необычайная тишина, царившая в этом большом городе, потому что мощенные булыжником улочки со старинными зданиями в мавританском стиле были такими крутыми и узкими, что по ним не могла проехать повозка. Вечером они побывали в крепости-дворце Алькасар, губернатор которой угостил их обедом и устроил на ночь.

В четверг утром они спозаранку отправились в обратный путь и вернулись в Аранхуэс к полудню. При обычных обстоятельствах Роджер был бы в восторге от экскурсии, и он, как мог, благодарил Эредиа, но постарался отделаться от него при первой возможности и поспешил к дому Си-дония-и-Улоа.

Раньше, приходя в павильон, он никого не встречал поблизости в час сиесты, а если бы это случилось, он мог сказать, что пришел навестить своего соотечественника, полковника Терсби. Теперь у него уже не было такого оправдания, и он немного беспокоился, будет ли ему по-прежнему везти. Но эта тревога меркла рядом с мучительным нетерпением убедиться, что Изабелла невредима и благополучно пережила последние два дня перед отъездом своего мужа из Аранхуэса.

Торопливо шагая по аллее, он увидел у ворот Кетцаля. Его охватили ужасные предчувствия. Изабелла ли поручила мальчику караулить у ворот, чтобы предупредить Роджера, что в поместье кто-то есть, или же он сам, зная, что она ожидала своего возлюбленного, пришел сообщить какие-то ужасные новости?

В следующий миг Кетцаль заметил Роджера и побежал к нему навстречу. Роджер не виделся с ним ни в Неаполе, ни в Аранхуэсе, так что с их последней встречи прошло более десяти месяцев. Мальчик заметно вырос и, по-видимому, многому научился: не добежав до Роджера ярдов двадцати, он заговорил по-французски, хотя и с сильным акцетом, но его вполне можно было понять.

– Господин шевалье! Карета ждет. Мы должны забрать ваши вещи и скорее ехать в Мадрид.

– В Мадрид! – как эхо, откликнулся Роджер. – Почему, во имя Неба?

– Они там поужинают и отдохнут перед тем, как двинутся дальше. Если мы поедем сразу же, сможем к вечеру догнать их. Госпожа говорила, вы можете сказать им, что вам вдруг пришло в голову добраться до Парижа вместе с вашими английскими друзьями.

– Что за чертовщину ты болтаешь? – закричал Роджер. – Я не собираюсь ехать в Париж. Я не мог бы, если бы даже хотел, потому что у меня здесь важные дела. Скажи мне сейчас же…

– Но вы должны! Должны! – перебил его мальчик. – Разве вы приехали в Испанию не затем, чтобы спасти мою госпожу?

– Да, конечно!

– Тогда как вы можете позволить другим делам задерживать вас?

Черные глаза Кетцаля гневно засверкали. Роджер, все еще не понимая, что скрывается за его взволнованными речами, нетерпеливо воскликнул:

– Смерть Христова! Говори толком. Твоя госпожа жива и здорова?

– Разве иначе я был бы здесь?

– Благодарение Господу! Так веди меня к ней.

– Разве не об этом я умоляю вас? Карета ждет.

– Что! Ты хочешь сказать, она уехала в Мадрид?

– Разве я не сказал вам об этом, сударь?

– Нет, не сказал! Но почему? Зачем она поехала? Она решила проводить их до столицы?

– Все из-за королевы, сударь. Вчера ее величество узнала, что моя госпожа решила остаться здесь с ребенком. Она очень рассердилась. Она сказала, что имя Сидония-и-Улоа в Париже не значит ничего, а имя д’Аранда – все. Что не дон Диего, а моя госпожа была подругой Мадам Марии Антуанетты и потому сможет уговорить ее дать свою поддержку Испании. Вчера вечером пришел строгий приказ королевы, и потому моя госпожа все еще с тем дьяволом, который хочет ее убить, и они едут в Париж.