С бешено бьющимся сердцем Роджер еще раз, уже более внимательно прочитал письмо. Оно было написано совсем недавно, четвертого марта, и дошло так быстро оттого, что Изабелла отправила его с курьером до Лиссабона. Она писала также, что послала такое же письмо в Париж, в гостиницу «Путеводная звезда», моля Бога, чтобы хоть одно из посланий дошло до него, пока еще не поздно спасти ее.

Она уехала с мужем из Неаполя в конце января, чтобы, как повелевают традиции, произвести на свет дитя в замке. По ее предположениям, это должно было произойти во второй половине марта. Она по-прежнему считала, что была права, отказавшись бежать с Роджером из Неаполя, и была уверена, что это не могло уменьшить его любви к ней. Она приготовилась жить без любви, кроме любви к своему ребенку. Но позже обнаружила, что ее муж – чудовище.

Маленький Кетцаль, один из немногих, не сторонился деревенской ведьмы, и старая карга обожала мальчика. Она рассказала ему, что дон Диего купил у нее яд и что, составив его гороскоп, она убедилась, что он намерен отравить свою жену. Мотив столь ужасного поступка был, увы, слишком ясен. Несколько недель назад у него возникла очередная необузданная страсть к одной англичанке. Она – прекраснейшее создание, но холодна, расчетлива и честолюбива.

Как и другие испанские аристократы, дон Диего никогда не снисходил до того, чтобы скрывать от жены свои измены, и в приступе черной меланхолии он откровенно рассказал Изабелле, что причина его печали в том, что прекрасная иностранка не согласна отдаться ему или какому-нибудь другому мужчине ни по страсти, ни за деньги; ей нужен титул и богатство, и ее цена – замужество. Неделю спустя страшное открытие Кетцаля раскрыло замыслы дона Диего. Поскольку он никак не мог заплатить названную англичанкой цену, не избавившись прежде от Изабеллы, то в своей безумной одержимости решился на тот шаг, что позволил бы ему расплатиться с красавицей.

Изабелла была уверена, что она в безопасности до тех пор, пока ребенок не появится на свет. После этого она решила соблюдать величайшую осторожность и недели две не вставать с постели, поскольку тогда она сможет есть лишь самую простую пищу, которую будет готовить для нее Мария. Но к середине апреля, а может быть и раньше, врач, несомненно, объявит, что она достаточно поправилась, чтобы ехать в Мадрид. С этой минуты ей будет грозить величайшая опасность, но она сможет путешествовать. Поэтому она умоляла Роджера поспешить в Мадрид и увезти ее с собой в Англию.

Роджер обратил внимание на то, что ей как будто и в голову не приходило, что после ее отказа бежать с ним из Неаполя его страсть к ней могла поостыть. Очевидно, ее любовь к нему ни на йоту не ослабела, и она явно считала само собой разумеющимся, что и его любовь к ней не потеряла своей силы. Теперь, когда ее письмо и ее отчаянная мольба вновь явили ему ее образ с необычайной отчетливостью, ему показалось, что прошедшие четыре месяца он провел в душной, тесной комнате и что стены этой комнаты вдруг разнесло, словно клочки бумаги на ветру.

Джорджина Этередж – это нечто совсем особое, но помимо нее, Роджер был уверен, он ни к одной женщине – не считая, может быть, его полудетской влюбленности в Атенаис де Рошамбо – не испытывал таких глубоких чувств, как к Изабелле. От одной мысли о грозящей ей опасности у него перехватывало горло, но он вдруг поймал себя на мысли: вернется ли к нему когда-нибудь в полной мере та безумная страсть, которая стала наваждением в Неаполе и которую он позже пытался истребить.

На мгновение его остановила мысль об Аманде. У него не было перед нею никаких обязательств, но в последние дни он столько раз представлял себе соблазны семейной жизни с нею. Ее выдали бы замуж из Уолхемптона, церемония бракосочетания прошла бы в старой приходской церкви в Лимингтоне, все их друзья осыпали бы их поздравлениями и пожеланиями счастья. Если они не были бы счастливы, им пришлось бы винить в этом только самих себя; а как была бы рада его бедная матушка исполнению столь заветного желания!

Изабелла же ни словом не упоминала о расторжении прежнего брака, а он никак не мог привезти ее в Лондон, где ее могли бы оскорбить как его содержанку, и в Лимингтон он тоже не мог ее взять. В Неаполе, в припадке безумия, он смутно думал о том, чтобы привезти ее в Хемпшир и выдать за свою жену, но теперь он ни за что не решился бы на это. Если бы из-за какой-нибудь несчастной случайности обман раскрылся, потрясение и позор могли нанести его матери в ее теперешнем состоянии такой удар, который мог усугубить ее болезнь и даже свести в могилу.

Но ведь Изабелла просила у него не больше того, что он просил у нее четыре месяца назад, и у нее были на то куда более веские причины. С той минуты, как он в первый раз просмотрел письмо, он уже не колебался. Он знал, что должен ехать в Испанию, хотя бы только для того, чтобы не дать ей пасть жертвой необузданных страстей дона Диего. Поскольку единственным средством для этого было бегство, выходило, что судьба в конце концов решила навеки соединить их жизни.

Ему пришло в голову, что слепая богиня поступила довольно-таки цинично: сперва заставила его погубить карьеру, отказавшись ехать в Испанию, чтобы не теребить старые раны, а теперь вынуждает его все-таки отправиться туда, пожертвовав новыми надеждами на тихое семейное счастье. Но он тут же строго отчитал себя за такие мысли о женщине, которую всего четыре месяца назад так отчаянно любил. Когда он снова будет с Изабеллой, эта любовь опять расцветет и будет поддерживать их во всех трудностях, с которыми они могут встретиться в Англии.

К счастью, у него достаточно денег, чтобы еще долго прожить с умеренным комфортом. Они могут поселиться очень скромно где-нибудь в деревне, под фальшивым именем; может быть, в Кенте или в Сассексе, поскольку в обоих этих графствах в последнее время появилось много французских изгнанников и потому появление иностранки не привлечет особого интереса. В Лондоне он пустит слух, будто его снова отправили за границу, и ему останется только молиться о том, чтобы католическая Церковь дала дону Диего разрешение расторгнуть брак с Изабеллой, чтобы Роджер мог узаконить союз с нею, пока его мать еще может дать им благословение. К тому же оставался шанс, что судьба снова сжалится над ними и Изабелла сможет обрести свободу благодаря смерти дона Диего.

Вслед за этими размышлениями Роджера посетила еще одна мысль. Раз уж он едет в Испанию, учтивость вкупе с его собственными интересами требует, чтобы он предложил мистеру Питту свои услуги в доставке тех посланий, которые, возможно, ожидают оказии в Мадрид. Сделав это, он, по крайней мере, покажет, что не держит зла на премьер-министра и по-прежнему готов служить ему чем сможет. Возможно, и мистер Питт уже получил подтверждение его сведений о союзе между двором и Мирабо и теперь взирает на деятельность своего бывшего агента в Париже более благосклонно. В этом случае, как надеялся Роджер, существовала возможность, что допущенное им нарушение субординации будет прощено и по возвращении из Испании ему доверят новое поручение.

Даже от столь призрачной надежды вернуться на прежнюю службу Роджер тут же воспрянул духом. Он все время чувствовал, что никакая другая работа не будет так созвучна его натуре, как прежняя, и, если повезет, он сможет жить с Изабеллой за границей, выдавая ее за мадам де Брюк, а это решит для них множество проблем.

Он сразу поспешил на Даунинг-стрит; но был понедельник, и он узнал, что премьер-министр провел, как обычно, воскресенье в Холвуде и его не ждут раньше вечера, когда он должен будет занять свое место в палате общин.

Роджер знал, что бесполезно оставлять ему записку, поскольку мистер Питт был слишком беден, чтобы позволить себе личного секретаря, и его письма часто оставались невскрытыми неделями.

Удивительнейший парадокс: мистер Питт, чей финансовый гений за несколько лет вывел Британию из состояния, близкого к полному краху, к замечательному преуспеянию, был совершенно не способен позаботиться о своих собственных делах, и при невероятной работоспособности и необычайной педантичности во всем, что можно было осущестить путем устных переговоров, абсолютно не умел писать письма. Собственные слуги бессовестно грабили его, он вечно был безнадежно в долгу, но, считая, что дела государства важнее личных, упорно отказывался просматривать почту, опасаясь найти там счета, которые отвлекли бы его внимание от более важных проблем, и никогда не отвечал на письма, если это не было совсем уж необходимо.

Поэтому Роджер, не желая тратить целый день впустую, решил, что лучше всего будет поехать к нему в деревню. Вернувшись в Эймсбери-Хаус, он велел оседлать лошадь и поскакал через Саутуорк и дальше, по старой Кентской дороге, в Бромли. В нескольких милях от деревни стоял загородный дом мистера Питта. Роджер попросил доложить о себе, и его провели в сад.

Там он застал высокого, худого, изможденного премьер-министра, который любовался крокусами и нарциссами. Он улыбнулся при виде Роджера и сказал:

– Ну, ну, мистер Брук, считать ли ваш приход светским визитом?

Роджер поклонился:

– Нет, сэр. Я не позволил бы себе такой дерзости. Дело в том, что я как раз собираюсь в Испанию.

Мистер Питт поднял брови:

– Если вы рассчитываете получить мое прощение, не слишком ли многого вы хотите? Судя по вашему смелому заявлению, вы полагаете, что, хотя со дня нашей последней встречи прошел уже целый месяц, я все еще стремлюсь дать вам свои указания?

– Я ничего такого не предполагаю, сэр. И хотя я был бы счастлив вновь заслужить ваше расположение, я пришел сюда не затем, чтобы просить прощения.

Насмешливо глянув на него, премьер-министр заметил:

– Вы никогда не отличались особым смирением, мистер Брук, но, так как я и сам этим не страдаю, это не вредит вам в моих глазах. Раз уж мы с вами – парочка упрямцев, я раз в жизни сделаю первый шаг. Ваши отчеты из Парижа подтвердились, чего я никак не ожидал. Заметьте, я по-прежнему не одобряю ваших связей с королевой и с ее австрийскими друзьями. Не одобряю и вашего тайного соглашения с этим жуликом Талейраном. Но ваши сведения насчет Мирабо оказались верны, и в целом ваши высказывания по многим другим вопросам показывают, что вы не позволили себя одурачить. Ввиду всего этого и так как вы одумались и избавились от глупого упрямства, которое проявили в феврале, давайте забудем о прошлом.

Утром Роджер едва смел надеяться на подобный исход этой встречи, и чем ближе он подъезжал к Бромли, тем слабее становились его надежды и тем сильнее он воспринял слова министра. Будучи не более склонен к лицемерию, чем к смирению, Роджер высказал свою радость и благодарность в весьма недвусмысленных выражениях.

Отмахнувшись от его благодарностей, мистер Питт заговорил вновь:

– Задержка с вашим отъездом почти ничему не помешала, поскольку у донов ничто не делается быстро. Они совершили свой демарш десятого февраля, и я сразу же послал за вами, чтобы поручить вам передать им наш ответ. Когда вы меня подвели, я передал его дель Кампо, испанскому послу в Англии, но пока не получил от него никаких известий. Поэтому будет вполне уместно вслед за тем письмом отправить вас в Мадрид в качестве моего личного эмиссара, чтобы выразить протест по поводу их проволочек и потребовать полного удовлетворения наших претензий.

Слова премьер-министра одновременно обрадовали и встревожили Роджера. Он все еще ничего не знал о сути разногласий с испанцами, но мистер Питт явно собирался отправить его в Испанию с каким-то дипломатическим статусом, а это означало не просто возвращение на прежнюю работу, но повышение. С другой стороны, у мистера Питта, видимо, сложилось впечатление, что Роджер хотя и выразил раскаяние довольно неуклюже, но пожалел о своем отказе ехать в Испанию и пришел сюда в надежде, что еще не поздно получить то поручение. С некоторым усилием он заставил себя сказать:

– Думаю, следует объяснить вам, сэр, что я собираюсь в Мадрид, потому что мои личные дела требуют этого. Я пришел сюда предложить свои услуги только на случай, если вам нужно доставить туда какие-то послания.

– Благодарю за откровенность, мистер Брук, – ответил премьер-министр, слегка нахмурившись. – Но, надеюсь, это не означает, что вы по-прежнему не желаете послужить мне в более важном деле?

Какое-то мгновение Роджер терзался мучительной дилеммой. Если он возьмется за предложенное поручение, то будет обязан служить интересам своей страны, которые могут вступить в прямое противоречие с его планами бегства с Изабеллой. Но с другой стороны, если отвергнет эту возможность вернуться к прежней работе, больше ему, конечно, ничего подобного не предложат. Мистер Питт не терпит людей нерешительных, на которых нельзя положиться. И тут, словно прочтя мысли Роджера, премьер-министр заметил довольно едко:

– Едва ли нужно напоминать вам, что, если вы возьметесь за мое поручение, все остальное должно отступить на второй план. Вы и так уже не раз позволяли иным интересам отвлечь вас от королевской службы, и, если существует вероятность, что это случится вновь, лучше нам с вами сразу распрощаться.

Эти слова «королевская служба» неожиданно затронули какую-то струну в душе Роджера. Он вдруг вспомнил свою мать, которой, как он опасался, осталось уже недолго жить в Лимингтоне, в то время как долг удерживал отца далеко в море, на флагманском корабле. Королевская служба разлучила их, и тысячи других людей жертвовали ради нее своей жизнью. Впервые он признался самому себе, что мистер Питт не зря отчитывал его за то, что он уделял так много сил делам Марии Антуанетты и слишком часто за прошедший год следовал своим чувствам, забывая о долге.

Он сказал покаянно:

– Я искренне сожалею, сэр, что не самым лучшим образом справился с предыдущим поручением; но если вы доверите мне это испанское дело, даю вам слово, я не позволю частному делу, которое призывает меня в Мадрид, помешать моей работе.

Мистер Питт одобрительно кивнул, и на его худом лице появилась улыбка. Он почувствовал, что Роджер усвоил урок и в будущем будет более добросовестным.

– Так пойдемте в дом, – сказал он и добавил, пока они пересекали лужайку: – Вы, без сомнения, обратили внимание в речи его величества на открытии парламента на упоминания о наших разногласиях с Испанией?

– Нет, сэр. Я провел две недели в деревне, с матерью, в Лимингтоне, и, боюсь, немного отстал от текущих событий.

– Пока эта история не вызвала большого отклика, потому что внимание общественности сейчас сосредоточено на событиях в Австрии и Бельгии, но, если мы не сможем в ближайшее время умерить амбиции донов, положение может стать угрожающим.

Они вошли в дом через застекленные двери террасы и устроились в библиотеке. Премьер-министр заговорил снова:

– Дело вот в чем. Еще со времени первых своих экспедиций испанцы предъявляют права на все Тихоокеанское побережье Северной Америки, вплоть до Аляски, но они не позаботились основать фактории севернее Сан-Франциско. Однако в 1774 году один из их капитанов открыл в окрестностях Ванкувера исключительно удобную природную гавань и сохранил за ней местное индейское название: залив Нутка.

Четыре года спустя капитан Кук также наткнулся на это место и в течение нескольких месяцев использовал его в качестве базы для своих исследовательских путешествий. Его отчет об удобнейшем расположении этого залива для якорной стоянки был должным образом подшит к делу, и, когда закончилась Американская война и мы смогли снова начать расширять торговлю, некоторые из наших купцов стали ее использовать. Как я понял, индейские охотники в определенные времена года приносят туда шкуры на продажу, а китайцы платят очень высокие цены за редкие меха, так что через Тихий океан пошла торговля товарами между Китаем и заливом Нутка.

В 1788-м несколько купцов из Британской Ост-Индской компании решили основать отдельную ассоциацию для развития столь прибыльного дела. Они отправили некоего Джона Мирса, бывшего лейтенанта королевского флота, организовать в заливе Нутка постоянную факторию. Мирс купил у индейского вождя Маквилы участок земли и эксклюзивное право на торговлю с его подданными; затем он построил на приобретенной земле небольшое укрепленное поселение и поднял над ним британский флаг.

По-видимому, прошлым летом Флорес, вице-король Мексики, обеспокоенный слухами о том, что русские пытаются укрепиться на североамериканском взморье, направил на разведку на север два военных корабля под командованием капитана Мартинеса. Мартинес, к своему большому удивлению, обнаружил, что залив Нутка занят англичанами. Он разрушил поселение, захватил два корабля, которые мы там держали, взял в плен Мирса и его людей и отвез их в Мексику.

С тех пор, как в прошлом году, в июне, мы отозвали из Мадрида мистера Уильяма Идена, у нас нет в Испании посла, и с тех пор в качестве нашего поверенного в делах выступает мистер Энтони Мерри, наш консул, которого вы там встретите. От мистера Мерри в конце января я и услышал впервые об этой истории. Затем, десятого февраля, граф дель Кампо, испанский посланник при Сент-Джеймсском дворе, официально представил нам ноту по этому поводу.

В ноте говорится, что из уважения к его британскому величеству его католическое величество отпустил пленников на свободу, но еще раз подтверждает абсолютный суверенитет Испании над этими районами, «которые так давно населены испанцами». Далее нас призывают наказать виновных в основании поселения и запретить на будущее предприятия подобного рода.

Утверждение, будто испанцы много лет населяют эти районы, совершенно необоснованно, и я не потерплю такого неоправданного оскорбления британского флага. За неимением посла в Мадриде я сам занялся этим делом. Посовещавшись с кабинетом министров, я ответил дель Кампо через его светлость герцога Лидского, что в связи с совершенным насильственным актом мы вынуждены приостановить всякое обсуждение выдвинутых в его ноте претензий, пока Великобритании не будет полностью возмещен ущерб, причиненный этими действиями.

Мистер Питт встал и подошел к большому глобусу, занимавшему целиком угол комнаты:

– На том пока все и закончилось. Но я хочу, чтобы вы увидели, какое значение может иметь для нас в будущем эта отдаленная бухта с причудливым названием. Смотрите, вот первые английские колонии в Америке. Сто лет назад это было всего лишь несколько мелких, разрозненных поселений; сегодня же они составляют независимое государство, которое богатством, населенностью и мощью уже сейчас превосходит многие европейские страны. – Его указательный палец двинулся по глобусу на север от Соединенных Штатов. – А вот наши канадские территории с процветающими общинами в Квебеке, Труа-Ривьере, Монреале и Уильямсбурге. Сменится два поколения, и эти поселки могут превратиться в настоящие города с населением не меньше чем в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии. В этих местах могут возникнуть еще сотни небольших городов и поселков.

Роджер кивнул:

– Вы хотите сказать, сэр, что теперь, когда канадско-французские и наши поселенцы зарыли топор войны, население станет быстро увеличиваться, потому что и те и другие не будут бояться приобретать землю и селиться на ней со своими семьями?

– Да, конечно, но я имею в виду не только это. Много веков английская земля кормила свое население, но скоро уже она будет не в состоянии прокормить всех. Не далее как прошлым летом, когда во Франции свирепствовал голод, господин Неккер написал мне письмо, умоляя помочь ему предотвратить кризис и прислать из Британии большое количество зерна, но я, к своему большому сожалению, был вынужден отказать ему, наши стратегические запасы слишком малы.

У нас в городах заметно возросло количество фабрик. Начинается новая эра, и я предвижу, что в недалеком будущем нам придется и самим ввозить большое количество зерна, и поощрять самых закаленных и готовых к приключениям британцев эмигрировать. Таким образом, справедливо будет предположить, что население Канады значительно увеличится как в силу естественных причин, так и в связи с притоком новых поселенцев. Если это случится и если не произойдет какой-нибудь непредвиденной катастрофы, через несколько десятков лет канадцы станут великим народом и им потребуется намного больше территории, чем сейчас.

Палец мистера Питта вновь коснулся глобуса в самом центре большого белого пятна, в восемь раз больше тогдашней Канады, между восточной оконечностью озера Онтарио и Тихоокеанским побережьем.

– Теперь взгляните на эту гигантскую неизведанную территорию к востоку от озера Симко и форта Торонто.

Эти бескрайние леса, равнины и реки должны будут заселить канадцы и здесь искать себе пропитание. Но посмотрите на дальнюю границу этих земель: здесь вы увидите Ванкувер и залив Нутка. Если мы позволим испанцам сохранить за собой залив Нутка, они станут распространяться оттуда на запад и через несколько лет предъявят права на половину столь великолепной северной империи. Подобного я не потерплю. Мне нужны все эти земли. Нашим канадцам они очень пригодятся, и, если понадобится, я буду сражаться с испанцами сегодня, чтобы канадцы могли их получить, когда нас уже не будет. Я не пойду на компромисс; я твердо решил сохранить каждую квадратную милю этих территорий, чтобы со временем Канада могла стать могучим детищем Британии, каким я хочу ее видеть.

Какие-то мгновения Роджер смотрел на великого человека в безмолвном восхищении, затем сказал:

– Насколько, сэр, вероятно, по-вашему, что нам придется драться с донами, чтобы ваше величественное предвидение могло осуществиться?

Мистер Питт вернулся к своему столу:

– Я полагаю, все зависит от того, удастся ли нам заставить их быстро принять решение по этому делу. Насколько я могу судить, этот случай очень схож с тем, что случилось в 1761 году. Покойный дон Карлос тогда всего лишь два года как взошел на испанский трон. Еще молодым принцем, когда он был герцогом Пармским, он завоевал Неаполь, правил там двадцать пять лет и много сделал для улучшения жизни в стране. Но, став после своего отца королем Испании, он застал страну плохо подготовленной к войне. И все-таки из-за безудержных амбиций он заключил секретное соглашение с Францией, по которому должен был предъявить нам определенные требования, а если мы откажемся удовлетворить их, присоединиться к Франции в войне с нами, которую она вела тогда.

Мой отец был в то время премьер-министром. Он сразу понял всю опасность ситуации, осознав, что здесь необходимы самые решительные меры. Он настаивал, чтобы его католическому величеству был дан ответ, что, если он сразу же и безоговорочно не откажется от своих требований, мы немедленно объявим войну. Армия и флот дона Карлоса были в тот момент не в состоянии приступить к боевым действиям, да и казна была почти пуста и выдача жалованья войскам зависела от прибытия большого флота с ценностями, который еще даже не отплыл из Перу. Таким образом, если бы к совету моего отца прислушались, либо испанцам пришлось пойти на попятную и война была бы предотвращена, либо у нас было бы большое преимущество.

К несчастью, король Георг Третий был в то время очень молод и царствовал меньше года. Он больше доверял милорду Бьюту, своему бывшему учителю, чем моему отцу, и в результате отец подал в отставку. Вместо него первым министром был назначен милорд Бьют. Он вступил в переговоры с испанцами, последовал затяжной обмен нотами, который ничего не дал. Дон Карлос получил передышку, чтобы организовать свои войска, и за это время галеоны с сокровищами благополучно пересекли Атлантику, не затонув и не попав в плен. Подготовившись, дон Карлос объявил нам войну, и, хотя в конце концов мы одержали победу, прежде он успел нанести нам огромный урон.

Роджер улыбнулся:

– Вот это урок, сэр. Следует ли понимать, что сегодня Испания тоже не готова к войне?

– Не настолько, как в шестьдесят первом. Новый король, Карлос Четвертый, кажется мне слабым и неспособным правителем, но он пока еще пользуется плодами усилий своего отца, пытавшегося вернуть Испании былое величие. Четверть века Карлос Третий учился быть королем в Неаполе, а после этого тридцать лет правил Испанией. Он не был новичком в искусстве царствования, а к тому же он был человек трудолюбивый, умный, добросовестный, в сущности, лучшего короля не было в Испании уже много поколений. Он много сделал для своей страны. Кроме того, ему помогали два великих премьер-министра: граф д’Аранда и граф Флорида-Бланка. Последний все еще занимает этот пост и в случае войны, несомненно, будет проводить такую политику, какую одобрил бы его покойный господин. Таким образом, если нам придется воевать, нашим противником будет не слабая Испания Карлоса Четвертого, но относительно сильная Испания, созданная Карлосом Третьим.

Мистер Питт поднялся, подошел к столику с напитками, налил два бокала портвейна, передал один из них Роджеру, сам отпил немного и продолжал:

– Несмотря на все это, если начнется война с Испанией – заметьте, с одной Испанией, – я нисколько не опасаюсь за ее исход. Мы без труда побьем донов. Но здесь как раз нам может пригодиться урок моего отца. Они знают, что не могут сражаться с нами в одиночку, и теперь стараются затянуть обсуждение спорного вопроса, пока не найдут себе союзника. Союзник, с которым они надеются победить нас, это, конечно, Франция.

– Вы хотите сказать, сэр, что они обратятся к Семейному договору? – пробормотал Роджер.

– Именно. Как вам, должно быть, известно, король Карлос Третий еще раз воевал с нами. Ему очень этого не хотелось, но в семьдесят девятом французы призвали его во исполнение договора прийти к ним на помощь, что он и сделал с большими потерями. Теперь настал черед Франции прийти на помощь Испании, и я не вижу, каким образом она могла бы отказаться вернуть долг. Но ввиду ее недавних внутренних проблем она, вероятно, начнет тянуть время, убеждая донов уладить свои разногласия с нами, не прибегая к войне. Это должно дать нам столь необходимую передышку. Если мы сумеем загнать их в угол, пока они еще не знают, могут ли положиться на поддержку французов, уверен, они пойдут на попятную.

– Так вы, сэр, готовы пригрозить им войной?

– Да, готов. Если они так расхрабрятся, что найдут нужным принять наш вызов, это будет огорчительно, но ни в коей мере не катастрофично. Ведь если они вступят в войну сами по себе, Франция почти наверняка откажется выполнить свои обязательства по договору на том основании, что с нею не посоветовались, прежде чем открыть военные действия. Война с Испанией не представляет для нас серьезной опасности, так что мудрее будет рискнуть, чем допустить возможность, чтобы позднее нам пришлось воевать с Испанией и Францией вместе. Ваша задача в том, чтобы запугать испанцев и заставить их договориться с нами прежде, чем они демагогией добьются от союзника конкретных обязательств поддержать их.

Роджер едва верил своим ушам, но несколько мгновений спустя он собственными глазами увидел подтверждение услышанному. Премьер-министр пододвинул к себе лист писчей бумаги и начал писать. Закончив, он осторожно промокнул написанное, посыпав бумагу песком, и передал Роджеру. Это было каперское свидетельство, состоявшее из одной-единственной фразы, наделенной огромной силой:

«Мистер Роджер Брук знает мое мнение по делу о заливе Нутка, и я поручил ему вести переговоры по этому вопросу.

Роджер сложил бумагу и убрал во внутренний карман, а мистер Питт сказал:

– Сегодня вечером я увижусь с герцогом Лидским и с моим братом Чатэмом. Если завтра утром вы зайдете к герцогу в министерство иностранных дел, он выдаст вам деньги, сколько вам может понадобиться, и необходимые бумаги, чтобы вы могли пользоваться всеми дипломатическими привилегиями. От его светлости отправляйтесь в Адмиралтейство, пусть о вас доложат первому лорду. Вечером я попрошу брата назначить фрегат, который отвезет вас в Лиссабон, и завтра он сообщит вам название и порт отправления выбранного корабля. Есть у вас какие-нибудь вопросы?

– Да, сэр. В случае, если доны пойдут на попятную, какие будут указания относительно условий? Я не собираюсь уступать ни на волос в вопросе о заливе Нутка, но испанцы – гордый народ, и, если бы вы могли предложить им что-нибудь взамен, чтобы не слишком уязвлять их самолюбие, в этом, возможно, будет заключаться разница между миром и войной.

Премьер-министр улыбнулся:

– Мистер Брук, мне нравятся ваши формулировки. Приятно видеть, с какой готовностью вы входите в роль будущего посланника; но я думаю, мы предоставим обсуждение условий полномочному послу. Мы отзываем мистера Аллейна Фицгерберта из Гааги, и, если мир сохранится, я подумываю назначить его на вакантный пост посла в Мадриде, но пройдет еще около месяца, прежде чем он будет готов ехать туда. Когда он прибудет в Лондон, мы с ним и с его светлостью герцогом Лидским обсудим, насколько можно будет пойти испанцам навстречу в случае вашего успеха. Они давно уже жалуются, что наши купцы ущемляют их права в южноамериканских водах и что британские моряки занимаются контрабандной торговлей между нашими островами в Вест-Индии и испанским материком. Мы могли бы, если бы захотели, официально пообещать прекратить эту деятельность, мешающую их торговле; еще будет время войти во все эти подробности, если ваш отчет об их позиции окажется благоприятным.

– Таким образом, сэр, моя задача состоит единственно в том, чтобы грозить войной?

– Да. Вы, конечно, не можете объявить войну, но вы должны ясно дать понять, что война неизбежна, если испанцы безотлагательно не возместят нам причиненный ущерб. Если они согласятся на это, можете намекнуть, что я не против обдумать возможные меры к удовлетворению их жалоб в области торговли. Но прежде чем обсуждать что бы то ни было, я должен получить их заверение, что Тихоокеанский берег Северной Америки к северу от сорок пятой параллели вплоть до Аляски и все располагающиеся за ним земли до реки Святого Лаврентия будут официально признаны владениями его величества короля Британии.

Возвращаясь в Лондон, Роджер все еще не мог осознать, что ему доверено дело такой огромной важности. Но, поразмыслив, он понял, что, в сущности, задача его очень проста. Его отправляют в Мадрид, чтобы бросить перчатку, и возможные результаты его действий уже заранее всесторонне взвешены. Если испанцы не примут вызов, войны не будет, но, даже если они поднимут перчатку, это предотвратит войну намного больших масштабов, с реальной угрозой безопасности Британии.

И все же такое поручение свидельствует о том, что мистер Питт о нем не слишком плохого мнения, невзирая на их недавнюю размолвку, и возвращение на службу к этому великому человеку очень воодушевило Роджера. Его все еще немного тревожили мысли об Изабелле, ибо он ясно сознавал, что теперь не может себе позволить просто приехать в Мадрид и похитить ее. Но зато фрегат, который доставит его в Лиссабон, позволит ему попасть в Мадрид значительно раньше, чем было бы возможно в противном случае; а добравшись туда, он наверняка придумает, как защитить ее. Самая суть его миссии в том, чтобы побыстрее получить ответ, а значит, он не задержится долго в испанской столице. Если Изабелле действительно грозит опасность, она может убежать от мужа, и Роджер спрячет ее в городе, пока не будет готов уехать.

На следующий день он посетил герцога Лидского в министерстве иностранных дел. Красавец его светлость был так же дружелюбен и обаятелен, как всегда. Он поздравил Роджера с возвращением на службу и еще больше воодушевил его, сказав, что нашел много ценной информации в его донесениях из Парижа, в которых, как выяснилось, содержались более точные прогнозы по некоторым аспектам, чем в докладах из британского посольства.

Он сказал еще, что, на его взгляд, Роджер поступил правильно, отправившись во Флоренцию и Неаполь по просьбе Мадам Марии Антуанетты, поскольку есть множество агентов, которые могут собирать сведения о депутатах, но никто из них не может так много сообщить о намерениях королевы, и ему известно, что мистер Питт отнесся к этому так строго не потому, что не одобряет инициативы Роджера, а из-за своего убеждения, что ни один из слуг британской короны не должен участвовать ни в каких начинаниях, которые могут ослабить новое демократическое правительство Франции.

Роджер весьма приободрился, обретя сторонника в лице его светлости. Герцог вручил ему переводные векселя на Лиссабон и Мадрид, дипломатический паспорт и рекомендательное письмо к мистеру Энтони Мерри с указаниями консулу оказывать Роджеру всяческое содействие. Затем Роджер прошел пешком по Уайтхоллу в Адмиралтейство.

Он прождал целый час, пока его, наконец, провели к первому лорду. Роджеру впервые предстояло разговаривать со старшим братом мистера Питта, и он с интересом ожидал этой встречи. Второму графу Чатэму было тридцать три года, он был года на два с половиной старше премьер-министра. Начинал он свою карьеру армейским офицером, служил и при осаде Гибралтара, был на Американской войне. Говорили, что своим назначением в Адмиралтейство полтора года назад он не был обязан исключительно родственной протекции, так как сам король высоко его ценил, и все же его не очень любили. Ему не хватало блестящего ума и энергии Билли. Он был несколько тяжеловат, сонлив от природы и так же, как брат, страдал нервической скованностью в присутствии незнакомых людей.

Поскольку лорд Чатэм не проявил ни малейшего интереса к своему посетителю, разговор свелся к формальному обмену любезностями и вручению письма, так что уже через минуту Роджер покинул кабинет первого лорда Адмиралтейства, готовый согласиться с общим мнением, что это человек холодный, скучный и высокомерный.

Роджер уже заметил, что письмо было адресовано «капитану Дж. Б. Харкурту, корабль ее величества «Амазонка», на рейде в Портсмуте»; поэтому он прошелся до Чаринг-Кросс и заказал себе место в ночном дилижансе на Портсмут. Засим Роджер возвратился в Эймсбери-Хаус, написал письмо матери, закончил укладывать вещи и провел свои последние часы в Лондоне в обществе симпатяги Неда. К восьми часам утра он уже прибыл в Портсмут.

Лодка, отвозящая провизию на суда, доставила его на борт «Амазонки». Представившись капитану, Роджер упомянул, что на этом судне его отец возвратился в Англию летом восемьдесят третьего года, когда его отозвали из Вест-Индской эскадры. С тех пор прошло уже семь лет, и Роджер был немало удивлен, узнав, что капитан Харкурт, и тогда командовавший «Амазонкой», прекрасно помнит, как вез его отца с депешами.

Капитан заметил, что, занимая место ближе к концу списка и не рассчитывая на повышение до командира линейного корабля, должен почитать себя счастливым, что ему вообще удалось сохранить командование судном в мирное время, так как с окончанием прошлой войны десятки боевых кораблей оказались на приколе. Несколько подающих надежды молодых капитанов, с которыми он познакомился во время своей службы в Вест-Индии, годами сидели на мели. Вот, например, один необыкновенно способный и отважный юноша по фамилии Нельсон, он уже давно скучает на берегу, и едва ли ему еще когда-нибудь дадут корабль, если только Британия снова не вступит в войну.

Роджер, разумеется, ничего не сказал о том, по какому делу направляется в Лиссабон, но про себя подумал: не закончится ли его миссия тем, что капитан Нельсон и другие тоскующие на суше молодые морские волки покинут свои мирные фермы, чтобы снова мерить шагами палубу, отдавая приказы идти на сближение с противником. Он искренне надеялся, что этого не случится; если, потрясая кулаком перед испанцами, можно предотвратить войну, не его, Роджера, вина, что Британии снова придется извлечь меч из ножен.

В тот месяц «Амазонка» была дежурным фрегатом, который держали в постоянной готовности на случай особых поручений, так что через час после приезда Роджера она уже вышла в море. За Уэссаном они попали в полосу ненастья, но, несмотря на это, корабль благодаря умелому командованию бросил якорь в Лиссабоне после полудня в воскресенье двадцать восьмого марта.

Сойдя на берег, Роджер отправился прямо в посольство, где мистер Роберт Уолпол, уже почти восемнадцать лет британский посол в Португалии, угостил его отличным обедом, пригласил переночевать и все подготовил к тому, чтобы на следующее утро Роджер мог продолжить путешествие в Мадрид.

Только теперь у Роджера начались трудности. Дороги в Португалии оказались отвратительными, а в Испании еще хуже, если только это было возможно. Мистер Уолпол отправил с ним курьера-португальца, который немного говорил по-французски и мог служить переводчиком, но ни посулы, ни угрозы, передаваемые через него, казалось, не могли заставить поторопиться команду, сопровождающую карету Роджера. Ее везли восемь мулов, а еще шесть плелись позади в качестве резерва, чтобы можно было запрягать их впереди основной упряжки, когда приходилось тянуть карету вверх по склону или вытаскивать ее из болотца, если она застревала, что происходило со сводящей с ума регулярностью каждые три четверти часа. Погонщики мулов, как выяснилось, были еще упрямее, чем сами мулы, а шестеро вооруженных охранников, которых нанял мистер Уолпол, чтобы защищать Роджера от бандитов, казалось, надеялись, что путешествие продлится по меньшей мере месяц, и наотрез отказывались пошевелить хоть пальцем, даже когда приходилось перетаскивать карету через каменистые речушки, пересекавшие дорогу в нижней части каждой долины.

Роджер убедился, что французские гостиницы, которые казались ему такими убогими, на самом деле – роскошные дворцы по сравнению с подобными заведениями на Пиренейском полуострове. Как правило, они состояли из одной-единственной совершенно пустой комнаты с крошечной пристройкой, где в ужасающей нищете ютились хозяин постоялого двора и все его семейство. Большинство их не могли похвастаться даже трубой над очагом, поэтому дым, не нашедший выхода через дыру в крыше, наполнял почерневшую от копоти общую комнату, где и ели, и спали редкие проезжие. Эти комнаты так и кишели клопами, так что скоро Роджер от укусов стал красен с головы до ног и, пытаясь избежать дальнейших мучений, решил спать в карете. То, что здесь можно было раздобыть из еды, приносили полусырым, остывшим и с огромным количеством чеснока, так что Роджера едва не тошнило, когда он принуждал себя проглотить хоть кусочек. Казалось, это путешествие никогда не кончится.

На самом деле, хотя Роджер в то время этого не знал, щедрые обещания награды за скорость, на которые он не скупился, оказывали свое действие, ибо карета проделала четыреста миль за двенадцать дней, а не за три недели, которые, как уверили Роджера, обычно занимало подобное путешествие. В пятницу, девятого апреля, он прибыл в Мадрид, страдая от зуда во всем теле, полумертвый от голода из-за отсутствия приличной еды, осыпая проклятиями Испанию как самую мерзкую страну, где он имел несчастье побывать.

Он пришел в еще большую ярость, обнаружив, что британское посольство закрыто; но, к его большому облегчению, вскоре выяснилось, что мистер Энтони Мерри живет в небольшом доме неподалеку. Консул оказался молодым джентльменом не слишком предприимчивого склада. Он получил свое первое назначение в Мадрид и не успел пробыть здесь несколько месяцев, как посланник был отозван со своего поста, оставив его поверенным в делах. Роджеру вскоре стало ясно, что этот господин был не слишком-то рад свалившейся на него ответственности, особенно теперь, когда назревали серьезные неприятности с испанцами. Возможно, именно этим, помимо прирожденной учтивости, объяснялся особенно горячий прием, оказанный персональному представителю мистера Питта.

Консул сказал довольно жалобно, что Уайтхоллу, мол, легко пенять на задержки и отсрочки: они не понимают, насколько безнадежное дело для него, человека не самого высокого ранга, пробовать добиться внимания от такого идальго, как граф Флорида-Бланка; но, возможно, премьер-министр будет больше прислушиваться к специальному агенту, хотя бы он и не был полномочным послом.

Роджер чуть было не сказал ему, что ранг тут ни при чем и что ему должно быть стыдно. Уже десять месяцев он – единственный представитель его британского величества при Мадридском дворе, такой статус позволяет любому просить аудиенции хоть бы у самого короля Испании, если понадобится. Но в конце концов он решил, что безынициативность мистера Мерри не его дело, а кроме того, хотя усталый и утомленный, он был слишком тактичен, чтобы зря обижать человека, от которого ему предстояло зависеть во многих бытовых мелочах. Посему он с благодарностью принял предложенную мистером Мерри ванну, надел чистое белье и снова встретился с ним за обедом.

Мистеру Мерри, естественно, не терпелось услышать новости с родины, и он с удовольствием провел бы вечер, наслаждаясь последними лондонскими сплетнями, но Роджер не собирался превращаться в лежачий камень, который обрастает мхом. Пока слуги не удалились, он как мог удовлетворял жадное любопытство хозяина дома, но, как только они ушли, сказал:

– Я предполагаю провести здесь всего несколько дней, поэтому не могу терять время и буду вам весьма обязан, если вы расскажете мне все, что можете, о Мадридском дворе.

Мистер Мерри рассмеялся:

– Полагаю, сэр, будет разумнее считать каждый день за неделю, пока вы в Мадриде, – таков здешний обычай с незапамятных времен.

– Увидим, – отозвался Роджер с жесткими нотками в голосе. – Так или иначе, я был бы очень рад, если бы вы выполнили мою просьбу.

Консул пожал плечами:

– Ну что ж, тогда начнем с короля Карлоса. Это типичный Бурбон, и в физическом, и в духовном отношении. Он – человек исключительной физической силы, целиком преданный спорту и получающий удовольствие лишь от самых простых развлечений. Довольно религиозен, у него хороший характер, он верует в божественное право королей. В то же время это – один из самых глупых людей, кого вы можете встретить. В их семье глава – королева Мария Луиза. Вы, должно быть, слышали классическую историю из ее детства?

Роджер покачал головой, и мистер Мерри продолжил свой рассказ:

– Она – дочь герцога Пармского, ее выдали замуж в двенадцать лет. В тот день, когда она услышала о подписании брачного контракта с принцем Астурийским, она так заважничала, что сказала своему брату Фердинанду: «Научись обращаться со мной почтительно, потому что я буду королевой Испании, а ты так и останешься всего лишь маленьким герцогом Пармским». На что он ответил: «В таком случае маленький герцог Пармский будет сейчас иметь честь надрать королеве Испании уши». Так он и сделал.

Роджер расхохотался:

– Что за прелестный анекдот! А сейчас она все так же заносчива?

– Да. Она держала своего мужа под каблуком все время, пока он был наследным принцем, а когда в восемьдесят восьмом году он взошел на престол, то не он, а она собрала первый совет министров в новом царствовании.

На вид она настоящий упырь, с маленькими черными поросячьими глазками, зубы у нее все до единого вставные и к тому же скверно сидят, а кожа сухая, зеленоватого оттенка. И все же она с ранней юности затаскивает к себе в постель все новых любовников, и горе тому красавцу из лейб-гвардейцев, кто отважится ей отказать.

– Есть ли у нее определенный фаворит в настоящее время?

– Есть один молодой человек лет двадцати трех по имени Мануэль Годой, похоже, он может стать у нее постоянным любимчиком. Когда Мария Луиза впервые одарила его своей милостью, он был лейтенантом Фламандской гвардии. В то время она еще была всего лишь принцессой Астурийской и, боясь своего свекра, держала любовные связи в секрете, но после его смерти перестала их скрывать и с тех пор осыпает красивого любовника всевозможными почестями. Вот уже три года он не сходит с дистанции, так что, видимо, он сумел приобрести над Марией Луизой какую-то иную власть и способен не только удовлетворять ее страсти.

– Как, по-вашему, сэр, не стоит ли нам пообхаживать этого сеньора Годоя и пообещать ему какое-нибудь весомое вознаграждение, если он согласится использовать свое влияние на королеву в нашу пользу?

Мистер Мерри покачал головой:

– Нет, сэр. Боюсь, это окажется напрасной тратой времени. Хотя не думаю, что Годой отказался бы от ваших подарков. Говорят, когда он только что стал любовником королевы, он был так беден, что ему приходилось через раз проводить целый день в постели, пока стирали его рубашку. И теперь он пользуется каждой возможностью разбогатеть, пока его звезда в зените. Но я очень сомневаюсь, чтобы он мог быть вам полезен в политических делах. Подозревают, что, когда король Карлос Четвертый взошел на престол, королева заключила тайное соглашение с графом Флорида-Бланка, по которому ему предоставляется руководить всеми государственными делами, а ей дается полная свобода раздавать почести и посты. Так что я посоветовал бы вам обратиться к премьер-министру.

– Кажется, он уже многие годы заправляет этим двором? – спросил Роджер.

– Почти тринадцать лет, сэр. Он пришел к власти, когда Гримальди и генерал О’Рейли подали в отставку после провалившегося похода испанских и тосканских войск на алжирских мавров. Его единственным серьезным соперником в борьбе за власть был прославленный генерал граф д’Аранда, первый великий министр короля Карлоса Третьего. Он лишился своего поста в семьдесят третьем из-за того унижения, что Испания потерпела от нас во время своей неудачной попытки отобрать у Британии Фолклендские острова. Его отправили послом в Париж, и он провел там пятнадцать лет, но все же его личный престиж так велик, он столь сильная личность, что малейшая ошибка графа Флорида-Бланка могла в любой момент привести к тому, что д’Аранду вернули бы в Испанию, чтобы он мог вновь занять место премьер-министра. Даже сейчас, хотя д’Аранда уже несколько лет как отошел от дел, не исключена возможность его возвращения на службу.

Роджер спросил, знаком ли мистер Мерри с графом и графиней Сидония-и-Улоа, но тот знал только, что это – одна из знатнейших семей Испании. Они беседовали еще с час, и Роджер старался вытянуть как можно больше сведений об Испанском дворе; затем, когда они уже собирались ложиться спать, он сказал:

– Поскольку граф Флорида-Бланка сам себе министр иностранных дел, нет необходимости представлять вначале наше дело третьему лицу. Поэтому, сэр, я был бы очень рад, если бы вы могли устроить все необходимое, чтобы завтра представить меня ему.

Мистер Мерри улыбнулся:

– Вам очень повезет, сэр, если вы сможете добиться аудиенции у премьер-министра не позднее чем через две недели. Самое большее, что я могу для вас сделать, – отвезти в Аранхуэс, где сейчас пребывает двор, и познакомить с одним из его секретарей.

– Далеко ли до Аранхуэса? – осведомился Роджер.

– Он расположен приблизительно в тридцати милях к югу от столицы. Это – испанский Версаль, и двор ежегодно проводит там немало времени. Из соображений удобства посольство приобрело виллу неподалеку. Если желаете, я прикажу открыть ее для вас, и вы сможете жить там.

– Буду вам весьма признателен, сэр. А так как в Испании путь в тридцать миль займет не меньше целого дня езды, полагаю, нам будет удобнее выехать пораньше, чтобы мы прибыли не слишком поздно и я мог бы уже завтра вечером явиться ко двору.

– Как вам будет угодно, сэр, – поклонился мистер Мерри. – Но в отличие от песчаных троп, где вы увязали по пути через Эстремадуру и Кастилью, от столицы до загородной резиденции короля дорога очень хорошая, так что, если выехать в восемь, мы, вероятно, будем там вскоре после полудня.

Хотя Роджер прибыл в Мадрид в апреле, здесь уже была палящая жара, какая в Англии бывает разве что в разгар лета, но на следующее утро его встретил пронизывающий холод. Пока он дрожал, кутаясь в плащ, мистер Мерри объяснил, что такие перепады температуры происходят каждый день из-за того, что Мадрид расположен на высоте более двух тысяч футов над уровнем моря. Проезжая через город, он показывал Роджеру немногие примечательные здания. Роджер знал, что для столицы этот город не так уж стар, и не нашел здесь ничего, достойного восхищения, за исключе- нием широкого современного бульвара под названием Прадо – его построил граф д’Аранда, – да заснеженных вершин Сьерра-де-Гвадаррама, вырисовывавшихся на фоне синего неба с северной стороны.

Аранхуэс был избран для королевской резиденции благодаря своим привлекательным окрестностям: он расположен посреди плодородной равнины в том месте, где река Харама впадает в реку Тахо в верхнем ее течении, и окружающие земли представляют собой основной огород Мадрида. Этот маленький городок был одним из самых современных в Испании, поскольку его построили по единому плану всего сорок лет назад, а дворец представлял собой большое здание времен позднего Возрождения, построенное за двадцать пять лет до города.

Приехав раньше трех часов дня, они нашли город совершенно пустынным, так как еще не кончилась полуденная сиеста; но к тому времени, как привезенные ими слуги открыли виллу, на улицах стали появляться такие же мужчины в плащах и сомбреро и женщины в мантильях и цветастых шалях, каких Роджер видел в Мадриде.

Всю долгую дорогу через Португалию и Испанию Роджера мучила двойная тревога за Изабеллу. Ребенок должен был родиться в конце марта, а сейчас было десятое апреля. Он до сих пор не знал, все ли прошло хорошо и благополучно ли она перенесла это испытание. Если же перенесла, оставалась еще ужасная мысль, что за прошедшие две недели муж мог успеть отравить ее. Поэтому теперь, когда наконец ему предстояло вот-вот получить о ней известия, которые развеяли бы или, напротив, подтвердили его опасения, он стремился во дворец с едва сдерживаемым нетерпением.

Мистер Мерри объявил, что раньше пяти часов благородный испанец не будет заниматься делами. За несколько минут до этого часа экипаж отвез их по живописной аллее через выдержанные в строгом, официальном стиле сады, окружавшие дворец, к тому его крылу, которое занимал премьер-министр.

Через некоторое время их принял один из тех джентльменов, которые помогали графу Флорида-Бланка вести иностранные дела, – кабальеро Эредиа. Как выяснилось, кабальеро когда-то работал в испанском посольстве в Париже и бегло говорил по-французски. Он торжественно поздоровался с Роджером, просмотрел его верительные грамоты и весьма благодушно заверил его, что премьер-министр будет чрезвычайно счастлив в самом скором времени дать ему аудиенцию. Затем он предложил Роджеру пользоваться всеми удобствами дворца и сообщил, что, так как завтра воскресенье, во дворце будет прием и Роджер, несомненно, сможет быть представлен ко двору.

Поблагодарив его, Роджер сказал:

– К несчастью, сеньор кабальеро, у меня мало друзей-испанцев, но в Неаполе я познакомился с очаровательной супружеской четой, графом и графиней Сидония-и-Улоа, и, по-моему, они сейчас в Испании. Не могли бы вы что-нибудь рассказать о них?

– Ну конечно, – отвечал кабальеро с улыбкой. – Я знал графиню еще до ее замужества, когда она жила во Франции, и счастлив, что могу сообщить о ней хорошие новости. Недели три назад она подарила своему супругу наследника, и всего два дня как они приехали сюда, чтобы выразить свое почтение их величествам. Несомненно, завтра вечером вы увидите своих друзей.

Чувствуя огромное облегчение, Роджер заверил, что будет очень рад снова их увидеть. Еще немного учтиво побеседовав с сеньором Эредиа, англичане удалились.

Хотя у Роджера камень с души свалился, следующие двадцать четыре часа тянулись бесконечно. Вечером его ненадолго развлекла прогулка по Аранхуэсу с мистером Мерри, но там не на что было смотреть, кроме жителей. На улицах было совсем мало женщин; они сидели в глубоких амбразурах открытых окон первого этажа, на несколько футов над землей. На окнах виднелись прочные решетки, в богатых домах решетки были резные, искусной работы, они выпирали наружу изящным изгибом. По улицам прохаживались мужчины. Те, кто понаряднее, носили яркую одежду: цветные пояса на талии и шарфы на шее, тесные штаны, короткие куртки и черные шапочки с помпонами, под которыми черные волосы были подхвачены сеточкой. Многие держали в руках гитары и перебирали струны, напевая серенады своим любимым сеньоритам.

Поскольку сезон воскресных боев быков начинался только в мае, Роджер кое-как скоротал день, обдумывая, что он скажет графу Флорида-Бланка, когда получит аудиенцию. Он чувствовал, что доверенное ему поручение – это его великий шанс, но дело было непростое, потому что, если бы испанцы попытались тянуть время – а они почти наверняка так и сделают, – ему были даны строжайшие указания вести себя как можно более решительно. Таким образом, война и мир висели на волоске, а если ему удастся придерживаться непреклонного тона, какого требовал от него мистер Питт, и все-таки предотвратить войну, тем больше ему чести.

Наконец настало время отправляться во дворец. В шесть часов Роджера и мистера Мерри ввели в громадный зал для приемов на втором этаже дворца. Здесь уже находилось около сотни господ и дам, и Роджер знал, что тут предстоят те же церемонии, которые он наблюдал в Версале. Когда соберется двор, будет объявлено о приближении их величеств, все общество выстроится в два ряда, между которыми не спеша проследуют король и королева. Но в данном случае, так как мистер Мерри предварительно посетил великого канцлера, это должностное лицо обратит на них монаршее внимание, предоставив консулу возможность представить своего нового коллегу.

Но Роджер и не думал о предстоящем представлении. Он глазами искал в толпе Изабеллу. Через минуту он заметил дона Диего, а затем рядом с ним – Изабеллу. Торопливо извинившись перед мистером Мерри, он стал проталкиваться к ним.

При виде Роджера смуглое лицо Изабеллы побледнело, но она скрыла свое смущение, присев перед ним в глубоком реверансе в ответ на его поклон. Дон Диего также сразу узнал его и поздоровался весьма учтиво. Роджер сказал, что слышал о радостном событии и счастлив их поздравить; затем они заговорили об общих друзьях в Неаполе.

Через несколько минут еще какой-то господин завладел вниманием дона Диего, и Роджер смог отойти с Изабеллой в сторонку.

– Любовь моя, – выдохнула она. – Любовь моя, я едва могу поверить, что это действительно ты, что я правда вижу тебя снова.

– И мне трудно поверить, что я снова с тобой, моя любимая, – прошептал он в ответ, вглядываясь в худое, тонкое лицо с темными бровями, из-за которого пережил столько любовных терзаний в те последние дни в Неаполе.

Они стояли против главного входа, на некотором расстоянии от него. Гости все прибывали, и как раз в эту минуту появилась еще одна пара. Мужчине было лет шестьдесят с небольшим, он был среднего роста, с умным, худощавым лицом. Женщине едва за двадцать. У нее были темные волосы, черные глаза, безупречный цвет лица, решительный подбородок и полные алые губы. Она была идеально сложена, не слишком худа для своего роста и так ослепительно красива, что затмевала всех других женщин в зале.

Изабелла коснулась руки Роджера, и ее шепот стал похож на шипение:

– Смотри! Вот та англичанка, ради которой мой муж задумал отравить меня.

Роджер ахнул. Великолепным созданием, которое немедленно окружила свита отвешивающих поклоны мужчин, была та самая женщина, которой он дорожил больше всего на свете, – Джорджина Этередж!