Несколько мгновений Роджер молчал. Приказ ехать в Испанию мог означать только одно: премьер-министр отправляет его в Мадрид. Он доберется туда за две или три недели. Ребенок Изабеллы должен родиться приблизительно через месяц. Графиня Фернануньес говорила, что после родов супруги Сидония-и-Улоа наверняка проведут несколько месяцев в Мадриде, чтобы явиться ко двору новых короля и королевы. Значит, если он поедет туда, можно не сомневаться, что через шесть или семь недель он снова увидит Изабеллу.

– Мне очень жаль, сэр, – сказал Роджер. – Но я не могу ехать в Испанию.

– Не можете? – повторил мистер Питт, изумленно подняв брови. – Этих слов, мистер Брук, я не позволяю произносить никому из своих сотрудников.

– И тем не менее, – отвечал Роджер, – хотя я очень сожалею, но, боюсь, сейчас я должен их произнести. Мне чрезвычайно жаль, но я не могу ехать в Испанию.

– Почему? – холодно осведомился премьер-министр. – Вы совершили какое-то преступление, которое может сделать вас персоной нон грата при Мадридском дворе?

– Нет, сэр. Это – чисто личное дело. Я охотно поеду в любое другое место, куда вы пожелаете меня отправить, но не в Мадрид.

– Но я не желаю отправлять вас ни в какое другое место. Я хочу поручить вам особое задание весьма важного и срочного характера в испанской столице.

– Тогда, хотя для меня крайне огорчительно отказывать вам, сэр, боюсь, все-таки придется найти другого исполнителя.

Длинное, худое лицо премьер-министра слегка побледнело, и он проговорил надменно:

– Мистер Брук, ваши личные дела не должны мешать делам государственным. Или вы будете подчиняться моим приказам, или ищите себе другого хозяина.

Тут и Роджер побелел. Он был так потрясен, что заговорил менее сдержанно, чем намеревался:

– Я… я прошу вас, сэр, подумайте как следует, – пролепетал он. – Сейчас у меня в Париже превосходные контакты и, кажется, есть все основания полагать, что я хорошо служу вам. Умоляю вас, отправьте в Испанию кого-нибудь другого и позвольте мне вернуться во Францию.

– Напротив, – резко ответил мистер Питт. – Я ни в коей мере не удовлетворен вашей деятельностью в Париже. По-моему, вы там связались не с теми, с кем следовало бы. С одной стороны, вы, можно сказать, вступили в сговор с австрийским послом с целью способствовать реакционным прожектам королевы против нового демократического правительства, а это противоречит интересам нашей страны. С другой – вы заключили союз с господином Талейраном-Перигором. Я встречался с ним, когда был во Франции, и восхищаюсь его интеллектуальными дарованиями; но он проявил себя как иконоборец самого опасного толка, а поскольку он абсолютно лишен щепетильности, то можно не сомневаться, что этот господин станет использовать вас для достижения собственных целей.

И наконец, вы рассказываете о сближении между господином Мирабо и королевой. С таким же успехом можно было бы пытаться смешать воду с оливковым маслом, и я уверен, что в этой истории нет ни слова правды. Все присланные вами сведения абсолютно во всем, за исключением лишь общих моментов, противоречат информации, поступающей из британского посольства, и я могу сделать вывод, что вас просто дурачат де Перигор и остальные ваши друзья.

Совершенно ошарашенный, Роджер растерянно уставился на мистера Питта. Потом у него вырвался сердитый возглас:

– Одурачили-то не меня, а британское посольство; вот увидите, время покажет.

– Позвольте мне в этом усомниться. Во всяком случае, я решил послать в Париж другого человека. Но в прошлом вы проявили немалое мужество и инициативу, и я надеялся, что перемена обстановки поможет вам прийти в себя. Готовы вы или не готовы выслушать мои указания в связи с поездкой в Мадрид?

– Нет! – решительно заявил Роджер. – Не готов.

Премьер-министр встал:

– Что ж, очень хорошо, мистер Брук. Мне остается только поблагодарить вас за ваши прошлые труды и пожелать вам успеха в какой-нибудь другой области деятельности. Сегодня вечером я поговорю с его светлостью герцогом Лидским и попрошу проверить ваши счета. Если вы зайдете к его светлости как-нибудь на будущей неделе, он проследит, чтобы вы получили все деньги, какие вам причитаются.

Пять минут спустя Роджер оказался на улице. Он был ошеломлен неожиданным поворотом событий и спрашивал себя, очень ли большую глупость он совершил, отказавшись от назначения в Испанию. Но почти сразу же решил, что поступил правильно. И он, и Изабелла слишком много страдали из-за своего романа, и было бы безумием начать его вновь, а это неизбежно случилось бы, если бы он поддался на уговоры мистера Питта и поехал в Мадрид. Скоро у нее будет ребенок, которому она сможет посвятить свою жизнь, а что касается самого Роджера, за последние два месяца ее образ наконец перестал преследовать его. Он был уверен, что из двух зол избрал меньшее. Но, подумав о том, какую цену ему пришлось за это заплатить, он совсем приуныл. Он еще не до конца осознал, что оказался, как сказал бы его отец, адмирал, «на берегу». Хуже того! У него не осталось надежды получить другой корабль; он теперь – человек без будущего.

Между тем мистер Питт был весьма недоволен отказом Роджера, так как очень на него рассчитывал в этом деле. Меньше чем за три года Роджер успел сыграть существенную роль в предотвращении серьезной агрессии со стороны двух иностранных государств, которая в обоих случаях угрожала привести к войне. Премьер-министр полагал, что у Роджера есть какой-то особый нюх на такие ситуации и что это может помочь остановить еще одну подобную агрессию.

Став премьер-министром в двадцать четыре года, мистер Питт, естественно, не разделял общепринятого мнения, будто только человеку зрелого возраста можно доверить широкие полномочия в вопросах высокой политики. В Мадриде с прошлого июня не было британского посла, и, пока новый посол не был назначен, мистер Питт намеревался отправить туда Роджера с каперским свидетельством, которое дало бы простор для его талантов. Премьер-министр был очень огорчен и тем, что его планы оказались нарушены, и тем, что его молодой протеже упускает такой великолепный случай отличиться. С другой стороны, зная о личных делах мистера Брука гораздо больше, чем мог предполагать молодой человек, он был даже отчасти доволен возможностью, воспользовавшись его неповиновением, преподать ему суровый урок.

Он отнюдь не хотел бы превратить Роджера в чрезмерно осторожного, заурядного собирателя информации, ведь тогда он не мог бы использовать его наиболее ценные качества: воображение и инициативность, но ему хотелось, чтобы Роджер более ответственно относился к работе.

Мистер Питт не питал вражды лично к Мадам Марии Антуанетте, но со времени ее переезда в Тюильри ничто не подтверждало мнения Роджера, будто ее жизнь в опасности, и он не видел причин платить Роджеру за участие в ее интригах.

В отношении де Перигора на него очень повлияла реакция его старого учителя и друга, епископа Томлина. Он не мог забыть, с каким ужасом бедный епископ встретил известие о законопроекте де Перигора – отнять у французской Церкви ее имущество. Возможно, в качестве фискальной меры такой шаг был бы вполне обоснован, но чтобы с подобным предложением выступил священник – это казалось им обоим таким вероломством, что навсегда лишало автора права на уважение. Что же касается его рассказа о ночном визите к графу д’Артуа, то его невозможно было проверить, так как его высочество к настоящему моменту укрылся у родственников своей жены при Туринском дворе, но мистер Питт ни на минуту не верил в эту историю.

Сообщение о графе Мирабо звучало еще более неправдоподобно. Билли Питт был аристократом только с материнской стороны, но истинное благородство его великого отца и необычное воспитание сделали его самым щепетильным из аристократов, и он считал Мирабо отступником по отношению к дворянскому сословию. Из британского посольства докладывали, что король и королева Франции продолжают устраивать приемы в Тюильри, вести дела и совещаться с теми же министрами, которые были у них в Версале, так что мистер Питт пока еще не мог верно оценить их истинное положение. Поэтому человеку с его высокомерием трудно было вообразить, чтобы Мадам Мария Антуанетта могла вести дела с каким бы то ни было демагогом, особенно если он, как Мирабо, был в прошлом известен как человек буйный и корыстный.

Премьер-министр всегда считал Роджера довольно неглупым малым, и потому его несколько удивляло, что тот позволил до такой степени заморочить себе голову. Он мог объяснить это, только предположив, что посторонние интересы не позволяли Роджеру уделять должного внимания своим прямым обязанностям. Так или иначе, он уже некоторое время назад стал склоняться к мнению, что таланты Роджера могут проявиться полнее при каком-нибудь дворе, а не в демократическом обществе; а Уильям Гренвилл, доверенный друг мистера Питта, предложил отправить в Париж на место Роджера некоего Уильяма Огастеса Майлза. Мистер Майлз очень хорошо ладил с голландскими бюргерами, когда был секретным агентом в Голландии, так что, несомненно, он столь же успешно сможет завоевать доверие политиков-буржуа, из которых в основном и состояло новое правительство Франции. Может быть, ему не хватало непринужденного обаяния мистера Брука, но он гораздо лучше соответствовал требованиям работы в Париже при новом режиме.

Тем не менее дальновидный мистер Питт не собирался совсем отказываться от услуг мистера Брука. Он считал, что в прошлом молодой человек оказался весьма полезным и что в подходящих условиях он еще неоднократно принесет пользу. А пока пусть посидит без работы; это научит его быть более осторожным в будущем. В свое время, несколько отрезвившись, мистер Брук, без сомнения, будет счастлив, если ему дадут еще один шанс применить во благо свое мужество и сообразительность.

Мистер Питт вылил остатки портвейна из графина в бокал и за неимением британского посла в Мадриде начал набрасывать письмо испанскому послу в Лондоне. Смысл письма сводился к тому, что, так как в далеком заливе Нут-ка британскому флагу было нанесено оскорбление, он не может даже рассматривать доводы, выдвинутые испанцами в свое оправдание, пока они не признают неправомочность своих действий и полностью не возместят причиненный ущерб.

Роджер, ничего не знавший о намерениях мистера Питта, медленно брел через Грин-парк к Эймсбери-Хаус. Там он нашел свой багаж, только что доставленный с почтовой станции, и был отчасти выведен из своего оглушенного состояния приятным известием, что его друг, лорд Эдуард Фицдеверел, сейчас находится в своей городской резиденции.

Друпи Нед, как прозвали в школе мальчика за то, что он сильно сутулился и его высокая, хрупкая фигура вечно была согбенной, посвятил большую часть своей жизни трем увлечениям: собиранию антикварных ювелирных изделий, экспериментам с восточными снадобьями и изучению древних религий. В тот день он предавался последнему из этих занятий, и, поднявшись в его комнату, Роджер обнаружил, что он сосредоточенно разматывает сотни метров бинтов, внутри которых заключена египетская мумия. Рядом с ним на столе уже были разложены больше дюжины небольших амулетов, которые он обнаружил между слоями ткани, и он как раз вытаскивал еще один своими тонкими, изящными пальцами, дрожащими от волнения.

Видя, что его друг полностью погружен в работу, Роджер сдержал нетерпеливое желание тут же начать рассказ о своих горестях. Они обменялись приветствиями, и Роджер сел, наблюдая за руками Неда. Наконец открылось тело невысокой, хрупкой женщины, покрытое темной кожей, напоминающей пергамент. Мумия прекрасно сохранилась, только с левой стороны под ребрами образовалась пустота в том месте, где плоть превратилась в сухой порошок; когда Нед постукивал мумию по груди, в этом месте звук получался гулким. Он заметил, что его агенту пришлось заплатить за нее арабскому купцу двести гиней и что из-за суеверного страха моряков, считавших, что труп на борту приносит несчастье, ему пришлось заплатить еще сотню капитану-греку, чтобы он контрабандой провез мумию в Англию под видом тюка с коврами; но он был доволен покупкой. Лишь тогда Роджер сообщил ему потрясающий итог своей беседы с мистером Питтом.

Друпи немедленно преисполнился заботы о нем, и они принялись обсуждать будущее Роджера. С точки зрения финансов девять месяцев прошли для него превосходно, так как с деньгами, которые дала ему Мадам Мария Антуанетта, с остатком от той суммы, что он получил от Изабеллы, с накопившимся отцовским содержанием и с тем, что ему были должны в министерстве иностранных дел, по его расчетам, выходило около тысячи четырехсот фунтов стерлингов. Поэтому в какой-то момент беседы он сказал:

– К счастью, я пока при деньгах и мне не придется хвататься за первую попавшуюся работу, лишь бы прокормиться. Самое печальное – что прекратится мое сотрудничество с мистером Питтом, и теперь едва ли мне удастся найти другую работу, которая давала бы и средства, и возможность путешествовать.

Друпи почесал свой длинный нос и сказал задумчиво:

– Я бы не особенно удивился, если через некоторое время мистер Питт опять бы тебя вызвал. Если ты правильно предполагаешь, что те сведения, которые ты присылал из Парижа, вернее, чем доклады из посольства, то это рано или поздно выплывет наружу. Очень может быть, что премьер-министр отверг твои утверждения просто потому, что они расходятся с его предвзятыми мнениями. Вряд ли за последние недели он мог внимательно следить за событиями во Франции, ведь сейчас все время, отведенное на иностранные дела, у него занято более серьезными событиями в Бельгии.

– Более серьезными! – воскликнул Роджер. – Скажешь тоже, Нед!

– Черт возьми, приятель, так к ним относятся в Англии. Падение Бастилии, нападение черни на Версаль – с тех пор прошло уже полгода. У нас все считают, что самый опасный этап французской революции позади и что через несколько месяцов там примут либеральную конституцию и все успокоится. А в Бельгии беспорядки обострились перед самым Рождеством, и до сих пор неизвестно, чем все это закончится.

– Я слышал, что в Нидерландах были бунты с требованиями республики, но я был слишком занят, чтобы вникать в детали. Что, бельгийцы тоже установили у себя демократическую форму правления?

Друпи ухмыльнулся от уха до уха:

– Да ты и впрямь совсем отстал от животрепещущих новостей. Нужно тебя просветить в общих чертах. В Бельгии случилась революция совсем другого рода, чем во Франции, и по диаметрально противоположным причинам. Император Иосиф Второй долго пытался ввести в австрийских Нидерландах разнообразные реформы, но тамошний народ, как видно, предпочитает свой освященный временем жизненный уклад, который почти не изменился со времен средневековья. Корень всех зол – в типично немецкой страсти императора к единообразию. Там каждая провинция представляет собой миниатюрное государство, у всех разные конституции и разные системы управления. Он хотел со всем этим покончить, чтобы у всех была одинаковая степень свободы. Ему хотелось, чтобы все священники обучались в единой центральной семинарии в Лувене и еще – чтобы кермессы, как называют у них большие ярмарки, проходили во всех городах в один и тот же день. – Моргая голубыми подслеповатыми глазами, Нед продолжал: – Эдикты из далекой Вены с распоряжениями обо всех этих новшествах встречали все более ожесточенное сопротивление, пока в прошлом ноябре провинции Брабант и Эно не ослушались императора, отказавшись вводить новые налоги. А когда Иосиф принял дисциплинарные меры, всегда мирные бюргеры взялись за оружие. В декабре они сбросили австрийское иго и провозгласили свою страну Республикой Соединенных провинций Бельгии. В настоящий момент император ведет переговоры с мятежными нидерландцами, но уже стало известно, что он начал мобилизацию армии для подавления восстания. А они тем временем пытаются заручиться вооруженной поддержкой пруссаков и голландцев.

Роджер знал, что иностранная политика Британии давно уже уделяла кардинальное внимание тому, чтобы Нидерланды, и в особенности крупный порт Антверпен, оставались в руках такой державы, которая не стала бы использовать их в наступательных целях; поэтому он не сомневался, что догадка Неда, скорее всего, верна: мистер Питт в последнее время слишком сосредоточился на событиях в Бельгии и отвлекся от французских дел. Но если даже и так, это не меняет того факта, что Роджер уволен за отказ ехать в Испанию. Теперь его больше всего занимал вопрос: начать ли сразу искать новую постоянную работу или прежде немного отдохнуть в Лимингтоне?

Зная нервную, возбудимую натуру своего друга, Нед был решительно против Лимингтона, опасаясь, что в деревне Роджер может поддаться мрачным мыслям. Он стал уговаривать Роджера остаться в Лондоне, так как спешки никакой нет и только здесь он сможет найти людей, которые в состоянии предложить ему подходящую работу по его способностям. Выбрав несколько вариантов, он сможет обдумать их в деревне, и тогда его поездка домой пройдет и с пользой, и с удовольствием.

Таким образом, Роджер задержался в Эймсбери-Хаус и вместе с легкомысленным, близоруким, но настоящим другом Недом включился в круговорот бездумных развлечений, в котором и заключается жизнь лондонского светского общества.

Во второй половине февраля известие о кончине императора Иосифа дало новый толчок общему интересу к Бельгии. Не часто бывало, чтобы энергичный, умный, либерально настроенный монарх умирал при столь печальных обстоятельствах. Он начинал свою деятельность с грандиозными планами сплотить воедино свои обширные, раздробленные владения и дать свободу всем своим подданным. Дипломатические неудачи помешали ему добиться первого, а отсталость народов, которыми он правил, воспрепятствовала второму. Именно в момент его смерти Бельгия провозгласила независимость; венгерские дворяне вынудили его отменить все свои реформы, за исключением отмены крепостного права; на юге шла война с Турцией; его единственная союзница, российская императрица Екатерина II, была не в состоянии прийти ему на помощь, а турки только что заключили союз с пруссаками, которые вместе с поляками собирали войска, намереваясь вторгнуться в Австрию с севера. Похоже было, что вся империя Габсбургов вот-вот рухнет.

Его преемником стал младший брат Леопольд Тосканский. Роджер гадал: достанет ли выдающихся способностей столь же либерально настроенного, но много более осторожного великого герцога, чтобы вытащить империю из трясины, в которой она погрязла. Ему еще хотелось бы знать, последует ли прекрасная донна Ливия за Леопольдом в Вену. Роджер вспоминал свою короткую связь с нею как одно из самых забавных и восхитительных приключений этого рода, посланных ему Фортуной.

В самом начале марта ему куда более непосредственно напомнили о другой рыжеволосой леди, за которой он также ухаживал, хотя и гораздо скромнее. На балу в Чандос-Хаус он неожиданно встретил Аманду Годфри.

Он как-то никогда не связывал ее с Лондоном, и потому его особенно поразила встреча с нею в подобной обстановке, разодетой по последней моде. К ее высокой фигуре и грациозной осанке замечательно шли пышные юбки и высокая прическа, каких она никогда не носила в деревне; но она по-прежнему держалась естественно и невозмутимо и этим еще больше выделялась среди толпы манерных девиц, судорожно обмахивающихся веерами и поминутно подносящих к носу флакончики с нюхательными солями.

Роджер сразу же пригласил ее на танец, на что она дала весьма типичный для нее расплывчатый ответ, что, мол, она понятия не имеет, остался ли у нее свободный танец, но будет очень рада, если он похитит ее как-нибудь в течение вечера. Он ее и похитил, и, чтобы их не беспокоили другие претенденты, они просидели три танца в одном из альковов возле буфетной.

Они проговорили минут двадцать, как вдруг она сказала:

– Роджер, дорогой, вам явно полегчало со времени нашей последней встречи. Вы теперь больше похожи на того человека, каким были год назад, и я просто счастлива это видеть.

– Это легко объяснимо, – рассмеялся Роджер. – Я больше не влюблен. Если, конечно, не считать того, что я снова покорен вашей прекрасной особой.

– Какие глупости, – томно улыбнулась она. – Но мне приятно это слышать. То есть что вы больше не влюблены. Очень уж утомительное это занятие.

Он вздохнул:

– Ваша правда, ничто так не лишает мужчину его нормальных способностей и не превращает в унылую, затравленную тень самого себя.

– То же самое с женщинами. Я молю Бога, чтобы мне никогда больше не заболеть этим недугом в острой форме.

– Так вам тоже знакомы эти муки?

Она кивнула:

– Когда мы с вами познакомились, я думала, что никогда уже не приду в себя, но ваши галантные знаки внимания очень помогли мне в то Рождество. Они были лестны, но не настолько серьезны, чтобы взволновать меня; словом, это было как раз то, что нужно, чтобы взбодрить и исцелить раненое самолюбие.

– Я рад, – серьезно сказал Роджер, – что, хотя бы невольно, способствовал вашему исцелению.

– Я хотела бы сделать то же для вас, – отозвалась она, – но ваше самолюбие не нуждалось в исцелении.

– Вы были так добры, что позволили мне в то лето считаться вашим избранником, хотя и знали, что мое сердце принадлежит другой; это было поистине великодушно и очень мне помогло.

– Нет, это не помогло исцелить вашу рану. – Она покачала головой, затем задумчиво продолжала: – Я почти до отчаяния любила человека, который меня не любил. Он считал, что я глупа. Может быть, он и прав. Я прекрасно знаю, что иногда говорю и делаю чудовищные глупости. Мне пришлось играть роль дуэньи при одной моей кузине, за которой он ухаживал и в конце концов женился на ней. У нее такой книжный ум, мне такой никогда не стать; но она вредная и мелочная, и от этого мне было еще тяжелее.

А потом было Рождество в Лимингтоне – и вы. Я понимала, что у вас не было серьезных намерений, но вы были самый красивый кавалер в округе и вполне годились для флирта. Я думаю, как раз оттого, что вам не вскружила голову моя внешность, вы больше разговаривали со мной. Я хочу сказать, говорили мне что-то, кроме комплиментов и обычных шуточек. Вряд ли вы об этом помните, но вы спрашивали мое мнение о сотне разных вещей, словно не замечали моей рассеянности в мелочах, и вам как будто было по-настоящему интересно то, что я говорила. Однажды вы мне сказали: «Вот такое сочетание женственности с ясным и глубоким умом, как у вас, Аманда, и позволяет великим куртизанкам править империями». Ах, Роджер, будь вы даже самым безобразным человеком на свете, я могла бы расцеловать вас за эти слова!

Он мягко накрыл ее руку своей:

– Милая Аманда, даю вам слово, я говорил то, что думал.

Она улыбнулась:

– Я сразу это поняла по тому, как вы это говорили, и, хотя я никогда не стану умной, никто уже не сможет мне внушить, будто я дура по сути. Но ваша беда прошлым летом была совсем в другом. Вы были влюблены в женщину, которая отвечала на вашу любовь, но обстоятельства препятствовали вашему соединению. Ни сознательно, ни бессознательно я не могла ничего сделать, чтобы помочь вам. Но теперь я вижу, что вы совершенно излечились. Расскажите же, как вам удалось вырваться из когтей этого ужасного недуга, который так превозносят неразумные поэты?

– Я и сам не знаю, – признался Роджер. – Может быть, отчасти это произошло потому, что, оказавшись за границей, я вновь повстречал свою даму при самых неожиданных и в высшей степени благоприятных обстоятельствах. Но ведь мы провели вместе лишь чуть больше недели, так что нельзя предположить, чтобы моя или ее страсть достигла пресыщения. Я сдвинул небо и землю, убеждая ее бежать со мной, но она не согласилась; и причиной отказа стал не недостаток любви с ее стороны – она считала, что не вольна в своих поступках, потому что ей предстоит подарить мужу ребенка, и теперь это должно случиться уже через несколько недель.

– Вы могли встречаться с нею и после этого: навещать ее время от времени и пользоваться каждой возможностью возобновить свои восторги.

– Нет. Что это была бы за жизнь? Пусть лучше она живет ради ребенка, а я буду считать себя свободным и смогу жениться.

– Если вы женитесь, – допустим, даже на той даме, – как вы думаете, стали бы вы хранить верность своей жене?

Роджер расхохотался:

– Тут вы меня поймали! Боюсь, это весьма маловероятно.

– Я рада, что у вас хватило честности признаться в этом, – улыбнулась Аманда. – Насколько я знаю мужчин, единобрачие противно их природе. Так раз вы все равно изменяли бы жене, почему бы вам не жениться, раз уж вам этого хочется, но по-прежнему время от времени позволять себе страстные встречи со своею испанкой, а не с какой-нибудь другой любовницей?

– Ваша логика неопровержима, – помолчав, ответил Роджер. – Но в последнее время мои обстоятельства переменились, и, по всей вероятности, я остаюсь работать в Лондоне. Если бы я женился, моей жене вряд ли понравились бы мои визиты на контитент.

– Ну, тогда она была бы просто дурочка, – безмятежно заявила Аманда. – Жена, которой муж изменяет только за границей, должна почитать себя счастливой. По крайней мере, она будет избавлена от ехидных намеков подруг, когда в ее кругу станет известно о его очередном романе. Дай-то мне Бог такого мужа, который раз или два в год отправляется в далекие края и все свои измены совершает за пределами Англии!

Роджер вздохнул:

– Как вы благоразумны, дорогая Аманда. Но если бы даже я имел счастье найти себе жену, столь же здравомыслящую, как вы, все же, на мой взгляд, было бы большой ошибкой поступить так, как вы советуете. Моя испанская возлюбленная очень ревнива, я уверен, она была бы обижена до глубины души, если бы я женился на другой. А я, хоть и не могу в настоящий момент жениться, в последнее время не раз задумывался о том, что рано или поздно мне хотелось бы зажить своим домом. Так что и для меня, и для нее будет лучше, если мы больше никогда не встретимся.

– Если вы так считаете, значит, вы окончательно выздоровели.

– Да. Я уже очень редко думаю о ней и снова могу смотреть на жизнь как на захватывающее приключение.

– Вы полагаете, теперь у вас иммунитет к этой страшной заразе?

– Надеюсь. Я перенес столько страданий, что едва ли меня может снова охватить подобное безумие по отношению к какой-нибудь другой женщине. По крайней мере, этого не случится еще долгие годы.

– Я чувствую то же самое. Моя любовь тоже была мучительной, пока продолжалась, и я уж больше не отдам свою душевную свободу без борьбы. В этом я решила подражать Джорджине Этередж, хотя по темпераменту я, должно быть, никогда не стану такой безоглядной распутницей, какой делает ее горячая, наполовину цыганская кровь. Для нее любовь принадлежит к области изящных искусств. Едва она почувствует, что слишком привязалась к мужчине, она прогоняет его и берет себе другого.

Роджер удивленно взглянул на нее:

– Я не знал, что вы знакомы с Джорджиной.

– Я познакомилась с нею, еще когда она была замужем за Хамфри Этереджем, потом мы снова встретились, когда она вернулась в Англию в прошлом октябре. Я немного погостила у нее в «Омутах», и, по-моему, она положительно неотразима.

– Она – мой старинный и самый дорогой друг.

– Я знаю; а прошлым летом вы написали ей очень мрачное письмо из Лимингтона, и в нем упоминали обо мне. Нас особенно сблизило открытие, что мы обе беспокоимся за вас; ведь, как правило, прелестная Джорджина не склонна заводить себе подруг.

– Вот уже почти год, как я не виделся с нею; вернувшись месяц назад из Франции, я был очень огорчен известием, что она снова за границей.

– Она уехала с отцом в начале декабря, чтобы провести зимние месяцы в Италии, но они уже скоро должны вернуться. Она говорила мне, что ни за что не хочет снова пропустить весну в «Омутах».

Роджер кивнул:

– Это – райский уголок. Когда Джорджина вернется, нужно будет нам навестить ее.

Заиграли скрипки, уже в третий раз за то время, что они здесь сидели, и Аманда сказала:

– Милый Роджер, нельзя больше скрываться, не то количество моих возмущенных и разочарованных партнеров по танцам станет так велико, что даже моя всем известная забывчивость не сможет послужить извинением.

Сопровождая ее обратно в зал, Роджер спросил, можно ли ему будет нанести ей визит, и она ответила:

– Ну конечно, приходите. Я остановилась, как обычно, у моей тети Маршем на Смит-сквер; только пусть это будет в ближайшие два дня, потому что мы в четверг уезжаем погостить к друзьям в Волверстон-Холл, в Саффолке.

В среду Роджер отправился в портшезе в Вестминстер, где и откушал чаю с Амандой и леди Маршем. Последняя заменяла Аманде мать с тех пор, как та осиротела в четырехлетнем возрасте. Роджер несколько раз встречался с нею, когда она гостила у своего брата, сэра Гарри Бэррарда, в Уолхемптоне. Фамильное сходство между Амандой и ее тетушкой было поразительное. С возрастом фигура леди Маршем приобрела царственные пропорции, но она все еще была очень красивой, стройной женщиной и держалась чрезвычайно обаятельно, не прилагая к тому особых усилий. Со свойственной ей рассеянностью она вначале приняла Роджера за кого-то другого, но когда ошибка разъяснилась, приветствовала его весьма сердечно.

И все же визит прошел не слишком успешно, так как Роджер застал дам в самый разгар сборов. Обе они были не особенно аккуратны, и в результате будуар леди Маршем, где они пили чай, являл картину неописуемого беспорядка, а слуги, поминутно врывавшиеся в комнату в поисках различных предметов, попавших сюда по ошибке, совершенно не давали вести осмысленную беседу.

Может быть, именно отъезд Аманды в деревню подсознательно подтолкнул Роджера навестить мать. Ни сам он, ни Друпи Нед еще не нашли никакого подходящего места для Роджера, и, хотя ему не хотелось слишком затягивать поиски новой работы, пока что у него было достаточно средств, чтобы еще два или три года вести жизнь светского холостяка, так что не было особого смысла для очистки совести хвататься за какую-нибудь бесперспективную должность.

В Лимингтоне он с огорчением обнаружил, что его мать не вполне здорова. Леди Мэри уже несколько месяцев мучили какие-то боли, и, хотя доктора не смогли установить причину болезни, они опасались опухоли. Она не была прикована к постели, но при всяком утомлении боли усиливались, а она всегда вела очень активную жизнь и ей, конечно, было трудно смириться с тем, что она теперь может проводить в кладовой и в саду лишь очень ограниченное время.

Роджер собирался провести в Лимингтоне всего несколько дней, но при таких обстоятельствах задержался на две недели. Видя, как он тревожится за нее, она однажды вечером заговорила с ним так серьезно, как они уже давно не разговаривали.

Она открыла ему, как беспокоилась за него в то лето, а он рассказал ей о своем романе с Изабеллой и о том, что вряд ли снова поедет за границу, поскольку больше не работает на правительственной службе. С присущим ей тактом леди Мэри не стала говорить, что давно догадалась о его связи с какими-то иностранными делами, и не сказала, как ей приятно слышать, что он наконец-то освободился от них. Но ее очень заботила будущность Роджера, и они обсудили различные возможности. К сожалению, беда, как и два с половиной года назад, когда Роджер в первый раз вернулся из Франции, была в том, что специфика его дарований не подходила ни к какой другой карьере.

Только когда он поцеловал мать и пожелал ей спокойной ночи, она тихо проговорила:

– Я не хочу тревожить тебя, Роджер, и, когда ты в следующий раз будешь писать отцу, прошу тебя, ни в коем случае не пугай его. Но я думаю, что вряд ли доживу до глубокой старости.

Она только подтвердила его опасения, что болезнь серьезна. Стараясь приободрить ее, он еще раз поцеловал и крепко стиснул в объятиях леди Мэри. Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, потрепала его по щеке и сказала:

– Не волнуйся, мой ягненочек. Я уверена, Господь не отнимет меня у тебя еще год или два. Но прежде чем я уйду, я так хотела бы увидеть тебя окруженным счастливой семьей, если только это возможно. Имей в виду, ни за что на свете я не хочу, чтобы ты поступал наперекор своим склонностям в угоду моим желаниям. Я только хочу сказать, что, если бы ты нашел себе подходящую девушку, прошу тебя, не нужно колебаться из-за того, что сейчас ты без работы или что доходы у тебя не так велики. Человек с такими способностями, как у тебя, непременно высоко поднимется в жизни, стоит только найти хорошую лестницу; а пока отец наверняка позаботится о том, чтобы ты не нуждался в деньгах.

Вернувшись через несколько минут в свою комнату, Роджер вдруг подумал об Аманде. Если он женится на ней, как будет счастлива его мать! Но согласится ли Аманда выйти за него замуж? Вспомнив их разговор две недели назад, он решил, что, пожалуй, согласится. Ни у него, ни у нее не осталось никаких иллюзий относительно безумной страсти, они оба слишком сильно обожглись. Она не хотела пережить подобную любовь еще раз так же, как и он. Им обоим было нужно более спокойное, но и более прочное чувство. Джорджина занимала в его жизни совершенно особое место, которого никто другой не мог бы заполнить; но, если отвлечься от Джорджины, Аманда как личность нравилась ему больше, чем любая другая из знакомых женщин. С самого начала между ними возникла духовная связь; еще во время своего притворного ухаживания они достаточно играли со страстью, чтобы понять, что способны с легкостью вызывать друг у друга желание, и постепенно между ними установились доверие и искренняя привязанность.

Засыпая, Роджер решил, что если Аманда относится к нему так же, как и он к ней, то у них отличные перспективы на долгое семейное счастье. Но пока он не стал принимать никаких определенных решений. Аманда должна была вернуться из Саффолка к концу месяца. Он постарается как можно скорее увидеться с нею и понемногу снова станет одним из ее поклонников. Дальнейшее течение событий он предоставит воле богов и самой Аманды.

Но, как всегда случалось, когда его мыслям открывалось какое-то новое направление, он никак не мог отвлечься от этой темы и без конца обдумывал ее и так и этак. К тому времени, как он вернулся в Лондон двадцатого марта, он уже дожидался приезда Аманды с величайшим нетерпением, остро сознавая, что в ближайшие несколько недель жизнь, возможно, обретет для него новый, волнующий смысл.

Утром двадцать второго числа ему доставили письмо в Эймсбери-Хаус. Он увидел по пометкам о почтовом сборе, что письмо пришло из Португалии; в следующую секунду он узнал аккуратный, угловатый почерк Изабеллы.

Дрожащими, неверными руками он распечатал письмо и быстро проглядел, перескакивая с одной строчки на другую. Здесь было всего несколько абзацев, но они глубоко взволновали его.

Она любит его больше всего на свете. Она отчаянно несчастна. Она подозревает, что ее жизнь в опасности. Не мог бы он приехать в Мадрид к середине апреля и вырвать ее из ада к райскому блаженству оказаться под его защитой?