Не успел Талейран-Перигор умолкнуть, как в комнату ввели самого известного человека во Франции той эпохи.

Графу Мирабо было в то время сорок лет, но годы забот, непосильного труда и беспорядочного образа жизни состарили его. Это был настоящий великан: высокий, широкоплечий, с мощной грудью; он казался еще больше, чем был на самом деле, благодаря огромным рукам, широкому лбу и пышной разлетающейся гриве жестких черных волос. Следы оспы, перенесенной в трехлетнем возрасте, страшно обезобразили его, но от него так и веяло силой и добродушием.

Большую часть своей взрослой жизни он провел – отчасти из-за собственных безумств и расточительности – в беспросветной нищете; но теперь, когда во Франции появилась свободная пресса, а сам он оказался на вершине популярности, он зарабатывал огромные деньги своими памфлетами и статьями в газетах. Посему он наконец смог дать волю своим необузданным вкусам. В то время, когда большинство дворян, еще остававшихся в Париже, старались как можно незаметнее передвигаться по столице в наемных экипажах, Мирабо впервые в жизни завел собственную карету – громадную, золоченую, с семейными гербами на дверцах. И платье его отличалось почти восточной пышностью, хотя дорогие ткани скверно сидели на его громоздкой фигуре, а на пальцах и в кружевном жабо сверкали бриллианты, сапфиры и рубины.

Около полудюжины нанятых им весьма способных секретарей наверняка с лихвой отрабатывали свой хлеб: пройдясь по их статьям рукой гения, он публиковал их писания под собственным именем. Но он жил на широкую ногу, щедро раздавал деньги и на украшение собственной персоны тратил такие суммы, что едва ли приходится удивляться тому, что при столь громадных доходах он по-прежнему всегда был по уши в долгах.

Де Перигору не пришлось представлять гостей друг другу; едва увидев Роджера, Мирабо жизнерадостно воскликнул:

– Я припоминаю, господин Брюк, что в прошлый раз мы с вами встретились здесь между двумя моими поездками в Берлин. Я тогда был очень благодарен нашему другу епископу за то, что он предоставил мне возможность заработать несколько сотен ливров, выступая в качестве его корреспондента от смертного одра Фридриха Великого.

– А я был благодарен за приглашение отведать шоколада его милости, – отвечал Роджер, не желая отставать, – потому что в те дни в Париже у меня было мало друзей; для столь молодого человека, как я, было огромной честью познакомиться с такими людьми, подобными вам, господин граф, людьми, которые делают историю.

Слуга епископа ждал только приезда Мирабо, чтобы объявить, что кушать подано. Пока они переходили в соседнюю комнату, усаживались за стол и пристраивали салфетки под подбородком, Роджер думал о том, что его собеседника можно уважать за столь смелое, откровенное упоминание о поездках в Берлин.

Эта история теперь уже была всем известна, потому что Мирабо недавно опубликовал отчеты, которые тогда посылал во Францию, о своей деятельности и о наблюдениях во время пребывания в прусской столице. Эта публикация произвела фурор, поскольку документы принадлежали не ему, а французскому правительству, так как он писал эти отчеты, когда служил секретным правительственным агентом. В свое оправдание он заявил сначала, что бумаги были опубликованы без его согласия, а потом – что они были у него украдены; но все были убеждены, что он сам подстроил это, чтобы сорвать большой куш. Как бы то ни было, теперь все знали, что Перигор, сразу заметив гений Мирабо, уговорил правительство взять его на службу и что, не сумев добиться для него лучшей должности, он убедил господина де Калонна отправить его с секретным поручением в Берлин.

Об этой операции Роджер знал одну вещь, о которой Мирабо не ведал, – и знание это, по всей вероятности, разделял с Роджером один только его бывший хозяин, господин де Рошамбо. А именно: де Перигор, которому было велено служить передаточным пунктом для секретных отчетов Мирабо, сам в те дни страдая от безденежья, потихоньку продавал их копии, прежде чем передать оригиналы господину де Калонна.

Переводя взгляд с одного конца стола на другой, Роджер гадал, кто из двух его сотрапезников больший плут, и в конце концов решил, что, в сущности, они стоили друг друга. Оба были по-своему честны, и оба без колебаний шли на обман, если от этого зависело их собственное благосостояние или благосостояние их родины. Но если оценивать неразборчивость в средствах пропорционально силе характера, Роджер нисколько не сомневался, что здесь победа останется за епископом. Мирабо мог царить в Национальном собрании; он мог погасить мятеж и заставить разъяренную толпу с руками, еще обагренными кровью, ловить каждое его слово, но Перигор вертел им как хотел, без заметных усилий. Огромный, как медведь, Мирабо был мягкой глиной в руках утонченного, элегантного епископа.

Разговор за обедом касался множества тем, и Роджер с приятным удивлением увидел хозяина дома в совершенно новом свете. Он всегда считал де Перигора очаровательным собеседником, но принимал его за эгоистичного гедониста, который заботится только о собственных наслаждениях и карьере. Теперь же ему приоткрылся великий гуманист, скрывавшийся под личиной циничного аристократа. Он перечислял одну за другой реформы, которые хотел бы провести через Национальное собрание, желая заручиться поддержкой Мирабо.

Он хотел добиться отмены королевских лотерей, потому что из-за них люди чаще разорялись, чем обогащались; он хотел, чтобы евреев уравняли в правах с другими гражданами; он хотел организовать франко-британскую конференцию, чтобы выработать единую систему мер и весов; он хотел оказать давление на Папу Римского, дабы тот позволил женам рыбаков по прошествии трех лет считать установленной смерть своих мужей, погибших в море, чтобы они могли снова выйти замуж; он хотел перестроить и свести в единую национальную систему все школы и колледжи в стране, тогда каждый ребенок во Франции получит право на образование.

Мирабо от всей души соглашался с ним:

– Все это необходимо сделать, и еще многое. Я сам с нетерпением жду случая предложить принятие билля об отмене рабства на наших островах в Вест-Индии. Беда, как вы знаете, в том, что девять десятых времени собрания уходит на словоблудство наших коллег. Среди них, кажется, ни один человек не способен сделать простейшего высказывания, чтобы не потратить вдвое больше времени на разговоры о том, какие мы все молодцы, «возродившие свободу Франции», и как нам следует и дальше поступать в том же духе, вместо того чтобы заниматься практическими реформами. Не знал Жан-Жак Руссо, что своими писаниями не помог, а скорее повредил делу, столь дорогому его сердцу; не проходит и дня, чтобы часы, которые следовало отдать работе, не пропадали бы к чертям собачьим, пока какое-нибудь ничтожество цитирует целыми абзацами его «Общественный договор».

– Как вы правы! – воскликнул Перигор. – Пусть это прозвучит кощунственно, но иногда мне кажется, было бы лучше, если бы этот революционный святой вообще не родился на свет. Это же просто трагедия, что написанная им сентиментальная, совершенно неосуществимая чушь стала библией нашего собрания. Как раз сейчас налицо реальная угроза, что именно из-за этого нам будут навязаны глупейшие решения по важнейшим пунктам конституции.

– Вы имеете в виду статус министров короны? – спросил Мирабо.

– Именно. Совершенно очевидно, что самая правильная – английская система, когда они выбираются из числа депутатов Национального собрания, заседают вместе с ним, подотчетны ему, принимают участие в дебатах. Принятие любой другой системы было бы чистейшим безумием; ведь если министры остаются вне Национального собрания, как сейчас, они лишены всякой возможности узнать, что нужно собранию, и остаются не более чем плохо осведомленными персональными советниками короля. Но подавляющее большинство депутатов загипнотизированы догматическими доктринами Монтескье и Руссо о том, что разделение исполнительной и законодательной власти насущно необходимо для поддержания свободы, и я сильно опасаюсь, что нам придется-таки согласиться на такую форму правления, хотя это будет самый настоящий фарс.

– Но мы будем бороться! – воинственно заявил Мирабо, и хотя его черные глаза были воспалены из-за того, что он слишком много работал, но при этих словах они так и засверкали. – Я считаю необходимым, чтобы король брал своих министров из Национального собрания, сохраняя за ними депутатство. Где еще он найдет людей, способных управлять Францией? Неккер, Монморен и вся остальная его команда – просто соломенные чучела. В сущности, рядом с королем в настоящий момент есть только один настоящий мужчина – это королева.

После минутной паузы он стал с жаром описывать, какой министр, по его мнению, нужен королю, при этом наивно перечисляя одно за другим свои собственные качества. Де Перигор перехватил взгляд Роджера и, дождавшись, когда Мирабо закончит, заметил с мягкой иронией:

– Друг мой, вы кое-что упустили. Этот человек еще должен быть рябым.

Мирабо не обиделся на шутку и оглушительно расхохотался:

– А что, чем плохо? Если бы король только дал мне шанс, я сохранил бы ему монархию.

Роджеру показалось, что заказанную им карету объявили слишком быстро, но, верный своему соглашению с Перигором, он извинился и оставил великих людей вдвоем.

Гениальная догадка де Перигора об истинном характере его деятельности потрясла Роджера до глубины души, и на обратном пути в Париж он серьезно задумался: не могли ли и другие догадаться об этом. В целом это представлялось маловероятным. Епископ был необычайно проницательным человеком, да к тому же располагал сведениями о происхождении «господина шевалье де Брюка», о котором в Париже больше никто не знал. И все же этот эпизод встревожил Роджера и привлек его внимание к одному важному обстоятельству, которое он совсем упустил из виду.

До прошлого августа образ молодого англичанина со средствами, путешествующего ради собственного удовольствия, которому нравится проводить время в Париже, мог служить неплохим прикрытием, потому что таких молодых людей было очень много, но теперь ситуация изменилась.

Мятежи, закончившиеся взятием Бастилии, великим террором и, наконец, переездом двора из Версаля, заставили богатых английских милордов перенести свои развлечения в города Германии и Италии. Большинство их друзей – французских дворян – бежали за границу, и веселый герцог Дорсетский тоже отправился домой, так что в эту зиму прекратились даже элегантные чаепития с танцами в британском посольстве.

По зрелом размышлении Роджер решил переменить тактику. Он постепенно пустит слух, что остается в Париже, потому что занялся журналистикой и теперь пишет еженедельный обзор новостей для одной из газет. В качестве газеты, где якобы будут публиковаться эти мифические статьи, он выбрал «Морнинг кроникл», поскольку в то время это был самый значительный печатный орган партии вигов и это должно было производить благоприятное впечатление на его знакомых французов, так как в большинстве своем они придерживались либеральных взглядов.

Так или иначе, несмотря на неприятный момент, когда Перигор словно между прочим разоблачил его как агента мистера Питта, Роджер решил, что день прошел необыкновенно удачно: мало того что секретный союз с епископом открывал перед ним блестящие перспективы, да еще и Мирабо обещал ввести его в клуб, члены которого носили название якобинцев и который начал приобретать заметное влияние на политической арене.

Три ночи спустя Роджер обедал совсем в другой компании. Он все еще иногда встречал графа де ла Марка в городе или во время посещений Тюильри, и на прошлой неделе молодой австриец пригласил его на обед в свое посольство, где он до сих пор жил.

За минувшие шесть месяцев мода в Париже изменилась сильнее, чем за предыдущие шестьдесят лет. Шелковые камзолы, атласные бриджи, перья и золотая тесьма теперь воспринимались как наружные проявления внутреннего стремления помешать победоносному маршу к свободе, так что немногие решались выходить в подобном костюме на улицу или припудрить волосы. Но, учитывая, что посольство – это австрийская территория и вряд ли там многое изменилось, Роджер впервые после возвращения из Неаполя велел напудрить себе волосы и отправился на обед, надев лучшие кружева и атласы.

Приехав в посольство, он с удовольствием убедился, что поступил правильно, так как приглашенных было не больше двенадцати человек и прием происходил со всеми придворными церемониями, которые совсем недавно были в такой моде, но в Париже уже казались приметой ушедшей эпохи. Для этого немногочисленного общества в холле и на лестнице были зажжены сотни свечей в огромных канделябрах; скрытый за рядом пальм, играл струнный оркестр; мажордомы, одетые в черное, с серебряными цепями на шее, и застывшие в строю лакеи стояли наготове по обе стороны дверей, чтобы принимать плащи у вновь прибывших.

Гостей принимал сам посол, граф Флоримон де Мерси-Аржанто. Роджер знал его в лицо, но никогда прежде не говорил с ним. Поэтому был приятно удивлен, когда в ответ на его поклон пожилой дипломат сказал:

– Господин шевалье, я знаю, что вы – друг королевы, и потому надеюсь, вы позволите и мне считать себя вашим другом и уверить вас, что здесь вас всегда встретит самый теплый прием.

Роджер поблагодарил его и пошел поздороваться с де ла Марком, гадая, рассказала ли королева графу Мерси-Аржанто о его поездках по ее делам во Флоренцию и в Неаполь; он решил, что это весьма вероятно. Посол уже больше двадцати лет представлял Австрию при Версальском дворе; с тех самых пор, как Мадам Мария Антуанетта приехала сюда четырнадцатилетней девочкой-невестой, он поддерживал ее и помогал ей советами, так что она стала относиться к нему словно к любимому дядюшке.

Де ла Марк представил Роджера испанскому послу, графу Фернануньесу, и его супруге-графине, затем обаятельному старому аббату де Вермону, делившему с Мерси-Аржанто честь быть самым старым другом королевы во Франции: он был послан в Вену обучать ее французскому языку, когда ее замужество только еще обсуждалось, и, вернувшись в Париж вместе со свитой, продолжал учить ее, пока она не выросла и не покинула свою классную комнату.

Но Роджер отошел от этой группы, потому что увидел в другом конце комнаты одного своего старого друга. Это был граф Ганс Аксель Ферсан, весьма гостеприимно принимавший его в Швеции два года тому назад.

Шведский дворянин был высок и хорош собой, ему было за тридцать, и всему свету было известно, как он познакомился с королевой, когда она была еще дофиной и обоим не было и двадцати, на костюмированном балу в Опере. Ферсан сам признавался Роджеру, что тогда влюбился в прекрасную принцессу и позднее отправился воевать в Америку, надеясь забыть ее; но никто из хорошо знавших королеву не верил сплетням о том, будто он был ее любовником, так же как и другим подобным рассказам о бесчисленном множестве мужчин, не исключая старого аббата де Вермона, имена которых бульварные газетенки неустанно ставили рядом с именем королевы.

Ферсан был очень рад видеть Роджера, и, обменявшись новостями, они удивились, что ни разу не встретились за последние месяцы, так как граф Ганс рассказал, что после своей поездки во Францию в 1788 году он вернулся сюда прошлым летом и больше не уезжал. Они не встретились из-за того, что Роджер много путешествовал, а Ферсан большую часть времени проводил в Валансьене с французским полком, куда его назначили полковником по протекции королевы.

На приеме присутствовало столько же дам, сколько кавалеров, и Роджеру досталось вести к столу племянницу посла, которая была в Париже проездом и остановилась на несколько дней в посольстве. Поговорив с ней немного, Роджер повернулся к другой своей соседке, графине Фернануньес, и она спросила его, есть ли среди его знакомых испанцы.

Какое-то мгновение он колебался. С самого отъезда из Неаполя он твердо придерживался решения не позволять себе думать об Изабелле, и, хотя искушение иногда оказывалось слишком велико, ему удавалось, по крайней мере, изгонять ее образ из своих мыслей, пока какое-нибудь особое обстоятельство не напоминало ему о ней. Сейчас возникло как раз такое обстоятельство, и Роджеру вдруг пришло в голову, что, раз уж представился случай, можно проверить, насколько он преуспел в своих стараниях и сможет ли после разговора о ней заснуть вечером без прежних терзаний и тоски. Поэтому он ответил:

– В начале прошлого лета я имел счастье искренне подружиться с одной дамой из вашей страны, сударыня. Я буду очень удивлен, если вы ее не знаете. Это дочь генерала графа д’Аранды.

– Ну конечно! – воскликнула графиня. – Она милое, прелестное создание. Я хорошо ее знаю. Ее отец оставил ее на мое попечение, когда мой муж сменил его на посту посланника. Разумеется, так как она была одной из придворных дам Мадам Марии Антуанетты, формально о ее благополучии заботилась ее величество, но я всегда относилась к ней, как любящая тетушка. Но я не припоминаю, чтобы она когда-нибудь говорила мне о вас.

Роджер объяснил, что, хотя королева представила его Изабелле в Фонтенбло, он познакомился с ней ближе лишь когда ему случайно пришлось сопровождать ее часть пути в Марсель. Он не стал упоминать ни о том, что они вместе приехали во Флоренцию, ни о том, что недавно встретились в Неаполе; впрочем, ему не пришлось много говорить об этом, так как графиня оказалась весьма разговорчивой дамой и долго расхваливала Изабеллу, а потом принялась рассказывать о ее замужестве. Казалось, как предмет застольной светской беседы эта тема была уже исчерпана, как вдруг она сказала:

– Не далее как на той неделе я слышала от общего друга, что их брак уже принес плоды. Ребенок должен появиться в конце марта, так что они с мужем к Новому году вернутся в Испанию.

– Зачем им это делать? – осведомился Роджер, не видя связи между двумя последними замечаниями.

Графиня улыбнулась:

– Они, естественно, надеются, что будет мальчик, а при рождении наследника знатного испанского рода всегда устраивают большую фиесту в поместье его отца. Даже если родится девочка, будет убито много быков и распито много бочек вина. В такое время господин и его дама всегда возвращаются в дом своих предков, чтобы после родов наблюдать ликование своих крестьян. Кроме того, это будет удобный случай для супругов Сидония-и-Улоа представиться нашему новому королю и королеве; несомненно, после того, как Изабелла благополучно разрешится от бремени, они проведут несколько месяцев в Мадриде. Это будет ей приятно, ведь она не бывала в столице с тех пор, как покинула ее совсем девочкой, а у нее там, должно быть, много родни…

Графиня продолжала болтать, но Роджер слушал ее вполуха. Руки его стали влажными при ужасной мысли об Изабелле в родовых муках, и он страдал оттого, что не сможет в это время быть с нею рядом, чтобы своей любовью поддержать ее во время тяжкого испытания.

Он машинально продолжал учтивую беседу, пока дамы не вышли из-за стола. Когда они удалились, дюжина лакеев, прислуживавших за обедом, двое дворецких, разливавших вино, и мажордом тоже тихо вышли из комнаты. Когда за слугами затворилась дверь, посол жестом пригласил Роджера занять свободное место ближе к его концу стола; лишь теперь молодому человеку удалось отогнать от себя мысли об Изабелле.

Шестеро мужчин тотчас заговорили о политике и, в частности, о положении королевы. Роджер уже не сомневался, что его пригласили только потому, что господин де Мерси-Аржанто знал о его поездках и полностью доверял ему, поскольку при нем совершенно откровенно говорили о путях и средствах спасения королевы, если снова возникнет угроза ее жизни.

Роджеру показалось интересным, что единственным присутствовавшим здесь французом был старый аббат, но он подумал, что, так как многие французы теперь не знали, кому отдать предпочтение, видимо, их решили не привлекать к обсуждению, а для аббата сделали исключение только потому, что, будучи исповедником королевы, он всегда сможет пройти к ней, как бы строго ее ни охраняли. Роджер предположил также, что именно благодаря решению Мерси-Аржанто обойтись без французов ему самому была оказана честь войти в столь избранное общество по рекомендации де ла Марка.

Скоро выяснилось, что, хотя граф Аксель Ферсан не имел дипломатического статуса, он прибыл во Францию в качестве секретного представителя короля Густава III с поручением сделать все, что в его силах, чтобы помочь королеве. Испанский посол также получил от своего короля указания принять все возможные меры к тому, чтобы поддерживать и защищать семью французского короля. Оба считали, что, пока у пленников Тюильри еще остается какая-то видимость свободы, они должны выехать из столицы под предлогом королевской охоты, а когда экипажи как следует отдалятся от города, приказать везти себя в Компьен, Реймс или Мец, где их смогут быстро окружить войсками.

В начале беседы Роджер, естественно, воздерживался от каких-либо высказываний, но теперь он заговорил:

– Такой план был бы вполне хорош, если бы вы могли положиться на армию. Но так ли это? Судя по тому, что мне приходилось слышать, за последние месяцы дезертирство из армии достигло угрожающих размеров, а во многих полках оставшиеся солдаты совсем перестали подчиняться приказам офицеров.

– Так обстоит дело во многих областях, – согласился граф Ганс. – Но в восточной части страны армия пока в основном сохраняет лояльность. У генерала де Буйе в подчинении неплохие войска, а я могу поручиться за свой полк. Я провел с ними много времени летом и осенью специально, чтобы убедиться в их надежности как раз на такой случай.

– Господа, я также одобрил бы этот план, если бы не знал, что он неосуществим, – вмешался Мерси-Аржанто. Он говорил с немецким акцентом, от которого так до конца и не избавился. Потом добавил угрюмо: – То, что вы предлагаете, означает гражданскую войну, а на это король никогда не согласится. Не говоря о его болезненном страхе перед кровопролитием, его преследует пример великого восстания в Англии, и он утверждает, что несчастный Карл Первый не лишился бы головы, если бы не выступил с оружием против своих подданных.

– Возможно, в чем-то он и прав, – заметил испанец. – Во всяком случае, вряд ли Людовик Шестнадцатый лишится головы, если останется в Париже.

– Я согласен с вами, ваше превосходительство, – кивнул австриец. – К счастью, у нас нет никаких оснований беспокоиться за жизнь короля. А вот за жизнь маленькой эрцгерцогини, которую доверили мне еще ребенком, я серьезно опасаюсь. Рука Господня уже не раз спасала ее от покушений, и мне известно, что готовятся и другие попытки. Ее враги отлично знают, что между ними и свершением их гнусных замыслов стоит только ее мужество, и теперь задумали отравить ее. Она не смеет ничего есть, кроме самой простой пищи, приготовленной ее слугами, и уже дважды было замечено, что кто-то трогал сахар, который она держит у себя в спальне, чтобы ночью пить подслащенную воду; с тех пор мадам Кампан прячет для нее особый запас сахару.

– Тогда, – нахмурился Фергюсон, – нужно вывезти отсюда ее величество, и как можно скорее.

Аббат Вермон печально покачал головой:

– Увы, сударь, она не захочет покинуть короля. Я убежден в этом.

– Надо как-то уговорить ее. Может быть, она согласится, если мы заставим ее поверить, что жизнь дофина в опасности и она должна бежать вместе с ним.

Де Мерси-Аржанто бросил на Роджера быстрый взгляд из-под седых бровей, затем, поскольку Роджер молчал, заговорил сам:

– Некоторое время назад ее величество собиралась отправить дофина в Неаполь, но король не дал согласия.

Тогда она даже не думала о том, чтобы ехать вместе с сыном, и, если король передумает, сомневаюсь, чтобы мы смогли убедить ее уехать.

– Уверен, что не смогли бы, – заявил аббат. – Она – убежденная фаталистка и с необыкновенным мужеством уже приготовилась встретить лицом к лицу ужасный конец, который, как она считает, уготован ей судьбой. Как все мы знаем, королева – глубоко верующая женщина, но, даже сознавая, что Господь по сути своей добр, она не может пересилить своего убеждения, что отмечена роком. Невозможно отрицать, что в ее жизни было достаточно зловещих предзнаменований, породивших столь черные мысли. – Аббат на минуту умолк, затем продолжал: – Стоит только вспомнить, какая ужасная буря разразилась в ночь ее свадьбы. Буря была так сильна, что опустошила версальский парк; молнии раскалывали надвое могучие дубы; в свадебном покое вылетели стекла, а ставни разлетелись в щепки. Порыв ветра даже покрывала сорвал с кровати. Через две недели после этого в Париже состоялись торжества в честь ее бракосочетания. Никогда не забуду, как мы выехали из Версаля смотреть намеченный на вечер большой фейерверк. Это прелестное дитя – такая счастливая, такая взволнованная; а когда мы прибыли на место – море людей, собравшихся воздать ей почести, они встречали ее восторженными криками и осыпали цветами, а она, стоя в экипаже, улыбалась им и посылала воздушные поцелуи.

Потом от случайной ракеты загорелась поленница, пламя достигло пороховых бочек прежде, чем до них добрались пожарные; ужасный взрыв, обезумевшие люди давили друг друга в толпе, приветственные крики сменились воплями агонии, сотни людей затоптали насмерть, а раненых было такое количество, что в больницах не хватало места. – Снова аббат умолк, потом взглянул на Мерси-Аржанто. – Но это еще не самое мрачное воспоминание. Мы с вами, ваше превосходительство, достаточно стары и помним день, когда она родилась. Второе ноября 1755 года. В тот день случилось самое страшное бедствие в Европе за много веков: лиссабонское землетрясение. Ни одна принцесса не рождалась при столь неблагоприятных предзнаменованиях; так можно ли удивляться, что она всегда чувствовала занесенную над нею руку судьбы?

Роджер был на двенадцать лет моложе Мадам Марии Антуанетты, но и он помнил рассказы о землетрясении, что ходили во времена его детства. Подземный толчок был так ужасен, что ощущался даже в таких отдаленных местах, как Прибалтика, Вест-Индия, Канада и Алжир. Большую часть Лиссабона сровняло с землей. Огромная мраморная набережная ушла под воду вместе с сотнями находившихся там людей; все корабли в гавани затонули, и ни трупы, ни обломки даже не всплыли на поверхность. За шесть часов погибло сорок тысяч человек.

На минуту воцарилось молчание, затем заговорил граф Фернануньес:

– Если ее решение не уезжать непоколебимо, нам остается только одно: попытаться найти средства хотя бы в какой-то степени возродить авторитет короны.

– И я того же мнения, ваше превосходительство, – кивнул Мерси-Аржанто. – Мне кажется, единственная возможность добиться этого – привлечь на сторону двора кого-то из популярных в народе вожаков.

– Но кого? – уныло спросил Ферсан. – Крупные политические деятели, честные и склонные поддерживать монархию, утратили авторитет в массах. А остальные члены Национального собрания – мелкие людишки, от которых нам не будет никакой пользы, либо мошенники.

– Тогда давайте купим одного из мошенников, – предложил испанец. – Какая нам разница, лишь бы он обладал достаточным престижем, чтобы повлиять на настроения в народе.

– По-моему, есть только один человек такого масштаба, – вставил Роджер, – и в глубине души он совсем не мошенник. Это граф Мирабо.

– Я согласен с вами, – быстро проговорил де ла Марк. – Именно этого человека я давно представлял себе в такой роли.

Ферсан обернулся к Роджеру:

– Вы думаете, он согласится на такое предложение? Вы говорите наугад или лично его знаете?

– Третьего дня я с ним обедал. Как и многие из тех, кто приложил руку, когда растревожили это осиное гнездо, он весьма обеспокоен тем, как все обернулось. Он очень энергично выступал в поддержку права абсолютного вето для короля, и его огорчает слабость нынешних министров. Меня особенно поразило одно его замечание. Он сказал: «Рядом с королем есть только один настоящий мужчина – это королева».

Мерси-Аржанто подался вперед, с огромным интересом прислушиваясь к словам Роджера.

– Если Мирабо так сказал, – пробормотал он, – это явный признак того, что он будет не прочь послужить ее величеству. Но продолжайте, пожалуйста, мистер Брук.

– Я добавлю только, ваше превосходительство, что, на мой взгляд, было бы ошибкой требовать от него слишком много. Я думаю, он охотно станет сотрудничать с их величествами в попытке дать Франции разумную либеральную конституцию и восстановить порядок в стране. Но я уверен, что, как бы сомнительно ни было его поведение в личном плане, у него есть совесть, когда дело касается благополучия его родины, и ни посулы, ни взятки не заставят его способствовать двору в восстановлении автократического правления.

Де ла Марк энергично закивал:

– Я думаю в точности так же, а я приложил немало усилий к тому, чтобы получше узнать Мирабо. Конечно, ему всегда нужны деньги, и с тех пор, как я его оценил, я под видом литературного покровительства выплачиваю ему небольшой ежемесячный пенсион. Но никакие суммы не соблазнят его предать свои политические идеалы. Если он примет от короля жалованье, то исключительно на своих условиях и только будучи уверен, что заслуживает этого не меньше, чем любой другой министр.

– Если король сделает его министром, он лишится места в Национальном собрании, – возразил граф Фернануньес. – Тогда он наполовину утратит свою ценность для нас. Его главное преимущество – способность влиять на решения парламента.

– Боюсь, я недостаточно ясно высказался, ваше превосходительство. Я имел в виду жалованье, какое он получал бы, будучи министром; я не говорю, что он действительно должен им стать. Речь идет о том, чтобы попросить его выработать секретную политику для их величеств и заплатить ему задаток, дабы он давал им рекомендации на каждом этапе воплощения этой политики в жизнь, но при этом сам оставался депутатом и делал все, что может, чтобы продвигать эту программу в Национальном собрании.

После недолгого обсуждения было решено, что тайный альянс, предложенный де ла Марком, – наилучшая возможность помешать экстремистам стать абсолютными хозяевами в государстве и что ему следует прощупать Мирабо в этом смысле. Затем Мерси-Аржанто поблагодарил всех присутствующих за ценные советы и попросил их поддерживать с ним связь.

Два дня спустя наступило Рождество, но Роджер едва заметил, как оно минуло, потому что во Франции этот праздник не отмечали так весело и радостно, как в Англии. Обладая полной свободой передвижения, Роджер подумывал о том, чтобы взять отпуск дней на десять и съездить домой на праздники, но по различным причинам решил этого не делать. Очень вероятно, что Аманда будет в Уолхемптоне, а снова встречаться с ней на всех окрестных вечеринках было бы неловко после их летнего романа. Во время своего последнего визита в Лимингтон Роджер был сам не свой от страсти и тоски по Изабелле и, хотя теперь он был уже на пути к освобождению от мыслей о ней, все же опасался, что они нахлынут снова, если он так скоро вернется к месту своих недавних страданий. Но главное – он наконец-то вплотную занялся своей прямой работой, и отчеты, которые он посылает мистеру Питту, слишком важны, чтобы позволить себе прервать контакты хотя бы на десять дней.

Тридцатого декабря он впервые появился в клубе якобинцев. Еще когда Национальное собрание располагалось в Версале, несколько депутатов основали этот клуб для обсуждения в срочном порядке тех или иных предложений, которые намечалось выдвинуть в парламенте на следующий день. После переезда в Париж в клуб приняли много новых членов и его влияние заметно возросло. Там бывали люди самых разных взглядов, за исключением откровенных реакционеров, но постепенно этот клуб становился штаб-квартирой левых. Клуб размещался в бывшем доминиканском монастыре рядом с церковью Святого Иакова, близ улицы Сент-Оноре, не далее ста метров от Вандомской площади. Отсюда клуб получил свое ставшее уже общеизвестным название.

Роджер напомнил Мирабо об обещании как-нибудь отвести его туда, и граф сказал, что, если Роджер пожелает, его легко примут в члены клуба. Вступить в клуб может любой, кого представит один из членов клуба и кто либо раньше выражал в печати либеральные взгляды, либо готов произнести краткую речь, которую одобрили бы присутствующие члены. Цвет кожи, религиозные убеждения и принадлежность к той или иной расе не могли служить препятствием к вступлению в клуб, поскольку здесь провозглашался принцип: «Свобода, Равенство и Братство» для всех. А британских подданных всегда особенно приветствовали за их принадлежность к народу, который впервые в истории сбросил «тиранию королей». Граф прибавил, что всего за несколько дней до Рождества в члены клуба с большим энтузиазмом был избран английский джентльмен-фермер из Саффолка по имени Артур Янг, приехавший в Париж к герцогу де Лианкуру.

Большой зал монастыря уже прославился в истории Франции, потому что именно здесь во время правления Генриха III была основана католическая святая лига для борьбы с гугенотскими инсургентами. Когда Мирабо ввел сюда Роджера, уже создавалась новая глава французской истории, но ее творцы были совсем не похожи на тех благородных дворян, что когда-то прикрепляли белые кресты к своим украшенным плюмажами шляпам и, обнажив шпаги, произносили торжественную клятву. Теперь здесь толпились демократы из самых разных слоев общества, обсуждая, какую политику следует им проводить в Национальном собрании на следующий день. Послушав немного, Роджер убедился, что самыми популярными ораторами здесь были Барнав, братья Ламет, Петион и другие «бешеные», как называли самых ярых революционеров.

Через какое-то время дебаты прекратили, чтобы избрать новых членов, и Мирабо представил Роджера как английского журналиста крепких виговских взглядов. Затем кратко выступил сам Роджер, произнес несколько слов о свободе подданных, во что он действительно верил, и закончил свою речь пышной тирадой, в которую не верил ничуть, о неувядаемой славе Жан-Жака Руссо. Его избрали при громких криках одобрения и предложили расписаться в книге членов клуба.

Первого января Роджер отпраздновал наступление нового, 1790 года покупкой новой шляпы. Треуголки быстро выходили из моды, а на смену им пришли два новых типа головных уборов. Первый тип, который предпочитали люди солидные и состоятельные, представлял собой круглую касторовую или фетровую шляпу с сужающейся тульей, напоминающей островерхую крышу с отрезанной верхушкой. Второй тип, которым увлекались молодые модники новой эпохи, являл собой разновидность муаровой треуголки в форме полумесяца, ее носили сдвинутой на затылок, так что концы полумесяца оказывались на уровне ушей; такую шляпу было легко сложить пополам и ее было удобнее держать под мышкой, чем прежние треуголки. Роджер выбрал себе одну из этих последних и, только что совершив покупку, неожиданно столкнулся с де ла Марком.

К некоторому удивлению Роджера, молодой австриец сообщил ему, что пытался использовать графа Прованского в качестве посредника при переговорах между Мирабо и королем. Людовик XVI не счел нужным отсылать за границу своего младшего брата, поскольку тот, в отличие от д’Артуа, не навлек на себя ненависть черни. Напротив, он всячески потворствовал толпе, а когда двор покинул Версаль, поселился в Люксембургском дворце на южном берегу реки и приобрел, хотя и в меньших масштабах, популярность в народе, подобную той, какою пользовался в Пале-Руайяле герцог Орлеанский.

Де ла Марк объяснил, что решил действовать таким образом оттого, что, хотя королева никогда не встречалась с Мирабо, зная его по слухам, она испытывала к нему неприязнь и относилась с большим недоверием; молодой человек опасался, что, если прямо обратиться к ней, можно провалить всю затею, и решил попытаться заинтересовать короля через его младшего брата.

Но теперь он понял, что был несколько наивен, уповая на семейную преданность, и, возможно, недооценил зависть графа Прованского к королю и его ненависть к королеве, поскольку напыщенный принц отвечал ему уклончиво и не оказал никакой реальной помощи.

Роджер посоветовал ему обратиться прямо к королеве, и несколько дней спустя услышал от де ла Марка, что такой подход оказался успешным. Вначале было чрезвычайно трудно убедить Мадам Марию Антуанетту, что Мирабо способен честно соблюдать какое бы то ни было соглашение; но в конце концов ее удалось уговорить. В результате был заключен договор, по которому король обязывался заплатить долги Мирабо и выплачивать ему шесть тысяч ливров в месяц, и теперь великий демагог тайно корпел над составлением длиннейшей бумаги по бесчисленному множеству вопросов в качестве руководства на будущее для их величеств.

Остаток января и первая половина февраля прошли у Роджера в круговороте беспрерывной деятельности. Требовали расследования новые вспышки беспорядков в Версале и в провинциях и слухи о всевозможных заговорах. Роджер по-прежнему время от времени появлялся на приемах у королевы, часто бывал в Национальном собрании и по нескольку вечеров в неделю проводил в клубе якобинцев. Он постоянно общался с де Перигором и, окончательно убедившись в его верности короне, открыл ему правду о тайном союзе между Мирабо и их величествами; в обмен на эту откровенность он получил много ценной информации. Он обедал поочередно с де ла Марком, Ферсаном, Казалесом, Барнавом, Мерси-Аржанто, Демуленом и многими другими людьми самых разных воззрений.

Он стал спокойнее, серьезнее, увереннее в себе, у него проснулся огромный интерес к работе, к нему постепенно возвращалась былая природная жизнерадостность, и он теперь лишь изредка думал об Изабелле.

Во второй половине дня четырнадцатого февраля посыльный принес ему записку от лорда Роберта Фицджеральда. В записке говорилось просто: «Известная особа требует, чтобы вы немедленно вернулись в Лондон».

В ту же ночь он уже сидел в почтовом дилижансе, громыхающем по дороге в направлении Кале. Погода была отвратительная, в дилижансе было холодно, как в леднике, разбросанная по полу солома не спасала ноги пассажиров. Роджер возблагодарил свою звезду, что решил не ездить домой на Рождество, когда холод был еще сильнее. Но волнение на море было умеренное, ветер попутный, и семнадцатого февраля он вышел из дуврской кареты на Чаринг-Кросс.

Несмотря на усталость, Роджер сразу же отправился на Даунинг-стрит. Он назвал свое имя лакею, и не прошло и десяти минут, как его пригласили в комнату министра.

Любезно поздоровавшись с ним и предложив ему бокал портвейна, мистер Питт со своей обычной прямотой перешел прямо к делу:

– Мистер Брук, я вызвал вас из Парижа, потому что я хочу, чтобы вы немедленно отправились в Испанию.