Роджер провел в Неаполе девять дней и девять ночей. Ему казалось, что за это время он вознесся к вершине человеческого счастья, а затем рухнул в глубочайшую бездну страдания. Он жег свечу с обоих концов и сам перегорел при этом. Целую неделю он почти не спал, только несколько часов по утрам, когда другие уже собирались вставать. Его великолепная молодость, подкрепляясь любовью, словно каким-то олимпийским нектаром, на время сделала его неутомимым, как полубога. Но последние сорок восемь часов неуверенности, напряженного ожидания и отчаяния сделали то, чего не могли сделать физические излишества. Нервы были изорваны в клочья; он чувствовал себя совершенно опустошенным, душевно изможденным и абсолютно обессиленным.

Но по дороге в гавань природный запас здравого смысла, всегда служивший противовесом его нервной, впечатлительной натуре, заставил его сделать попытку получше разобраться в ситуации.

Он встретил Изабеллу семь месяцев назад. За это время один месяц он наслаждался любовной идиллией и одну неделю – ураганом страсти. Но почти полгода любовь к ней напрочь лишала его присущей ему радости жизни. И в будущем не предвиделось, чтобы эта пропорция блаженства и горести изменилась для него, как и для нее. Следовательно, по-видимому, оставался только один разумный выход. Если он хочет в будущем хоть немного довольства жизнью, значит, нужно приложить усилие, какого ему еще не приходилось совершать. Каждый раз, как он подумает об Изабелле, нужно будет бежать прочь от этих мыслей. Он должен вырвать ее из своего сердца и вспоминать о ней отныне, словно она умерла в эту ночь.

На обратном пути в Марсель погода не баловала его, как во время плавания в Неаполь. Почти непрерывно шел дождь и дул ветер, но недостаточно сильный, чтобы у Роджера началась морская болезнь. Почти все время, когда не спал, он помогал морякам управляться с парусами и лебедками, чтобы некогда было предаваться мрачным мыслям. Вечером во вторник двадцать четвертого ноября, пробыв шесть дней в море, он распрощался с лейтенантом Годольфо и сошел на берег. Затем, зная, с каким тревожным нетерпением Мадам Мария Антуанетта ожидает результатов его поездки, он на следующее утро спозаранку выехал дальше на почтовых, три дня и три ночи терпел кошмарную тряску и приехал в Париж в полдень двадцать восьмого числа.

Он снова невероятно устал после трудного путешествия и, подозревая, что его появление в Тюильри могут заметить, стремился выбрать наиболее оптимальное время. На следующий день было воскресенье, и, зная, что в этот день их величества принимают у себя иностранных дипломатов, Роджер решил, что этот случай не хуже всякого другого. Он проспал в гостинице «Путеводная звезда» целые сутки и на следующий день отправился во дворец.

Здесь все было примерно так же, как перед его отъездом. Королевская семья практически не могла остаться без посторонних. В саду было полно бездельников, заглядывавших в окна, а в самом здании и вокруг него дежурили восемьсот солдат Национальной гвардии; они прохаживались небольшими группами во всех залах и главных комнатах, а на лестницах и почти у каждой двери стояли часовые.

Смешавшись с толпой дипломатов и тех из придворных, кто еще продолжал посещать королевские приемы, Роджер поднялся по лестнице. Большинство посланников он знал в лицо, и всем, кто обращался к нему, за одним исключением, он небрежно отвечал, что последние три недели его не было в Париже, потому что он ездил в Англию.

Исключением был лорд Роберт Фицджеральд, который все еще исполнял обязанности британского поверенного в делах, ожидая, пока назначат нового посла. Им приходилось встречаться несколько раз на подобных, но куда более пышных приемах в Версале, и лорд Роберт знал от мистера Хейлса о секретной деятельности Роджера. Роджер не отчитывался никому, кроме мистера Питта, и использовал посольство только как почтовое отделение и как банк; но он счел, что вежливость обязывает его сообщить лорду Роберту, где он был на самом деле; так он и сделал, понизив голос и добавив, что напишет полный отчет о своей поездке непосредственно для премьер-министра.

При появлении их величеств все выстроились в ряд и началась обычная церемония. Роджер встал так, чтобы королева не могла его не заметить. Узнав его, она слегка вздрогнула, затем чуть-чуть кивнула в знак приветствия, но не сделала ему знака подойти. Почти целый час король и королева беседовали с разными людьми, уделяя каждому по нескольку секунд, затем удалились.

Посетители разошлись не сразу, так как эти приемы дипломатического корпуса давали хорошую возможность представителям иностранных держав обменяться новостями и неофициально обсудить свои дела; и Роджер смог задержаться среди них незамеченным, уверенный, что рано или поздно за ним кого-нибудь пришлют.

Вскоре рядом с ним остановилась белокурая женщина, лет на пять или шесть старше королевы. Она слабо улыбнулась ему, и он отметил ее большие нежные глаза и мягкое, меланхоличное выражение. Он был немного удивлен, потому что не знал ее, хотя и припомнил, что видел в Тюильри перед отъездом в Неаполь; но он тут же ответил ей улыбкой и поклонился.

Она присела в глубоком реверансе, а выпрямившись, прошептала:

– Monsieur. Je suis la Princesse de Lamballe[9].

Роджер сразу вспомнил все, что слышал о ней раньше. Говорили, что она не слишком умна, но очень благочестива и много занимается благотворительностью. Она вышла замуж за единственного сына невероятно богатого герцога де Пентьевра и таким образом оказалась в родстве с герцогом Орлеанским, но в отличие от него она была глубоко предана королеве. Через год ее муж скончался, и она целиком посвятила себя добрым делам в поместьях тестя. Но когда она явилась ко двору на церемонию бракосочетания Мадам Марии Антуанетты, юная дофина очень привязалась к ней, упросила ее остаться и назначила своей домоправительницей.

Лет шесть она оставалась ближайшей подругой королевы, пока та не начала отдавать предпочтение обществу более живой мадам де Полиньяк. В течение следующих десяти лет принцесса вновь посвящала большую часть своего времени улучшению жизни крестьян в поместьях своего тестя, так что повсюду в Провансе ее называли «добрым ангелом». Во время ужасных событий в Версале в начале октября она находилась в Рамбуйе, но, услышав о том, что происходит, мужественно поехала ночью в Париж, явилась в Тюильри утром восьмого числа и сразу же снова заняла место первой фрейлины и доверенного лица королевы.

Несколько минут Роджер обменивался с нею разными банальными замечаниями, как бывает при встрече двух знакомых, не видевшихся несколько недель; затем она уронила платок. Подняв платок, Роджер ощутил в его складках жесткость бумаги. Догадавшись, что это записка, предназначенная ему, он спрятал листок в ладони, прежде чем передать платок собеседнице. Сказав еще несколько ничего не значащих фраз, она удалилась; тогда и он с рассеянным видом вышел и, как только отыскал пустой коридор, прочел записку. В ней говорилось:

«Мои комнаты – над этой. Пожалуйста, пройдите туда. Покажите эту записку моей горничной, и она вас пропустит. Подождите, пока я смогу присоединиться к вам».

Не торопясь, чтобы не привлекать внимания, Роджер выполнил полученные указания. В первой комнате он нашел пожилую горничную, которая занималась каким-то рукоделием. Увидев записку, она провела его в салон и предложила присесть у очага.

Минут через десять в комнате появилась принцесса де Ламбаль и заперла за собой дверь. Ответив улыбкой на поклон Роджера, она прошла через салон к двери в дальнем его конце и исчезла. Роджер снова сел, недоумевая, к чему все эти мистификации. Ему не пришлось долго ждать ответа. Минуты через две дверь отворилась и появилась принцесса, но на этот раз перед нею шла королева. Очевидно, между их покоями имелась потайная лестница, скрытая в толще стены, и теперь королева могла подняться в комнаты мадам де Ламбаль всякий раз, когда не хотела, чтобы стало известно, что она дает кому-то приватную аудиенцию.

Роджеру показалось, что она выглядит немного лучше, чем когда он говорил с нею в прошлый раз; но за прошедшие месяцы она все же сильно постарела. Когда она спросила, как прошла его поездка, он обратил внимание на легкую нервную дрожь ее рук.

С бодрой улыбкой он сразу же заверил ее, что поездка прошла удачно, и передал ей письмо от ее сестры, но тут с вполне естественным огорчением услышал, как она сказала, печально покачивая головой:

– Увы, сударь, боюсь, вы проделали это длинное путешествие напрасно. Вначале король благосклонно воспринял мою идею, но затем передумал и теперь считает, что отослать дофина было бы неправильно и неполитично.

Помолчав, Роджер сказал:

– Простите меня, Мадам, но, как известно, его величество не раз менял свое решение; нельзя ли надеяться, что так случится и теперь?

– Боюсь, что нет, – горестно отвечала она. – После вашего отъезда у нас все было довольно спокойно. Невозможно сказать, долго ли это продлится, но его величество опасается, как бы не началась новая волна насилия, если станет известно, что мы отослали дофина из страны.

– Это, конечно, риск, Мадам, но, по-моему, в данном случае стоит рискнуть, – вмешалась принцесса. – Волнения и так могут вспыхнуть в любой момент, но вы, по крайней мере, сможете быть уверены, что его высочество в безопасности; а если не отослать его сейчас, после это может оказаться невозможным.

– Ах, дорогая Ламбаль, как я согласна с вами! – воскликнула королева. – Меня преследует страх, что когда-нибудь, когда за нами будут надзирать еще строже, эти фурии снова ворвутся к нам и причинят какой-нибудь вред моему сыну. Но его величество решил, что даже наше дитя уже не принадлежит нам. Он говорит, что дофин доверен нам нацией, как и все остальное, что я когда-то считала своим, и что, отослав его прочь, мы нанесем урон народу. Если в этом есть какой-то смысл, мое материнское сердце не дает мне увидеть его; но у короля столько забот, что у меня не хватает духа спорить с ним.

Роджеру очень хотелось сказать королеве, что лучшее, что она могла бы сделать, – это надавать своему тупому супругу пощечин и объяснить, что, когда речь идет о безопасности ее сына, она не потерпит его жалких возвышенных разговоров; но, поскольку высказать столь здравую мысль было невозможно, он хранил молчание, пока она не спросила его о королеве Каролине.

Минут двадцать он рассказывал неаполитанские новости. Затем она достала из кармана какую-то бумагу и протянула ему со словами:

– Это, мистер Брук, должно покрыть ваши дорожные расходы. Поверьте мне, моя благодарность не становится меньше оттого, что все закончилось ничем. Вы всегда можете рассчитывать на мою дружбу, хотя она немного стоит в эти грустные времена.

Пробормотав слова благодарности и поцеловав ей руку, Роджер смотрел, как она вышла через дальнюю дверь вместе с принцессой. Через несколько минут мадам де Ламбаль вернулась и выпустила его в переднюю. Только выйдя из дворца, он взглянул на бумагу, которую дала ему королева, и был приятно удивлен. Это был чек, выписанный на банк Теллюсона, на пятьсот луидоров, а вся поездка в Неаполь не стоила Роджеру и трети этой суммы.

Теперь, снова освободившись от поручений королевы, Роджер почувствовал, что должен постараться наверстать упущенное время, углубив знакомство с наиболее выдающимися деятелями Национального собрания. Посему он стал ежедневно проводить по нескольку часов в Манеже дворца Тюильри, где теперь происходили заседания. Поскольку он уже был знаком со многими депутатами, ему было нетрудно устроить так, чтобы его представили другим, и скоро у него во всех партиях появились знакомые.

В конце лета, в первые несколько недель, когда три сословия стали заседать вместе, Национальное собрание естественным образом разделилось на две партии: сторонников совместных заседаний и их противников. Наиболее реакционные дворяне и священники, составлявшие вторую партию, почти не участвовали в дебатах, смотрели на все с циничным презрением и при любой возможности саботировали работу собрания. Но осенью, поняв всю безнадежность такой политики, самые разумные из них стали вести себя более конструктивно, и в результате собрание разделилось на огромное количество мелких партий, которые слегка расходились во взглядах, составляя целый спектр, от абсолютистов до решительных республиканцев.

Крайне правых возглавляли д’Эспремениль и виконт де Мирабо, брат великого оратора. Правые были чуть более многочисленны, к ним принадлежали два лучших государственных деятеля в Национальном собрании: виконт де Казалес, молодой капитан драгун королевы, успевший проявить ясность мышления и способность доступно излагать свои мысли, и аббат Мори, необычайно искусный и изощренный в спорах. Правый центр, провозгласивший своей целью конституционную монархию, наподобие английской, был еще многочисленнее, хотя границы этой партии были не очень четко определены. В нее входили многие уважаемые члены изначального третьего сословия, в том числе Мунье и Малуэ, а также графы Лалли-Толлендаль и Клермон-Тоннер, и большинство других либерально настроенных дворян.

Партия левых, стремившихся к строго ограниченной монархии, была весьма расплывчата, но сильна количеством, так как состояла из большинства депутатов, избранных от третьего сословия, и большинства кюре, избранных от первого. Членами этой партии были протестантский пастор Рабо-Сент-Этьен, Дюпор, Александр Ламет, Барнав, Камю, Ле Шапелье, Лафайет, Байи и аббат Сиейес, но кое-кто из них в последнее время склонялся к крайне левым, состоявшим из небольшой группы «бешеных», как их называли, которых возглавляли Петион и сухонький законник из Ар-раса по имени Максимилиан Робеспьер.

Роджер обнаружил, что всего за три недели его отсутствия характер Национального собрания заметно изменился. Уже в августе капитуляция короля после взятия Бастилии и Великий Террор привели к тому, что многие наиболее реакционные дворяне, представлявшие на заседаниях второе сословие, отправились в изгнание вслед за графом д’Артуа и другими принцами. Нападение на Версаль и переезд королевской семьи в Париж в октябре еще усилили эту тенденцию. К настоящему моменту более ста депутатов, ярых монархистов, бросили свои должности и уехали за границу, тем самым значительно ослабив партии правых и правого центра.

Более того, было очевидно, что толпа, ежедневно наполнявшая галереи для публики, теперь оказывает на происходящее в Национальном собрании еще большее влияние. Манеж размером был поменьше, чем зал Меню-Плезир, где собрание заседало в Версале, но благодаря сокращению числа депутатов по-прежнему оставалось много места для публики. Поэтому правых депутатов постоянно терроризировали сторонники левых и в зале заседаний, и за его пределами. Несколько раз депутатам, выступавшим в поддержку монархии, грозили, что сожгут их дома, а те, кто придерживался умеренных взглядов, считали нужным ходить повсюду с оружием. Даже всеми уважаемый Малуэ не приходил на заседание без пары пистолетов за поясом, а Мунье, которому до отвращения надоели угрозы и запугивание со стороны людей, за чьи права и свободы он столько боролся, подал в отставку и уехал за границу вслед за другими изгнанниками.

Отказ Мунье от борьбы показался Роджеру особенно тревожным признаком, ведь Мунье, депутат от Гренобля, еще больше, чем Лафайет, Байи или Мирабо, мог считаться отцом революции. Еще в июне 1788 года дворянство Гренобля провело консультацию с местными представителями остальных двух сословий и приняло решение, что ввиду напряженной обстановки в стране необходимо возродить древние штаты провинции Дофинэ. Без высочайшего соизволения были проведены выборы и назначены депутаты для совместных заседаний трех сословий в Провинциальном собрании, где численность третьего сословия была равна общей численности двух других.

Правительство направило маршала де Во с войсками прекратить эту самовольную деятельность, но он встретил в провинции такое единодушное сопротивление, что вынужден был пойти на компромисс, добившись только одной уступки: вместо того, чтобы заседать в столице провинции, собрание переехало в расположенный поблизости городок Визиль. Там оно и заседало, за десять месяцев до созыва Генеральных штатов в Версале, соблюдая те самые принципы, на утверждение которых Генеральным штатам потребовалось два месяца. Это удивительное нововведение в древней французской монархии свершилось главным образом благодаря усилиям одного человека, молодого и энергичного адвоката Жана Жозефа Мунье, который был избран секретарем собрания и составлял проекты большинства его резолюций. Более того, Генеральные штаты, собравшись на следующий год, естественно, взяли работу собрания в Визиле за образец единственного примера демократического правления в стране и признали Мунье ведущим авторитетом по парламентской процедуре.

И вот теперь, всего лишь через семь месяцев после первого заседания Генеральных штатов, народ был охвачен таким иконоборческим рвением и стал так нетерпим к умеренным взглядам, что этот великий борец за демократию отчаялся когда-нибудь увидеть возникновение стабильной конституции из хаоса полуанархии, в которую повергло Францию падение авторитета короля. Он отправился в изгнание под свист и угрозы отребья из предместий, которое использовало слово «свобода» как предлог для пренебрежения ко всяческим законам и у которого была одна-единственная цель: устраивать мятежи и бунты, чтобы тем временем грабить дома богатых горожан.

Вопрос о составлении конституции стал, естественно, одной из первых задач собрания. Король уже давно был согласен даровать народу конституцию, и, если бы у него хватало мужества поступать в соответствии со своими убеждениями, он мог бы сделать это еще в 1787-м или в 1788 году и тем самым избавить себя от колоссальных неприятностей. В то время практически любая хартия, гарантирующая в разумных пределах свободу для народа, позволила бы положить конец сколько-нибудь серьезным беспорядкам с требованиями реформ. Даже после созыва Генеральных штатов, если бы у него была хоть капля решимости, он еще мог перехватить инициативу и, дав народу постоянный голос в правительстве, сохранил бы за собой всю полноту исполнительной власти. Но, следуя своей политике плыть по течению, он оказался теперь в таком положении, что от него уже вообще ничего не зависело; а под конец 1789 года в Национальном собрании стала все сильнее проявляться тенденция к тому, чтобы оставить королю лишь роль марионетки для выступлений по торжественным случаям на потеху толпы.

Поскольку перед Национальным собранием стояло бесчисленное множество проблем и не было никакой возможности выслушать всех депутатов, желавших высказаться, собрание пришло к мудрому решению назначить несколько комиссий, чтобы они занимались теми или иными вопросами и отчитывались о своей работе. В самый день падения Бастилии был сформирован комитет для выработки проекта конституции в следующем составе: архиепископ Бордосский, епископ Отенский, графы Лалли-Толлендаль и Клермон-Тоннер; Мунье, Сиейес, Ле Шапелье и Бергасс. Они трудились в течение двух месяцев, но к тому времени, как представили свои рекомендации, общественное мнение настолько ушло вперед, что почти все наиболее важные пункты проекта были отвергнуты. После этого был назначен новый комитет, на этот раз состоящий исключительно из представителей третьего сословия; единственное исключение составлял епископ, но, каким бы одаренным ни был господин Талейран-Перигор, он вряд ли мог считаться типичным священнослужителем. За два дня до отъезда Роджера в Неаполь он даже внес предложение – и добился его утверждения – о конфискации всего церковного имущества и распродаже его в пользу государства.

Роджера очень интересовала проблема конституции; он был достаточно проницателен, чтобы понимать: этот документ в своей окончательной форме определит, каким образом будут в дальнейшем приниматься все жизненно важные решения французского правительства. Если Франция останется монархией, – а этого, очевидно, желали девяносто пять процентов населения, – необходимо будет закрепить за королем какие-то функции, иначе бессмысленно оставлять его на престоле. Но оставят ли ему, например, право объявлять войну или заключать мир без согласования с Национальным собранием? Сведения подобного рода были бы бесценными для мистера Питта в случае внезапного международного кризиса, а добыть эти сведения следовало Роджеру.

В последние дни ноября и в первой половине декабря Роджер бывал на званых обедах и ужинах вместе с многими интересными людьми, среди которых были и лидер монархистов Казалес, и ловкий антимонархист, юрист Барнав, и пламенный молодой журналист Камиль Демулен, но ему все никак не удавалось перемолвиться больше чем несколькими словами со своим старым другом, ныне чрезвычайно занятым епископом Отенским. Поскольку де Пери-гор был одним из трех человек, работавших в комитете по конституции с самого начала, и, следовательно, был почти единственным, кто мог высказаться по этому вопросу со знанием дела, Роджер решил обязательно добиться, чтобы тот уделил ему хоть один вечер. Посему однажды утром он перехватил хромого прелата на пороге зала заседаний и сказал с улыбкой:

– Господин епископ, я не думал, что мне когда-нибудь придется упрекать вас в недостатке гостеприимства, но, кажется, пришло время, когда у меня есть на это некоторые основания.

– В самом деле! – воскликнул епископ, вопросительно подняв бровь. – Почему же это, позвольте спросить?

– Еще в июне вы обещали устроить мне встречу с господином Мирабо; уже декабрь, а вы до сих пор этого не сделали.

– Ну, ну, – пробормотал епископ. – Вы должны извинить мою забывчивость; меня вечно что-то отвлекает в этом мире перемен. Но, по счастливой случайности, Мирабо как раз обещал пообедать у меня в следующую субботу. После обеда нам будет нужно обсудить кое-какие частные дела, но, если вас не обидит моя просьба уйти пораньше под каким-нибудь предлогом, я буду рад видеть вас.

Роджер был весьма обрадован возможности разом убить двух зайцев. Он несколько раз встречал графа Мирабо в 1787 году на знаменитых завтраках, которые давал де Перигор для талантливых людей, придерживавшихся либеральных взглядов, но в нынешнем году ставший знаменитым депутат все время был очень занят и при встречах с Роджером лишь улыбался и кратко приветствовал его в знак того, что помнит об их знакомстве. Сейчас Роджер упомянул графа Мирабо, только чтобы добиться хорошего, долгого разговора с епископом, но Фортуна подарила ему случай побеседовать запросто с двумя интеллектуальными гигантами сразу.

В субботу, полагая, что обещание удалиться после обеда дает ему право прийти пораньше, он без четверти четыре был у калитки очаровательного домика в Пасси. Только что выпал первый снег, но дорожки в саду были чисто выметены. Роджер постучал в дверь и через несколько минут уже стоял в гостиной перед очагом, в котором ярко пылали дрова.

Поздоровавшись с хозяином, он заметил:

– Подумать только, какие фантастические перемены произошли во Франции с тех пор, как я был здесь в прошлый раз; должно быть, и восьми месяцев не прошло?

Де Перигор улыбнулся:

– По крайней мере, теперь больше нет Бастилии, куда королева могла бы вас упрятать, и lettres de cachet совершенно вышли из моды.

Роджер едва удержался, чтобы не вздрогнуть. Он совсем позабыл, что наплел здесь во время своего предыдущего визита. К счастью, епископ был занят табакеркой, которую пытался открыть, и не заметил, как гость покраснел от смущения. Справившись с табакеркой, он добавил:

– Кроме шуток, перемен действительно много, даже слишком, на мой взгляд.

– Странно слышать это от вас, – ответил Роджер, с поклоном принимая предложенную понюшку. – Мне казалось, что вы были решительно настроены опрокинуть старый порядок.

– Не столько опрокинуть, сколько оздоровить, – мягко поправил его де Перигор. – Я горжусь тем, что я реалист. Большинству из нас, тех, кто собирался здесь в былые дни на мои скромные завтраки, было очевидно, что двор живет в какой-то воображаемой стране. Мне хотелось вернуть их с небес на землю, чтобы они осознали свою ответственность; но я совсем не желал увидеть тот упадок, в который пришла монархия за последние месяцы.

– Мы всегда говорили с вами откровенно, – сказал Роджер немного застенчиво, – так что вы, наверное, простите меня, если я замечу, что имя вашей милости занимает далеко не последнее место в списке тех, кто стал причиной упадка монархии.

Де Перигор бросил на него быстрый, оценивающий взгляд:

– Что касается моей общественной деятельности, это справедливо. Мое единственное желание – служить Франции, а чтобы иметь такую возможность, я должен плыть по течению. Но я лично надеялся на совершенно иной исход этого судьбоносного года. Уже в июле, в день, когда пала Бастилия, я был так встревожен ходом событий, что тайно пошел среди ночи к графу д’Артуа и разбудил его. – Епископ на мгновение умолк, затем продолжал, взмахнув кружевным платком: – К королю я не питаю никаких чувств, кроме презрения, а граф Прованский, по моему мнению, – напыщенный осел и предатель, но младшего из троих братьев я все-таки уважаю. Я сказал его высочеству, что, насколько я могу судить, король из-за своей моральной трусости позволил делу зайти слишком далеко, гораздо дальше того, что ставили своей целью сторонники разумных реформ, и что монархии грозит серьезная опасность. Я сказал еще, что единственный путь к спасению заключается в том, чтобы король распустил Национальное собрание, – если понадобится, то силой, – и двинулся с войсками на Париж. Я умолял его объяснить королю, что это – его последний шанс и что, если он не начнет действовать, еще через двадцать четыре часа будет поздно. Моя речь произвела на его высочество такое впечатление, что он немедленно встал с постели, оделся и пошел к королю. Несомненно, его величество, как обычно, обещал «подумать». Во всяком случае, он не последовал моему совету; но не моя вина, что он в итоге оказался там, где оказался.

Роджер в изумлении воззрился на своего друга и воскликнул:

– Зная вашу вражду с их величествами, я считаю, что этот поступок делает вам честь!

– Друг мой, плевать я хотел на их величества, но меня всегда заботило и сейчас заботит будущее моей страны.

– Это я всегда знал, но я считал вашу милость человеком очень осторожным, а тут вы пошли на такой огромный риск. Если бы о вашем поступке стало известно, ваши коллеги по Национальному собранию разорвали бы вас на куски.

Епископ пожал плечами:

– Только один человек мог бы доказать это: сам граф д’Артуа. Возможно, если когда-нибудь он взойдет на французский престол как Карл Десятый, он вспомнит о моем предостережении и в случае новых чрезвычайных обстоятельств снова спросит моего совета, но уже с большей пользой для себя.

В эту минуту Шарль Морис де Талейран-Перигор проявил необыкновенный дар предвидения, он словно заглянул в будущее, ибо четверть века спустя, после расцвета и заката наполеоновской империи, Шарль д’Артуа возвратился во Францию, чтобы вернуть корону своему старшему брату. За все эти годы они ни разу не встречались; но принц сразу же послал за Талейраном, вспомнил их встречу в ночь падения Бастилии и попросил у него совета; и Талейран был великим канцлером и при Людовике VIII, и при Карле X.

Роджер все еще размышлял об открывшихся ему истинных чувствах революционного епископа, как вдруг хитроумный прелат поразил его чуть ли не до столбняка словами:

– Впрочем, я не стал бы рассказывать вам об этом, если бы мне не хотелось, чтобы вы упомянули об этой истории в вашем очередном отчете мистеру Питту.

– Э-э! – воскликнул Роджер. Потом рассмеялся: – Отчего это вы вообразили…

Де Перигор остановил его элегантным взмахом руки:

– Для других вы можете сойти за богатого молодого человека, которому нравится проводить время во Франции, но не для меня. Я, вероятно, единственный человек в Париже, который знает об этом, но состояние вашей семьи совершенно недостаточно, чтобы вы могли позволить себе жить в праздности. У кого-то в Уайтхолле хватило ума сообразить, что ваш опыт работы личным секретарем господина де Рошамбо замечательно подготовил вас для нынешней службы, а последовательность ваших поездок в течение этого года открыла и мне глаза.

Коварный епископ умолк, рассматривая Роджера в лорнет и явно забавляясь растерянностью своего молодого друга. Затем он сжалился над ним и с улыбкой продолжал:

– Но не бойтесь, я вас не выдам, если только не прознаю о том, что ваша деятельность может нанести вред моей стране. Совсем напротив, я уже некоторое время подумывал сделать вам одно предложение. Если вы согласитесь действовать под моим руководством, думаю, мы с вами сможем хорошо послужить каждый своей родине и к тому же будем очень полезны друг другу. Давайте работать вместе.

Рожеру пришлось решать очень быстро. Если он станет отрицать предположения де Перигора, тот ему, скорее всего, не поверит, и тогда у него не будет никаких гарантий, что прелат оставит свою блестящую догадку при себе. Более того, отклонив это предложение, он может вместо доброго друга приобрести опаснейшего врага. С другой стороны, епископ может время от времени предоставлять ему бесценную информацию, так что тайный союз с ним будет необычайно полезным.

– Раз уж ваша милость спрашивает напрямик, – ответил Роджер после совсем недолгого колебания, – признаюсь, я действительно нахожусь здесь в качестве наблюдателя. Я не меньше вашего стремлюсь снова увидеть Францию спокойной и процветающей, поэтому охотно принимаю ваше предложение.

Де Перигор улыбнулся и протянул руку:

– На том и пожмем друг другу руки. Я, со своей стороны, всегда считал, что Франция и Британия должны позабыть прежние разногласия и заключить между собой союз. Объединившись, они могли бы обеспечить в Европе постоянный мир, а это должно быть первейшей задачей всякого разумного человека. Мирабо, который скоро должен быть здесь, тоже так считает, иначе я не пригласил бы вас сюда сегодня. Я, конечно, ничего не скажу ему о нашем договоре. Открыть его хоть одной душе – значило бы поставить под угрозу его полезность в дальнейшем. Но возможно, нам уже недолго осталось разговаривать наедине, так скажите, о каком именно предмете вы планировали выкачать из меня сведения, добиваясь этой встречи.

– О разработке конституции, – честно ответил Роджер. – Я, насколько мог, следил за ходом работы, но вопрос этот, кажется, невероятно сложен. Вы входите в состав комитета, и я надеялся, что вы сможете рассказать мне, какую окончательно форму, скорее всего, получит конституция.

– Вы спрашиваете о том, что предсказать не в моей власти, – ответил епископ, качая головой. – Даже декларация прав человека, на провозглашении которой так настаивает Лафайет в подражание Америке, и та потребовала нескольких недель напряженной работы. Многие мои неразумные коллеги полагали, что проект можно будет набросать за одно заседание, но оказалось, что по каждому пункту возникают самые ожесточенные разногласия; а теперь, в готовом виде, этот документ едва ли представляет собой нечто большее, чем длинная бессвязная мешанина из различных афоризмов, по большей части ни к чему не относящихся. Что до конституции, я ничуть не удивлюсь, если пройдет еще год или даже больше, прежде чем собрание ее примет. А кто может сказать, в какой мере придется исказить нынешний проект, чтобы ее одобрили люди, которые к тому времени возьмут верх в этой медвежьей свалке?

– А насколько вы пока успели продвинуться? – осведомился Роджер.

– Пока удалось определить структуру законодательной власти, не более того. Первый комитет рекомендовал, чтобы она состояла из трех ветвей, как у вас в Англии: палата представителей, сенат и король, который мог бы налагать абсолютное вето. Но эта рекомендация была отвергнута.

Собрание не соглашается ни на создание верхней палаты, ни на предоставление королю права отменять предложенные ею меры.

– Так я и понял из дебатов. Последнее меня не удивляет, но я думал, что центр вместе с правыми должен был бы поддержать проект с двумя палатами. Неужели нет никакой надежды на возрождение этого проекта?

– Никакой, и задавили его не умеренные, а реакционеры. Эти знатные сеньоры из глупой ревности испугались, что, если в сенат будут допускаться люди низкого происхождения, то может возникнуть новая аристократия, более престижная, чем прежняя; так что они объединились с левыми и сами срубили сук, на котором сидели.

– Что за глупость – пожертвовать таким средством защиты, как верхняя палата, из-за столь мелочных соображений!

– Да, действительно. И после этого стало еще важнее дать королю право абсолютного вето; ведь это единственная оставшаяся гарантия на случай, если народные представители вдруг снова сорвутся с цепи, как это случилось в знаменитую «Ночь самоотречения». Мирабо с присущим ему здравомыслием понял это и заявил, что скорее согласится жить в Константинополе, чем во Франции, где законодательная деятельность будет происходить без санкции короля. Мунье, Малуэ, Лалли, Казалес, Мори, все самые здравомыслящие лидеры из сил выбивались, чтобы провести это решение, и все разумные люди в собрании нас поддерживали.

– Отчего же вам это не удалось?

Де Перигор вздохнул:

– И снова дело не в ожесточенном сопротивлении ненавистника монархии Сиейеса и других ставленников черни. Всему причиной – неуместный идеализм и робость людей, которым следовало бы быть умнее. Этот честный дурак Лафайет так проникся верой в совершенство всех американских институтов, что с трудом переносит саму мысль о том, чтобы у нас вообще был король, и считает нужным использовать все свое влияние, чтобы превратить монархию в простую формальность. Как видно, он запамятовал, что в Соединенных Штатах есть сенат, который может отменить необдуманное решение нижней палаты, и написал Неккеру письмо, уговаривая его дать совет королю повысить свою популярность в народе, добровольно отказавшись от права абсолютного вето и ограничившись правом отлагательного вето. Неккер, у которого осталась одна цель в жизни – укрепить собственную сильно пошатнувшуюся популярность, естественно, ухватился за эту возможность прославиться очередным унижением двора и обратился к королю и совету. Излишне говорить, что слабак король повел себя как обычно. У нас окончательно выбили почву из-под ног, и теперь Франция стала республикой по всему, кроме названия.

– А если вдруг разразится международный кризис и возникнет угроза извне, каково будет положение короля? Сможет он самолично объявить войну?

– Пока у него есть такая возможность; никто еще не ставил под вопрос его право на это, но я сильно сомневаюсь, что ему оставят его без больших ограничений. Данный вопрос комитет еще не успел рассмотреть, как и многие другие проблемы, связанные с конституцией.

Роджер увидел в окно, как подъехала пышная, раззолоченная карета, и быстро сказал:

– Насчет господина Мирабо. Слушая его речи в собрании, я никак не мог решить, к какой же партии он принадлежит. Было бы весьма полезно, если бы вы подсказали мне.

– Он не принадлежит ни к одной партии, – улыбнулся де Перигор. – Что бы там о нем ни говорили, в политике он, по крайней мере, честен. Будучи человеком весьма проницательным, он быстро подмечает слабость в позиции других политиков и не хочет ни с кем себя связывать. Только так ему удается сохранять свободу и критиковать те решения, которые он считает неправильными. Он, как и я, убежденный монархист, хотя ему часто случается поддерживать левых; в собрании многие придерживаются подобных воззрений. Именно благодаря огромному количеству голосов, не закрепленных за той или иной партией, Мирабо так силен в дебатах. О чем бы он ни говорил, здравый смысл выступлений привлекает на его сторону всех, кто не предубежден заранее; люди противоположных взглядов готовы объединиться, чтобы следовать за ним.

– По-вашему, после окончательного превращения монархии в пустую формальность он может сделаться практически новым правителем Франции?

Епископ печально покачал головой:

– Боюсь, дело уже зашло так далеко, что ни один человек умеренных взглядов не сможет долго владеть ситуацией. Пусть сравнительно спокойная обстановка в Париже вас не обманывает. Чудовищные силы пришли в движение, и никто не может предугадать, каким ураганом они могут промчаться не только по Франции, но и по всему миру. В этом году впервые в истории пролетариат осознал свою мощь. Падение французской монархии – угроза всем остальным монархиям; за этим может последовать небывалая война. Вместо сражений одних королей с другими начнется кровавая битва идеологий, когда по всей Европе классы будут воевать с классами. В такой войне не может выжить истинная демократия, и вождями пролетариата неизбежно станут абсолютно беспощадные люди, диктаторы, которые подвергнут свои народы такой жестокой тирании, какой они не знали ни при одном короле. Я думаю, историки назовут наш восемьдесят девятый год годом «грядущей бури».