Взглянув наконец в лицо реальности, Роджер знал, что бесполезно было бы обманывать себя надеждой на дальнейшие отсрочки. Поручение у него было срочное, и его дело, несомненно, рассмотрят очень быстро. Как только будет принято решение, он должен возвратиться во Францию. Даже если бы обстоятельства обернулись так, что его отъезд задержался бы на день-другой, врата рая неудержимо закрывались для него. Завтра, когда их величества сойдут с корабля, с ними будет и дон Диего. Нынешняя ночь – последняя, которую он сможет провести с Изабеллой.

Утром он должен будет отдать ей ключ от садовой калитки, который она ему дала, чтобы избавить от необходимости лазить через стену. Дон Диего пользовался и ключом, и калиткой. Он имел привычку возвращаться этим путем домой во всякое время ночи, и Изабелла говорила, что после его возвращения ни за что не станет принимать своего возлюбленного дома, так как они могли бы нечаянно встретиться в саду.

Чем больше Роджер задумывался о предстоящем отъезде, тем мрачнее становилось у него на душе. Теперь, когда он познал счастье с Изабеллой, она значила для него еще больше, чем прежде. Отказаться от нее было бы тяжелее, чем отрубить самому себе руку. Он положительно не мог заставить себя сделать это. Но другого выхода, по-видимому, не было.

И боги, казалось, вдруг отвернулись от него. Целую неделю стояла прекрасная, солнечная погода, но теперь она переменилась, и начались проливные дожди. В тот день Роджер с Изабеллой были приглашены к князю и княгине Сильо, чтобы участвовать в поездке на озеро Аньяно. Младшая сестра княгини совсем недавно поступила в монастырь, расположенный в тех краях, и они собирались позавтракать в монастыре, затем провести день в садах княжеской виллы, которая стояла на вершине скалы, отделявшей озеро от моря.

Теперь Роджер опасался, что из-за дождя поездку перенесут на другой день или, что с его точки зрения было ничуть не лучше, решат провести весь день, не выходя из дома. К его великому облегчению, незадолго до полудня прибыл посыльный с запиской от княгини, где говорилось, что, так как в монастыре для них будет приготовлен завтрак, они отправятся туда в любом случае, а потом посмотрят, не улучшится ли погода настолько, чтобы имело смысл ехать на виллу.

Этот завтрак произвел на Роджера странное впечатление. Когда они приехали в монастырь, их проводили в большую комнату, разделенную перегородкой на две части; в центре перегородки – арка шириной около пяти метров, забранная от верха до пола решеткой из железных прутьев, промежутки между которыми составляли около двадцати пяти сантиметров. В обеих частях комнаты были накрыты столы на дюжину человек, отделенные друг от друга только решеткой, так что казалось, что это один длинный стол. С одной стороны сидели гости, а с другой – мать-настоятельница, несколько хорошеньких молодых монахинь и три жизнерадостных священника. И тем и другим подавали одинаково роскошную еду и вино, и те и другие веселились вовсю и не краснея обсуждали самые свежие сплетни и скандальные истории.

Позже Изабелла объяснила Роджеру, что здесь многие молодые женщины предпочитают монастырь замужеству, так как это освобождает их от всякой ответственности; в Неаполитанском королевстве эти девушки все еще пользовались той свободой, которая в течение многих веков до сравнительно недавнего времени была обычным делом в католических монастырях. Монахини заводили романы с отцами-исповедниками, а иногда, тайком, даже с мирянами, которым удавалось пробраться в монастырь под видом садовников, странствующих монахов или рабочих. Но они не были обременены заботами о воспитании детей, так как младенцев забирали у них еще при рождении. Если мать была богата, ребенка отправляли к няньке; если же нет, его потихоньку умертвляли и закапывали в саду. Роджер всегда считал себя человеком широких взглядов, но тут он все же был шокирован.

К трем часам немного прояснилось и было решено отправиться на виллу. Оттуда открывался неописуемо прекрасный вид и в сторону моря, и в сторону суши. К озеру подходили олени напиться прозрачной воды, а на берегу в камышах мелькали зимородки с ярким оперением. Но к большому недовольству Роджера, снова пошел дождь, так что не могло быть и речи о романтических прогулках по саду. Составилась партия для игры в карты, и им с Изабеллой оставалось только присоединиться.

В ту ночь, в течение первого часа или двух, они почти не разговаривали, но их объятия были пылки, словно в лихорадке. Затем, уже под утро, Роджер вдруг решился отважиться на разговор, который обдумывал уже давно.

– Изабелла! – воскликнул он в страстной тоске. – Я не могу отказаться от тебя! Не могу! Не могу потерять тебя навсегда! Это не в человеческих силах. Знаю, я должен вернуться во Францию. Но как только моя миссия будет завершена, я снова приеду в Неаполь и поселюсь здесь.

Он знал, что это будет означать конец его карьеры и что его средств далеко не достаточно, чтобы обеспечивать тот дорогостоящий образ жизни, к какому он привык за последние годы; но он не сомневался, что сэр Уильям найдет ему в Неаполе какое-нибудь место, и готов был взяться за любую работу, лишь бы оставаться вблизи от Изабеллы.

Мгновение она молчала, потом сказала печально:

– Нет, Роже. Не нужно этого делать. Сердце у меня так же болит, как твое, но мы хотя бы сможем вспоминать эту чудесную неделю. А теперь мы должны мужественно встретить жестокий час разлуки. Я запрещаю тебе возвращаться. Тогда возникло бы такое положение, о котором я не могу и подумать без содрогания.

– Почему? – вырвалось у него. – Здесь у каждой женщины есть любовник. Многие отдаются одному мужчине за другим, но мужья не обращают на их измены особого внимания.

Изабелла покачала головой:

– Мой муж не такой, как другие. Если он узнает, что ты был моим любовником, он убьет тебя.

– Нет, моя радость. Ты позволяешь страхам завладеть твоим воображением.

– Нет, нет, Роже! Вспомни, ведь он – испанец! И вырос в Испании. Для истинного испанца честь жены дороже собственной жизни. Дон Диего презирает неаполитанцев за то, что они потакают своим женам. Я слышала, как он говорил об этом. Если он узнает о нас, клянусь, он убьет тебя.

Неожиданные возражения Изабеллы только еще больше укрепили Роджера в его решимости посвятить ей свое будущее. За прошедшую неделю несколько человек говорили ему, как прекрасен Неаполь весной, когда цветут персиковые деревья и миндаль, в полях распускаются крокусы, в садах благоухают магнолии и мадагаскарский жасмин; и какое бывает веселье жаркими летними ночами, с танцами под открытым небом, при свете звезд, с полночным купанием и прогулками на лодках по фосфоресцирующей воде на Искию и Капри. В ту минуту ему казалось, что только глупец станет утомлять себя интригами, добывая информацию при холодных северных дворах, когда вместо этого он может заработать скромные средства, которые позволили бы ему жить возлюбленным Изабеллы в этой стране лотоса. Обернувшись к ней, он сказал очень серьезно:

– Послушай, любовь моя. Хотя, по-моему, страхи твои преувеличены, я готов поверить, что дон Диего может оказаться опасным, если заподозрит, что его чести нанесли урон. Поэтому мы не дадим ему никакой возможности доказать, что мы сделали его рогоносцем. Обещаю тебе, что никогда не стану пытаться тайно прийти к тебе. Кетцаль может служить нам посыльным, и я согласен удовлетвориться встречами с тобой несколько раз в неделю в домах у наших друзей. Против этого твоему супругу нечего будет возразить.

– О, Роже, Роже! – вздохнула Изабелла. – Как можешь ты быть так слеп и не видеть, к чему неизбежно приведет такой образ действий? Есть старая поговорка: чем больше, тем безопасней. В этом – защита неаполитанских дам. Они так легко меняют поклонников, что никогда нельзя знать наверняка, достиг ли их очередной роман своего логического завершения. Так что даже ревнивый муж ни в чем не может их уличить. Но я не могла бы заставить себя флиртовать с другими мужчинами и не могла бы вынести, если бы ты стал ухаживать за другими женщинами, хотя бы и для прикрытия. Через несколько недель наша верность друг другу начнет бросаться в глаза, и моему мужу довольно будет посмотреть на нас, когда мы вместе, чтобы догадаться о нашей любви, а тогда он будет уверен, что мы его обманываем. Его испанская гордость не позволит ему смириться с мыслью о том, что другие мужчины, может быть, смеются над ним, и в конце концов тебе придется заплатить жизнью за любовь ко мне.

– Не будь в этом слишком уверена, – свирепо прорычал Роджер. – Меня считают неплохим фехтовальщиком, и, если он меня вызовет, я буду только счастлив встретиться с ним. Возможно, такая беседа станет наилучшим выходом из наших затруднений.

Изабелла обхватила руками его шею и разрыдалась:

– Родной мой! Любимый! Сразу видно, что в таких делах ты понимаешь не больше ребенка. В Испании супруг, который думает, что его обманули, никогда не станет подставлять себя под клинок любовника своей жены. Он наймет для этого других. Если ты вернешься сюда, как говоришь, то станешь мишенью для убийцы.

Роджер не был трусом, но эти слова, сказанные со слезами, поразили его. Ему представились самые жуткие картины. Возможно, несколько недель или даже месяцев все будет хорошо; он будет вести беспечную жизнь сибарита, о которой мечтал, и потихоньку наслаждаться ласками Изабеллы; затем однажды, темной ночью, когда он меньше всего будет этого ожидать, его застанут врасплох, и он умрет где-нибудь под забором, со стилетом наемного убийцы, воткнутым между лопаток по самую рукоятку.

Но гордость не позволяла ему окончательно сдаться, и они расстались на рассвете, ничего не решив, но зная, что еще встретятся после полудня.

Во вторник снова шел дождь, но не такой сильный, чтобы король Фердинанд отменил публичную встречу, назначенную к его возвращению. К одиннадцати утра тучи разошлись и выглянуло солнце. Улицы были увешаны флагами; с балконов и подоконников свисали ковры и разноцветные покрывала. Ближе к полудню Роджер встретился с Изабеллой в доме у Франкавилла, куда была приглашена целая компания, чтобы посмотреть на процессию.

И сами неаполитанцы, и их король любили всяческие зрелища. Вдоль дороги выстроилась чуть ли не половина армии; чтобы население не заскучало, дожидаясь своего суверена, по главным улицам разъезжали ярко разукрашенные триумфальные колесницы. Эти колесницы были отличительной чертой неаполитанских празднеств, в том или ином обличье они участвовали и в большом карнавале перед Пасхой, и в летней Битве Цветов, и в других праздниках. Как правило, это были громадные повозки, которые везли до двадцати быков, и теперь на них веселились вакханки, русалки и акробаты. За повозками следовали нелепые фигуры в масках на длиннейших ходулях. Тем временем играли оркестры, палили пушки и в порту раздавались салюты из мушкетов.

Наконец показалась кавалькада: трубачи, передовые всадники, кавалерия; любимый полк его величества, волонтеры морской пехоты в зеленых мундирах с алым кантом и желтыми пуговицами; затем большая золоченая королевская карета в окружении лейб-гвардейцев.

Увидев издали процессию, Роджер увлек Изабеллу в комнату. Он с нетерпением ждал этого момента, зная, что сейчас – единственный шанс поговорить с нею наедине, пока внимание остальных занято зрелищем. Не теряя ни минуты, он сказал ей:

– Если ты по-прежнему отказываешься позволить мне вернуться в Неаполь, может быть, ты согласишься бежать со мной?

Она ахнула, потом воскликнула:

– Нет, Роже! Нет! То, что ты просишь, невозможно!

Он весь побелел, голос едва повиновался ему, когда он торопливо продолжал:

– Я знаю, что прошу слишком много, но в этом нет ничего невозможного. Ты знаешь, что можешь вверить мне себя, что я никогда тебя не оставлю. Приехав в Англию, мы сможем сказать, что поженились за границей. Клянусь, что во всем буду относиться к тебе как к своей жене. Никто никогда не узнает, что мы не связаны узами брака.

– Рано или поздно об этом станет известно, – возразила она дрожащим голосом. – Испанский и неаполитанский послы при Сент-Джеймсском дворе наверняка услышат о нашем бегстве. Я люблю тебя, Роже! О, как я тебя люблю! Но если мы сделаем так, как ты хочешь, я буду опозорена и на твое будущее тоже ляжет пятно. Нас нигде не смогут принимать вместе после того, как узнают, что я живу с тобой в качестве любовницы.

– Мы могли бы пожить где-нибудь в деревне, очень скромно, до тех пор пока…

Приветственные крики, доносившиеся с балкона, стихли, и гости начали возвращаться в комнату, направляясь к буфету с закусками. Роджера прервал на полуслове толстый, болтливый аббат, который подошел и вмешался в их разговор с какими-то банальностями насчет того, как удачно, что дождь прекратился как раз ко времени процессии. Затем к ним присоединились еще две дамы, и в последующие полчаса они никак не могли возобновить прерванный разговор. Только когда Изабелла собралась уходить, Роджеру удалось перемолвиться с нею еще несколькими словами наедине.

– Когда я увижу тебя снова? – прошептал он.

– Сегодня вечером, в Опере. Будет праздничное представление. Все туда пойдут.

– Там мы не сможем поговорить без посторонних. Прошу тебя, приходи сюда снова, попозже.

– Не могу. Я еще не виделась с мужем. Я должна быть дома, чтобы он мог рассказать мне обо всем, что случилось во время королевского визита в Сицилию.

– Тогда завтра утром?

– Да, в двенадцать.

– Нельзя ли пораньше? Возможно, мне придется явиться к их величествам.

– Нет! Я боюсь. Как я объясню, почему ухожу из дома намного раньше обычного?

Спорить было некогда, так как соседи Изабеллы, которые привезли ее сюда и теперь должны были отвезти домой в своей карете, уже ждали ее на лестнице. Роджер мог лишь поцеловать ей руку и шепнуть:

– Пусть так. Здесь, завтра в полдень.

В этот вечер он отправился с сэром Уильямом на праздничное представление в красивый новый театр Сан-Карло. У дипломата была собственная ложа, он пояснил Роджеру, что, хотя он получал большое удовольствие от летних прогулок по Средиземному морю и восхождений на Везувий, но, когда наступит зима и улицы Неаполя обледенеют, приятно будет для разнообразия приходить сюда, когда захочется. Роджеру трудно было представить Неаполь под снегом, но он не стал задумываться над словами сэра Уильяма, потому что как раз в этот момент внимательно разглядывал другие ложи в поисках Изабеллы и ее мужа.

Когда он наконец их увидел, его ждало разочарование, так как человек, которого он принял за дона Диего, сидел в глубине ложи и Роджеру было трудно рассмотреть его лицо.

Вскоре в королевской ложе появились их величества; послышались приветственные крики и рукоплескания. В зале погасили факелы, и представление началось.

Впрочем, позже в тот же вечер у Роджера было множество возможностей посмотреть на человека, которого он инстинктивно ненавидел: спектакль продолжался пять часов, с двумя почти часовыми перерывами, когда зрители прогуливались взад-вперед в фойе или заходили в ложи к знакомым.

Во время первого перерыва сэр Уильям пошел поклониться королеве, а Роджер решил подойти к прекрасной герцогине ди Люччиана, одарившей его благосклонной улыбкой из ложи по соседству. Проведя минут десять в ее обществе, он решил, что теперь можно засвидетельствовать свое почтение Изабелле, не проявляя при этом излишней поспешности.

В ее ложе он застал супругов ди Джаччи, Оттобони и аббата Гварини, так что в первый момент дон Диего даже не заметил его появления. Роджер поцеловал руку Изабелле, а затем она с величайшим апломбом представила его своему мужу. Мужчины обменялись формальными поклонами и несколькими изысканными комплиментами, после чего вниманием дона Диего завладела княгиня ди Джаччи, а Роджер минут шесть или семь обсуждал представление с Изабеллой и аббатом и затем откланялся.

Медленно пробираясь к ложе четы Самбука, которую намеревался посетить после Изабеллы, он пытался разобраться в своих впечатлениях от графа Сидония-и-Улоа. Понравиться Роджеру он не мог бы ни при каких обстоятельствах, но приходилось признать, что он хорош собой и обладает неординарной внешностью. Дон Диего был немного выше Роджера или, может быть, это только казалось, потому что он держался очень прямо. У него были очень темные волосы, оливковая кожа и сверкающие черные глаза. Обращал на себя внимание орлиный нос, такой тонкий, что походил на лезвие ножа. Губы его, хотя и не чувственные, были хорошо очерчены, а улыбка открывала превосходные зубы. Лицо узкое, твердый подбородок казался постоянно приподнятым, что придавало ему невероятно надменный вид. Роджер решил, что, даже если отвлечься от предубеждения, дон Диего – человек не особенно симпатичный и главная забота его жизни – не давать забыть окружащим, что в его жилах течет голубая кровь.

Когда Роджер вернулся к сэру Уильяму, дипломат сказал ему:

– Я говорил о вас с ее величеством, и она пожелала, чтобы я привел вас к ней во время следующего антракта.

Роджер постарался проявить должную радость при этом сообщении, но на самом деле с трудом скрывал огорчение. В его мозгу теснились самые безумные проекты насчет Изабеллы, а он пока еще не смог даже в общих чертах договориться с нею о планах на будущее. Он надеялся, что у него будет время хотя бы до завтра, прежде чем его вызовут к королеве, а тут приходится приступать к делу, не теряя ни минуты. Роджер понимал, что, как только он изложит королеве суть дела, ему останется пробыть в Неаполе, может быть, всего несколько часов. В страшном беспокойстве он высидел еще час представления, а затем отправился с сэром Уильямом в королевскую ложу.

Король Фердинанд уже ушел оттуда, чтобы, появившись на ступенях театра, принимать изъявления преданности своих подданных. Толпы привилегированных нищих называли его Лоу Паццо – сорванец – и своими приветственными криками показывали, как они рады его возвращению. Посему, когда Роджера ввели в королевскую ложу, королева приняла его поклон в одиночестве. Роджер знал, что она на несколько лет старше французской королевы. Он обнаружил, что, несмотря на фамильное сходство между сестрами, Мария Каролина не обладала красотой Марии Антуанетты. Ее фигура пострадала после рождения тринадцати детей, у нее были сутулые плечи и слишком длинная шея. И говорила она с какими-то неприятными ужимками, кривя лицо и энергично жестикулируя. У нее был хриплый голос и выпученные глаза. Но Роджер сразу почувствовал ее недюжинный ум, да и встретила она его как нельзя более милостиво.

Она говорила о своей сестре с большой нежностью и заботой, сказала, что едва может дождаться сведений о ней, и попросила сэра Уильяма сразу после представления привести Роджера на торжественный бал в палаццо Реале. Таким образом, последние надежды отложить дело до завтра улетучились без следа, и полтора часа спустя он уже снова кланялся королеве.

Роджер знал, что после праздничного представления в Сан-Карло намечается бал, но не чаял оказаться в числе приглашенных. Теперь он впервые увидел неаполитанское общество при дворе и с интересом отметил, что в отличие от Версаля здесь не соблюдали особых формальностей. Король запросто беседовал с гостями, хлопал мужчин по спине, а хорошеньких женщин трепал по щеке с тяжеловесной галантностью, которая под бдительным оком его ревнивой королевы могла сойти за отеческую ласку.

Эти двое вот уже многие годы постоянно обманывали друг друга, за каждым числился целый ряд мимолетных романов, типичных для этого двора. Королева позволяла себе развлекаться с приятными молодыми людьми, которых возводила на денежные и влиятельные посты в меру их умственных способностей, и, будучи женщиной очень умной, так искусно устраивала свои дела, что король почти никогда не мог ее разоблачить. В тех редких случаях, когда ему это удавалось, он бывал страшно доволен, потому что это давало ему возможность недели две делать все, что заблагорассудится, исходя из общего принципа, что, если приправа хороша к гусыне, она годится и для гусака. Но королева, как более сильная личность, скоро снова приводила его в страх Божий и, жадная к вниманию, не прощала похождений на сторону.

Как и ее брат Леопольд, она была очень подозрительна и поддерживала при дворе весьма эффективную систему шпионажа; а король был такой простачок, что и сам вечно выбалтывал свои секреты, так что королева почти всегда знала, когда у него затевалась интрижка с очередной чаровницей. Тогда она устраивала ему отчаянные сцены ревности, а предмет его страсти отправляла в изгнание, тем самым истребляя предполагаемый роман в зародыше. Однажды, застав его, когда он целовал какую-то даму на королевском балу, королева пришла в такую ярость, что немедленно прекратила мероприятие и отправила всех по домам без ужина.

Но сегодня она почти не думала о своем непостоянном супруге. Чуть только Роджер явился, она велела ему взять ее под руку и больше часа прогуливалась с ним по одной из боковых галерей. Она выслушала все, что он мог рассказать, полюбовалась миниатюрой своего племянника и задала бесчисленное множество вопросов о положении дел во Франции. Как и ее братья, император и великий герцог, она была положительно уверена в божественном праве наследственных суверенов править своим народом, как они считают нужным. Но в отличие от них она была против всяческих новшеств. Как женщина она показалась Роджеру доброй и славной, несмотря на неприятные манеры и непривлекательную внешность; но как королева она огорчила его своими реакционными воззрениями, и он нашел нечто одновременно трогательное и отталкивающее в том, как она боялась простого народа и ненавидела его.

Она сразу же сказала, что охотно возьмет дофина к себе. Нужно было еще получить согласие короля, но это была простая формальность. Они с генералом Актоном все это устроят. Затем, после долгой беседы с Роджером, она отправила одного из своих пажей разыскать генерала и пригласить присоединиться к ним.

Неаполитанский премьер-министр, полуфранцуз, полу-британец, был привлекательным мужчиной за сорок. Он держался твердо, но вежливо, и было ясно, что он отлично знает, как обращаться со своей августейшей возлюбленной. Через несколько минут беседы с ним Роджеру стало ясно также, что он уже знает о его деле от сэра Уильяма, хотя он и не сказал этого прямо. Генерал был целиком и полностью согласен с королевой в ее готовности принять дофина, но тактично отговорил ее от необдуманного порыва теперь же, немедленно обсудить это с королем.

Он благоразумно напомнил, что его величеству может не понравиться, если его станут беспокоить делами в такой час, тогда как завтра у них будет прекрасная возможность застать его в подходящем настроении. Поскольку лес в Казерте не тревожили уже больше трех недель, король наверняка хорошо поохотится с утра, и, если после этого они пригласят его на краткий совет, он будет готов без всяких споров согласиться с чем угодно.

Мысленно Роджер вздохнул с облегчением: из такого образа действий вытекало, что, даже если бы завтра какой-нибудь корабль отплывал на север, едва ли они попытаются отправить с ним Роджера во Францию. На балу у Роджера появился непредвиденный шанс попытаться склонить Изабеллу к решению во время танца, а если он сумеет добиться этого, завтра, встретившись в полдень, они смогут подробно обсудить свои планы. Итак, едва королева отпустила его, он направился в бальный зал и там принялся нетерпеливо высматривать свою возлюбленную.

Перед тем он несколько раз видел издали ее и дона Диего, но теперь не мог найти ни ее, ни его. Лихорадочно разыскивая ее в приемных, он столкнулся с Дориной Франкавилла, от которой с огорчением узнал, что Изабелле стало дурно и потому супруги Сидония-и-Улоа уже уехали домой.

Роджер расстроился и разозлился. Изабелла говорила ему, что будет на балу; если бы он сам знал заранее, что и его туда пригласят, он мог бы договориться с нею о встрече. А теперь из-за того, что королева задержала его так надолго, он упустил прекрасную возможность решительного разговора с Изабеллой.

Он все еще стоял, злой и безутешный, там, где его оставили княгиня и ее партнер, как вдруг из-за угла появился высокий, худощавый мужчина средних лет. Его напудренные волосы были немного растрепаны, а жилет застегнут не на ту пуговицу, но он был весь увешан звездами и орденами, и Роджер немедленно узнал в нем короля.

Он быстро выпрямился, готовясь отвесить поклон, но жизнерадостный монарх внезапно остановился рядом с ним, ухмыльнулся, от души хлопнул его по плечу и что-то сказал по-итальянски.

Роджер не понял его слов и поспешно извинился по-французски, после чего король радостно заговорил на этом языке.

– Не знаю, кто вы такой, молодой человек, – воскликнул он со смехом, – но вы здесь очень кстати! Вы весь вечер отвлекали мою женушку. Как ни пойду мимо галереи – вижу, как она вас там убалтывает. Приезжайте еще. Да нет, лучше оставайтесь насовсем. Я вас сделаю офицером моих морских волонтеров. – На его глуповатом лице появилось хитрое выражение, и он добавил, понизив голос: – Вы мне дали как раз тот шанс, какой был мне нужен с маркизой. Только не говорите никому об этом, не то я вас отправлю к святому Эльму.

Еще раз ухмыльнувшись, он повернулся, чтобы уйти.

– Сир! Одну минуточку, прошу вас! – крикнул ему вслед Роджер.

– Что такое? – Король оглянулся через плечо, подозрительно нахмурившись. – Денег не просите. У меня лишних нет.

– О нет, сир, – улыбнулся Роджер. – Но позвольте мне обратить внимание вашего величества на ваш жилет.

Король Фердинанд опустил глаза, поправил предательские пуговицы и с благодарностью воскликнул:

– Dio mio![6]Чуть не погиб! Если бы королева это увидела, она отменила бы мою завтрашнюю охоту! – Затем, схватив Роджера за рукав, он прибавил: – Вы непременно должны остаться у нас. А пока пойдем поужинаем.

В комнате для ужина была подана трапеза в совершенно непривычных для Роджера условиях, показавшихся ему весьма неудобными. На столах у стен была в изобилии расставлена еда, но в центре комнаты стола не было. Там было четыре ряда золоченых кресел, обращенных внутрь образованного ими квадрата. На этих креслах сидели гости и ели, пристроив тарелки у себя на коленях.

– Смотрите! – сказал король. – Правда смешно, когда они стараются что-нибудь разрезать? А иногда кто-нибудь роняет тарелку, и тогда все смеются. Давайте попытайте удачи.

Борясь с половиной лангуста, Роджер вздохнул при мысли о предложении короля поступить в его любимый полк морских волонтеров. Если бы можно было согласиться и навсегда остаться в Неаполе! Но Роджер слишком хорошо знал, что, даже если бы завтра король повторил это предложение всерьез, ему пришлось бы отказаться.

Когда он наконец отужинал, время подходило к часу ночи, и скоро он наткнулся на сэра Уильяма, который спросил, не хочется ли ему вернуться домой. Роджер сразу же согласился, они спустились вниз, где их ждал экипаж дипломата, и отправились в палаццо Сесса.

Когда экипаж сворачивал на улицу Толедо, сэр Уильям сказал:

– Завтра королевская семья поедет в свою резиденцию в Казерте, и мне приказано отвезти вас туда. Нужно будет проделать примерно шестнадцать миль, так что лучше выехать в десять утра.

– Тогда я вынужден просить вас меня извинить, сэр, – твердо сказал Роджер. – В полдень у меня в Неаполе назначена встреча, которую я никак не могу отменить.

Сэр Уильям поднял бровь:

– Вот как, мистер Брук! Едва ли нужно напоминать вам, что приказ ее величества важнее любых личных дел.

Роджер прикусил губу, затем воскликнул:

– Это, сэр, очевидно, относится к тем, кто находится на службе у королевы Неаполя, но я ей не служу!

– Но вы служите его величеству королю Британии, – холодно ответил сэр Уильям, – а на мой взгляд, это дело касается его величества.

– Право же, сэр, я прошу вас меня извинить. – В голосе Роджера прозвучало отчаяние. – Вы были ко мне так добры, что мое теперешнее поведение должно вам казаться черной неблагодарностью. Но для меня это вопрос жизни и смерти. Может быть, я смогу последовать за вами верхом и как-нибудь успеть вовремя? Назовите самое позднее время, когда я должен быть в Казерте?

Видя, как он убивается, дипломат смягчился:

– Думаю, королева и генерал Актон не станут подступаться к королю до полудня; но, если представится удобный случай, они могут сделать это в любой момент после того, как он вернется с охоты, а это должно произойти между двенадцатью и часом.

– Если бы вы могли дать мне верховую лошадь, сэр, я проделал бы этот путь за час.

– Насколько задержит вас назначенная встреча?

– Я надеялся по меньшей мере на час.

– Боюсь, об этом не может быть и речи. Слишком многое поставлено на карту, чтобы так рисковать.

– Будет ли вам довольно того, сэр, если я дам слово, что приеду в Казерту к часу? Если гнать изо всех сил, я смогу проделать шестнадцать миль менее чем за час, и у меня останется еще пять или десять минут, чтобы… чтобы повидаться…

– Пусть будет так. – Сэр Уильям сжалился над замешательством Роджера. – Но помните, что я рассчитываю на вас.

На следующий день без двадцати двенадцать Роджер был у Франкавилла. Он пришел заранее, уповая на то, что Изабелла тоже может прийти раньше, а на улице его ждал конюх, держа наготове самого резвого скакуна из конюшни сэра Уильяма. Но Изабелла не пришла раньше, и, когда пробило полдень, он все еще дожидался ее, сгорая от нетерпения, в будуаре Дорины Франкавилла. Было уже семь минут первого, когда появилась Изабелла, бледная и изнуренная.

Зная, как обстоят дела, княгиня сразу же оставила их одних. Роджер, схватив Изабеллу в объятия, сказал ей, что у них есть лишь несколько минут, прежде чем он должен будет пуститься в дорогу.

Две из этих драгоценных минут были потрачены на поцелуи и вопросы о том, действительно ли она должны была покинуть вчерашний бал из-за болезни; но она уверила его, что сделала это только потому, что не вынесла нервного напряжения и что она не видела его, Роджера, и не знала, что он был там, иначе ни за что бы не ушла.

Тогда он без дальнейших предисловий заговорил о том, что их больше всего заботило. Он поклялся, что не может жить без нее, и снова стал уговаривать ее или позволить ему вернуться в Неаполь, или бежать вместе с ним.

Ломая руки, она стала говорить, чтобы он ни при каких обстоятельствах не возвращался, потому что если он вернется, то погибнет самое большее через три месяца; затем она со слезами начала повторять все те доводы против побега, которые уже приводила накануне.

Роджер поспешно прервал ее:

– Да, да, любимая! Но вчера я не успел сказать вот что. Нам пришлось бы пожить в деревне не так уж долго, ведь со временем мы смогли бы оформить наши отношения. Ты могла бы добиться, чтобы предыдущий брак был аннулирован.

Она печально покачала головой:

– Нет, Роже. Католическая церковь ни за что не даст разрешения аннулировать брак женщины, которая оставила мужа и живет в грехе, чтобы позволить ей выйти замуж вторично.

– А дон Диего? – воскликнул Роджер. – Если ты его оставишь, неужели Церковь обречет его на безбрачие до конца жизни безо всякой вины? Он богат и влиятелен, к тому же ему едва за тридцать, он не захочет всю оставшуюся жизнь прожить вдовцом. Ему-то Церковь не откажет в просьбе о расторжении брака?

Изабелла судорожно вздохнула:

– Может быть, ты и прав. Да, думаю, ему они не отказали бы. Но когда еще он встретит ту, кого захотел бы сделать своей женой? Мы даже не можем быть уверены, что он когда-нибудь снова захочет жениться. Мы поставили бы на кон свою жизнь в азартной игре. Роже, ты должен дать мне время подумать! Мне нужно подумать!

– Боже сохрани торопить тебя с таким решением, но, поскольку я почти наверное должен буду завтра уехать из Неаполя, я приду к тебе сегодня ночью за ответом.

– Нет, Роже! Умоляю тебя, не делай этого! Я запрещаю!

– Это необходимо! Меня продержат сегодня в Казерте до самого вечера. Это для нас единственная возможность встретиться в последний раз. Я должен еще раз обнять тебя, даже если мне придется из-за этого умереть!

Едва он умолк, где-то поблизости часы начали бить четверть первого, и Роджер в отчаянии вскричал:

– Бедняжка, любимая моя, теперь я просто обязан тебя оставить! Сегодня ночью я приду узнать твое решение.

Вдруг она обхватила его руками и прижалась к нему изо всех сил!

– Еще минуту! Выслушай меня, умоляю, или нас обоих убьют. Диего как раз в мрачном настроении. Перед отъездом в Сицилию он обратил свой взор на некую синьору Гудар. Она немногим лучше куртизанки, но все же ее нелегко добиться, и пока она отвергает его авансы. Неудовлетворенная страсть до такой степени беспокоит его, что в таких случаях он иногда целыми часами расхаживает взад и вперед по саду. Если ты придешь туда сегодня ночью, клянусь тебе, произойдет убийство.

Мгновение Роджер молчал, потом сказал:

– Я не боюсь встречи с ним; но, если ты опасаешься и за свою жизнь, я не могу рисковать.

– Он это сделает, я знаю! Если он нас застанет, он сделает все, чтобы убить нас обоих.

– Тогда я не приду сегодня. Как-нибудь устрою, чтобы мой отъезд отложили на двадцать четыре часа. А завтра ночью под любым предлогом выманю из дому дона Диего. Тогда я приду к тебе и прихвачу с собой карету. Так у тебя будет достаточно времени, чтобы подумать о нашем будущем. Если твой ответ будет положительным, прошу тебя, приготовь свои вещи и пусть Мария и Кетцаль будут готовы ехать вместе с тобой; нужно будет бежать, пока темно, и мы сможем уехать незамеченными.

Заливаясь слезами, Изабелла молча кивнула. Когда он выпустил ее из своих объятий, она пошатнулась и упала без чувств. Снова подхватив девушку на руки, он уложил ее на кушетку и выбежал из комнаты.

Он мчался в Казерту сломя голову. Когда он был в начале красивой аллеи вязов перед дворцом, из конюшни позади дворца до него донесся чистый звук одного-единственного удара: час.

Неаполитанское королевство Неаполь было сравнительно невелико, и потому размеры дворца поразили Роджера: когда он галопом подскакал к его фасаду длиной в тысячу футов, здание показалось ему поистине огромным. Но это была лишь мимолетная мысль. Оставив своего взмыленного рысака на попечение одного из конюхов у главного входа, он вытер пот со лба и поспешил внутрь.

Вестибюль, парадная лестница и галереи по бокам производили еще большее впечатление, чем вид дворца снаружи, так как все это было сооружено из редких и очень дорогих сортов мрамора, но Роджера особенно удивило, что внутри никого не было видно. Торопливо обратившись с вопросом к внушительному слуге, он получил лаконичный ответ, что его величество охотится и, возможно, вернется не скоро. Роджер пришел в бешенство. Он скомкал важнейший разговор с Изабеллой, чуть не загнал лучшую лошадь сэра Уильяма и сам выбился из сил, и все это совершенно зря.

Слуга показал через открытую дверь на парк, поднимающийся вверх по склону, и сказал, что там можно найти придворное общество. Роджер дал передохнуть своей лошади, затем снова вскочил в седло и поскакал в указанном направлении. По ту сторону холма он нашел обширную огороженную поляну, где стояли открытые беседки на случай дождя; здесь и пребывала королева в окружении большинства придворных. Поляна выходила на естественный амфитеатр лесов, так что зрителям отсюда было прекрасно видно, как идет охота. Сотни загонщиков в лесу гремели кастрюлями и пускали петарды, чтобы выгнать дичь – оленей, кабанов, зайцев и лисиц – на открытое место, где королю удобно будет стрелять.

Полюбовавшись немного этим зрелищем, Роджер отыскал сэра Уильяма, который, кисло улыбаясь, извинился, что напрасно торопил его с отъездом из Неаполя, и объяснил, что королю сегодня так понравилась охота, что в полдень он прислал гонца с сообщением, что решил поохотиться на час дольше обычного. Затем дипломат отвел Роджера к королеве, при которой находился генерал Актон, и оба приняли его весьма милостиво.

Через полчаса король Фердинанд появился на поляне. Волосы у него растрепались, одет он был в крестьянское платье, так что его легко можно было принять за крестьянина. Когда Роджер, понизив голос, выразил сэру Уильяму свое удивление странным костюмом его величества, дипломат рассмеялся:

– Он бывает в невероятном восторге, когда его остановит какой-нибудь молодой загонщик, и он подначивает беднягу поворчать о том, какой он плохой король. Но после подобных эпизодов он не начинает править лучше. Все это он воспринимает как шутку и никогда даже не заплатит шести пенсов позабавившему его пареньку. Он для этого слишком скуп.

Неотесанный король в наилучшем расположении духа смотрел, как настрелянную им дичь вывалили из большого мешка и сложили у ног королевы. По окончании этой церемонии все расселись по каретам, дожидавшимся неподалеку, и вернулись во дворец.

За охотой последовала чрезвычайно обильная трапеза, а когда все наелись, король велел принести одеяло. При виде этого предмета сэр Уильям тронул Роджера за руку и шепнул:

– Быстрее! Следуйте за мной, не то горько пожалеете.

Страшно заинтригованный, Роджер поднялся с места и вслед за своим наставником выскользнул в ближайшую дверь. При этом он заметил, что многие придворные, стоявшие вокруг стола, незаметно продвигаются к выходу. Догнав сэра Уильяма, он осведомился, что здесь затевается.

– Смотрите отсюда, и вы все поймете, – ответил дипломат, пристроившись за одной из мраморных колонн. – Я уже видел раньше эту игру и знаю, что за ней последует.

Роджер увидел, что король начал раздеваться, и хотя дамы делали вид, будто краснеют, закрывшись веерами, было ясно, что все это их очень забавляет. Раздевшись догола, его величество ступил на середину одеяла, расстеленного на полу, и по его приказу двенадцать здоровенных лакеев принялись подбрасывать его на этом одеяле. «Раз! Два! Три!» – выкрикивали лакеи нараспев, и обнаженный монарх взлетал к самому потолку.

Его подбросили раз десять под аплодисменты и одобрительные возгласы присутствующих. Затем он велел слугам остановиться, выбрался из одеяла и, указав на стоявшего поблизости толстяка, который веселился от души, крикнул:

– Теперь вы! Ваша очередь!

Все протесты толстяка были тщетны. Ему пришлось покориться воле короля, раздеться и подвергнуться подбрасыванию на одеяле.

– Видите, – сказал Роджеру сэр Уильям, – от какой участи я вас спас. Этот несчастный – немецкий дипломат, он недавно приехал. Поскольку вы тоже здесь новый человек, его величество наверняка велел бы подкидывать и вас, как только обратил бы на вас внимание.

Роджер поспешил выразить свою благодарность, и они продолжали прятаться от глаз коронованного скомороха, в то время как еще полдюжины гостей стали жертвами того же издевательства, что и германец. Наконец королева уговорила его неаполитанское величество одеться и вместе с генералом Актоном увела его, все еще плачущего от смеха, в Зал совета.

Они совещались не более получаса, затем генерал Ак-тон вышел к сэру Уильяму и Роджеру и сообщил им, что король Фердинанд официально дал согласие принять дофина в своем королевстве. Генерал добавил, что ее величество желает, чтобы в распоряжение Роджера был предоставлен шлюп королевского флота Неаполя, дабы как можно скорее доставить его во Францию; но она хочет, чтобы он отвез от нее Мадам Марии Антуанетте письмо, которое она напишет нынче вечером, так что на следующее утро он должен будет явиться к ней за письмом.

При упоминании о шлюпе сердце Роджера ушло в пятки, он испугался, что ему прикажут отправляться немедленно, но заключительные слова насчет письма помогли ему восстановить душевное равновесие, и он вздохнул свободнее.

Когда премьер-министр оставил их одних, сэр Уильям сказал:

– Я нанял небольшую виллу поблизости от парка, чтобы не приходилось каждый вечер возвращаться в Неаполь, когда двор переезжает в Казерту. Буду счастлив предложить вам постель.

– Благодарю вас, сэр, но я должен просить вас меня извинить, – ответил Роджер. – Утром я так спешил выехать из столицы, что не довел до конца свое дело. К счастью, мне не приказывали сегодня присутствовать при дворе, так что, с вашего разрешения, я хотел бы вернуться в Неаполь.

Сэр Уильям понимающе кивнул:

– Ее величество, конечно, предполагает увидеть вас за ужином, но она не давала на этот счет никаких приказаний, так что вы можете поступить как вам будет угодно. Она еще успеет поговорить с вами утром. Я думаю, вам следует быть здесь не позднее одиннадцати, потому что в этот час она приступает к делам.

– Не сомневайтесь, сэр, я буду к этому часу. – Роджер помолчал минуту, потом добавил: – Мое сегодняшнее дело касается некоей синьоры Гудар. Не могли бы вы что-нибудь рассказать мне о ней?

– Я могу вам сказать, что она чрезвычайно дорого стоит. – Сэр Уильям задумчиво рассматривал Роджера в лорнет. – Если вы не можете найти менее разорительную красотку на ночь, значит, у вас есть лишние пятьсот гиней и к тому же вы глупее, чем я думал.

– Пятьсот гиней! – повторил Роджер; он был так поражен, что весьма вульгарно присвистнул от удивления. – Ну и ну, сэр! Должно быть, она – восьмое чудо света, если берет такие деньги за свои услуги.

– Недалеко от этого, – пробормотал сэр Уильям. – Я немного встречал женщин красивее ее, она очаровательная собеседница, а ее жизненный путь по меньшей мере необычен.

– Прошу вас, расскажите об этом, сэр; хотя, уверяю, я хотел встретиться с этой леди исключительно по делу.

– Тогда я должен предостеречь вас. Ее муж – мошенник чистой воды, а она охотно помогает ему. Как вы, быть может, слышали, в Неаполе азартные игры запрещены законом. Само собой, в результате даже нищие в канавах играют в кости, а богатым за неимением казино еще больше не терпится просадить свои деньги, так что их ежевечерне стригут, как овец, в частных домах, где идет профессиональная игра. Гудар – владелец самого посещаемого заведения в Неаполе. Часто за один вечер там выигрывают или проигрывают тысячи гиней, а мадам Гудар служит приманкой для богатых иностранцев, заманивая их в этот раззолоченный притон.

– У меня на уме не азартные игры, сэр. Мне нужно видеть эту леди по делу, касающемуся другого лица.

– Даже в этом случае вы рискуете обжечься, если не поостережетесь. Благодаря сочетанию ума и красоты Гудары составляют такую отменную парочку плутов, каких мне не приходилось встречать в жизни.

Роджер теребил свой кружевной воротник.

– Я буду помнить о вашем предостережении, сэр Уильям. Но вы меня необычайно заинтриговали. Прошу вас, расскажите мне историю мадам Гудар.

– Лет шестнадцать назад прелестная Сара была просто маленькой неряхой, которая прислуживала в одной лондонской таверне. Она одевалась в лохмотья и не умела ни читать, ни писать. Там ее увидел Гудар и глазом знатока сразу определил, что когда-нибудь она станет замечательной красавицей. Он увез девочку с собой, сделал ее своей любовницей и шесть лет воспитывал ее. За труды ему воздалось сторицей: она все схватывала на лету, и теперь, или даже тогда, когда он только что привез ее в Неаполь, готов поспорить, вы не смогли бы определить, что она росла не среди людей высшего круга. Приехав сюда, он изобрел весьма хитроумное средство привлечь внимание к этой хорошенькой подсадной утке, которую с такими стараниями взрастил для себя. Он заставил ее выйти на улицу во власянице и публично отречься от протестантской религии, которая якобы есть дело рук сатаны.

– Но это чудовищно! – воскликнул Роджер.

– Ничего подобного, – рассмеялся сэр Уильям, – ведь она по рождению – ирландка, в раннем детстве ее крестили в католичество, и ни в какую другую веру она не вступала.

Роджер тоже расхохотался:

– Восхитительное жульничество! Определенно, они заслуживают процветания.

– И они его добились! – подхватил сэр Уильям. – Неаполитанская знать тут же слетелась в дом Гударов познакомиться с прекрасной отступницей, и теперь их игорный зал процветает. Но мало того, дамы тоже были заинтригованы и пожелали познакомиться с нею; а у нее оказались такие очаровательные манеры, такой утонченный вкус, такой верный тон, что она сумела подружиться со многими знатнейшими неаполитанками и даже с самой королевой. Конечно, королева не наносит им визитов, но они бывают у королевы; и в ее гостиной после полудня частенько можно найти полдюжины титулованных леди, которые пьют вместе с нею чай.

– Удивительные достижения для особы столь низкого происхождения, – пробормотал Роджер. – Мне еще сильнее захотелось познакомиться с нею.

– Была у них одна неудача, – заметил сэр Уильям. – Это было несколько лет назад, я думаю, около восемьдесят второго года, потому что как раз в то время в Неаполе жил прославленный плут Джакомо Казанова, он тогда вместе с Гударом держал мошеннический банк. Король Фердинанд увлекся прелестной Сарой Гудар, и ходили слухи, что и она была к нему благосклонна. Как бы то ни было, королева нашла у короля в кармане ее любовную записку, и Гударов быстренько отправили в изгнание. Но через полтора года они вернулись, и с тех пор так преуспевают, что Сара не станет и думать о приглашении провести с кем-нибудь ночь, если речь идет меньше чем о пяти сотнях гиней.

Было уже почти семь часов. Роджер поблагодарил сэра Уильяма за ценные сведения и откланялся, собираясь назад, в Неаполь. Он прибыл в «Крочелле» к половине восьмого, поужинал и узнал адрес Гударов. После того, что рассказал сэр Уильям о громадных гонорарах мадам Гудар, он был далеко не уверен в успехе задуманного им плана, но не мог придумать никакого другого способа добиться своей цели, так что от отчаяния решил попытаться и вскоре после десяти уж стучался в парадную дверь Гударов.

Ему открыл привратник-негр в алой ливрее. Холеная внешность Роджера и сообщение, что он – англичанин, остановившийся в «Крочелле», заставили привратника сразу впустить его. Лакей забрал у него плащ и шляпу и попросил оказать любезность оставить свою шпагу в специальной стойке для шпаг, а затем проводил его наверх.

Роджера ввели в просторный, удобно обставленный салон. В дальнем конце комнаты был только один большой стол, и игра уже была в разгаре, так как в Неаполе было не принято засиживаться допоздна. За столом сидело около дюжины игроков, почти все – в широкополых соломенных шляпах, которые выглядели очень нелепо вкупе с атласными камзолами, но в подобных местах их надевали постоянно, потому что они защищали глаза играющих от яркого света канделябров со многими свечами, стоявших на столе. Ближе к дверям на диване сидела дама в окружении четырех кавалеров. Как только Роджер вошел, она встала, оставив свою свиту, и пошла к нему навстречу.

Она сделала реверанс, он расшаркался, затем назвал себя. Роджер не сомневался, что говорит с великолепной Сарой. Волосы ее были прекрасно причесаны и напудрены, так что он не мог сказать, черны ли они, но в остальном она казалась типичной ирландской девчонкой. У нее были синие, как ночь, глаза, вишнево-красные губы, изогнутые черные брови и свежая кожа, на щеках играл румянец, который можно искусственно подчеркнуть, но нельзя подделать, и прелестная фигурка с очаровательными округлостями. Судя по тому, что рассказывал сэр Уильям, ей должно было быть уже за тридцать, но по ее виду этого никак нельзя было предположить. Роджер в душе согласился с мнением дипломата, что она – необычайно красивая женщина.

Она поздоровалась с ним по-французски, говоря почти так же бегло, как и он сам, и несколько минут они разговаривали на этом языке. Она умело и очень ненавязчиво расспросила его о цели приезда в Неаполь и о его здешних знакомых. Затем, удовлетворенная его породистой внешностью и небрежным упоминанием о нескольких знатнейших семействах, она подвела его к игорному столу и представила мужу.

Гудар выступал в качестве банкомета. Это был невысокий человечек с острыми чертами лица, которое выражало полнейшую невинность. Вежливо поклонившись Роджеру, он окинул его быстрым оценивающим взглядом, затем указал на стул. Роджер достал из кармана пригоршню золотых дукатов, бросил их на стол и при следующей раздаче получил карты. У него не было ни малейшего желания играть, но он решил, что должен проиграть немного, чтобы заслужить благосклонность хозяйки дома, которая была так важна для успеха его затеи.

Как часто случается при подобных обстоятельствах, он никак не мог проиграть. Его ставки были далеко не самыми крупными за этим столом, и Гудар не обращал на него особого внимания, очевидно считая его случайным приезжим, который не увлекается игрой по-настоящему, но просто любит иногда сыграть партию-другую и, как правило, оставляет за игорным столом десятка два дукатов, что помогает оплачивать текущие расходы заведения. Когда такие люди уходят с выигрышем, они обычно возвращаются на следующий вечер и проигрывают столько же, сколько выиграли, и еще немножко. А если этого и не случится, такой выигрыш служит хорошей рекламой заведения и подтверждением честности хозяина.

Через час Роджер обнаружил, что разбогател почти на сорок дукатов. Решив не тратить больше времени зря, он забрал свой выигрыш и вышел из-за стола.

Мадам Гудар время от времени подходила взглянуть, улыбается ли игрокам удача. Теперь она быстро встала, подошла к Роджеру и сказала с милой улыбкой:

– Сегодня месье повезло. Но он придет еще, чтобы дать моему мужу отыграться, не так ли?

Роджер ответил улыбкой на ее улыбку, но при этом покачал головой.

– Увы, мадам, время моего пребывания в Неаполе ограничено. И все же я не хочу, чтобы вы проиграли от моего посещения. – Взяв ее руку, он высыпал ей на ладонь выигранное золото со словами: – Это – чтобы купить для вас розы, мадам, но никакие розы не сравнятся с теми, что у вас на щеках.

Ее синие глаза вспыхнули от удовольствия при этом жесте и комплименте; затем со скромностью, тем более чарующей, что она была совершенно неожиданной, Сара опустила свои длинные, темные, загнутые ресницы и тихо проговорила:

– Зa c’est trиs gentil, Monsieur[7].

– Non, Madame, c’est une tribute juste[8], – ответил Роджер.

Вдруг она подняла глаза и рассудительно спросила:

– Почему вы сделали это, сударь? Вы молоды и красивы, а такие мужчины редко бывают богатыми.

– Потому что я жажду переговорить с вами наедине, сударыня.

Она снова улыбнулась и поманила его к маленькому диванчику, вне пределов слышимости от игорного стола и от большого дивана, вокруг которого с тех пор, как Роджер пришел, постоянно сменялись ее обожатели. Когда они сели, она спросила очень просто:

– Вы хотите ухаживать за мной?

– Нет, сударыня, – откровенно ответил он. – Если бы я мог пробыть в Неаполе подольше, у меня возникло бы большое искушение дежурить у вашего порога, пока вы не сдались бы или не прогнали бы меня прочь; но сегодня я пришел просить за другого. – Перехватив ее удивленный взгляд, он быстро продолжал: – У меня есть причины полагать, что дон Диего Сидония-и-Улоа сходит по вас с ума, но вы так жестоки, что пренебрегаете им.

Она разом выпрямилась и спросила:

– Так он – ваш друг?

– Едва ли, сударыня. Всего лишь знакомый, но для меня очень важно, чтобы вы смотрели на его ухаживания более благосклонно.

– С чего бы это? – откликнулась она с жесткой ноткой в голосе. – Я не какая-нибудь куртизанка, чтобы прыгать в постель к мужчине по первому требованию. Бывало, мне приходилось ублажать некоторых самых выгодных наших посетителей, но, хвала Господу, это время прошло. За определенную цену я и теперь соглашаюсь иногда отдаться человеку, который не доставит мне большого удовольствия, если только он не совсем урод. Дон Диего не вызывает у меня никаких чувств, и пока что он готов заплатить лишь половину той цены, которую я прошу. Так почему я должна из кожи вон лезть, чтобы угодить этому заносчивому испанцу?

– Мадам, я глубоко уважаю ваши чувства, – тактично пробормотал Роджер. – Как вы уже догадались, я, к несчастью, сам отнюдь не богат. Иначе я предложил бы заплатить недостающую сумму. А так я могу лишь уповать на ваше доброе сердце. Умоляю вас, окажите мне величайшую милость, согласитесь на ту сумму, которую он предлагает, и назначьте ему свидание на завтрашнюю ночь.

Она цинично усмехнулась, а потом расхохоталась:

– Теперь понимаю. Вы влюблены в его жену с черными бровями, такую же заносчивую, как он, и хотите, чтобы я его отвлекла и вы могли спокойно пробраться к нему в дом.

Роджер ухмыльнулся:

– Мадам, мне не пристало признаваться в этом, но, если вам угодно думать, что такова причина моей просьбы, мне было бы трудно вас разубедить.

Сара Гудар покачала головой:

– Нет, сударь. Вы очень позабавили меня, но я не занимаюсь благотворительностью. Испанец вполне может позволить себе заплатить настоящую цену. Если хочет меня, пусть раскошеливается. Что же касается вас, любовь – лучший мастер открывать запертые двери, а случай представится со временем. Если вам приспичило насладиться его женой, желаю удачи.

– Увы, вы попали как раз в больное место, – грустно сказал Роджер. – Я лишен возможности воспользоваться теми благами, какими время часто награждает терпеливых. У меня приказ покинуть Неаполь в течение тридцати часов. Получается: завтра или никогда.

Она снова покачала головой, теперь уже с некоторым нетерпением:

– Вы тратите впустую свое и мое время, сударь. Не вижу причин доставлять себе неудобства, чтобы способствовать роману чужих людей, до которых мне нет никакого дела.

Роджер начал опасаться, что бьется головой о стену, но все же решился использовать последнюю уловку. Он взял ее за руку и вдруг перешел на английский язык. Насколько ему было известно, она с самого детства не бывала в Ирландии; на это он и сделал ставку и, как умел, изобразил ирландский выговор:

– Ну ладно тебе! Сделай это ради нашей старушки Ирландии!

Ее синие глаза снова вспыхнули, и она изумленно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать, ты – ирландец?

– Ну да, черт подери! Я ж родился не дальше пяти миль от Лимерика!

– Ну надо же! – Она сжала его руку и прикрыла ее другой ладонью. – Это совсем другое дело. Да и как отказать такому славному парню? По правде-то, я уже старуха, хотя святые угодники сохранили мою красоту. Что мне одна ночь? Конечно, я назначу свидание этому болвану испанцу, раз ты просишь. Но скажу тебе, лучше бы ты сам польстился на меня, уж какую ни есть.

Таким образом, Роджер и Сара расстались наилучшими друзьями, твердо договорившись, что она отправит дону Диего записку о том, что она смилостивилась и согласна принять его завтра в полночь.

Роджер переночевал в палаццо Сесса. Утром он попрощался с миссис Кэдоган и с величественной Эммой, поблагодарил их за гостеприимство и выразил надежду, что когда-нибудь сможет быть им полезен, затем отправился в Казерту.

Королева Каролина приняла его незадолго до полудня. Снова они долго беседовали о трудной жизни Мадам Марии Антуанетты, затем королева отдала ему письмо и попрощалась с ним, говоря, что ему всегда будут рады при Неаполитанском дворе.

Генерал Актон дал ему еще одно письмо. Оно было адресовано лейтенанту Умберто Годольфо со шлюпа «Аспид». Премьер-министр сказал, что в письме содержатся указания при первой возможности выйти в море и доставить Роджера в Марсель или в ближайший французский порт, куда могут занести судно противные ветры. Он добавил, что избрал для этой цели лейтенанта Годольфо, так как тот хорошо говорит по-французски и пассажиру легко будет объяснить ему свои пожелания.

Роджер поблагодарил генерала и распрощался с ним, затем простился с сэром Уильямом Гамильтоном с искренней симпатией и огорчением. К половине третьего он снова был в Неаполе. Поставив лошадь сэра Уильяма в конюшню, он наскоро перекусил, затем взял наемную карету и поехал в гавань, где после недолгих расспросов в «Кастелло дель Ово» разыскал лейтенанта Годольфо.

Лейтенант оказался высоким, темноволосым молодым человеком, приблизительно ровесником Роджера. Прочтя приказ премьер-министра, он сказал, что весьма рад такому поручению и будет счастлив в меру своих сил служить шевалье Бруку.

Роджер спросил, много ли времени займет подготовка судна к выходу из порта.

– Нужно сперва запастись водой и провиантом, – отвечал лейтенант, – на это уйдет часов шесть, но я постараюсь по возможности ускорить дело, чтобы угодить достопочтенному пассажиру, которого «Аспид» будет иметь честь везти.

Роджеру это не показалось слишком быстрым, – корсиканские рыбаки на фелуке, доставившей его из Марселя, выполнили такую же работу за два часа, – но он не удивился, поскольку был наслышан о недостатках неаполитанского королевского флота. Его бы вполне устроило, если бы лейтенант попросил в два раза больше времени, так что он сказал:

– Отлично, лейтенант. Но прошу вас, не слишком утруждайте себя и своих людей, потому что дама вряд ли успеет подняться на борт до полуночи. Не знаю, закончит ли она сборы к этому времени; возможно, мне придется дожидаться ее до часу или двух ночи.

– Дама? – воскликнул молодой офицер, глядя на него с недоумением.

– Да, – отвечал Роджер, нахмурившись. – С нами поедет дама, ее служанка и паж.

Лейтенант снова заглянул в письмо генерала Актона.

– Его превосходительство премьер-министр ничего здесь не говорит о даме.

– Неужели! – Роджер пожал плечами. – Ну что ж! Его превосходительство Актон человек занятой, не то что вы или я, лейтенант. Ему некогда писать длинные письма. Несомненно, он не счел необходимым упоминать об этом и решил, что вполне достаточно будет дать вам указание выполнять мои распоряжения.

– В самом деле, господин шевалье, – с жаром согласился лейтенант. – Я уверен, что вы правы. Только скажите мне ваши пожелания. Даме будет не очень удобно на борту такого маленького корабля, но я велю как можно лучше подготовиться к ее приему.

Роджер любезно поблагодарил его, сказал, что надеется доставить даму и ее слуг на корабль к часу ночи, и, вернувшись к своей наемной карете, приказал кучеру везти его прямо в «Крочелле».

Здесь он снял номер, сказал, что сразу ляжет спать, попросил в десять часов вечера принести ему легкий ужин и позаботиться о том, чтобы в четверть одиннадцатого за ним заехал наемный экипаж с надежным кучером.

Он проспал шесть часов и, когда его разбудили, почувствовал, что готов решительно на все и необычайно уверен в успехе. Он не сомневался, что прелестная ирландка Сара сыграет свою роль и что Изабелла, у которой было почти тридцать шесть часов на размышления, наверняка решила ехать с ним.

Он понимал, что для гордого дона Диего не существует другого решения, кроме как отречься от покинувшей его жены. Благородный испанец столь древнего рода, естественно, должен мечтать о наследнике, которому он сможет оставить титул и все свои владения, а без жены законного наследника заиметь невозможно. Уже хотя бы по одной этой причине он, разумеется, немедленно займется расторжением первого брака, и тогда Изабелла обретет свободу и сможет снова выйти замуж. Роджер был уверен, что, немного подумав, она и сама поймет это; его больше не тревожили никакие сомнения. Изабелла любит его, мужества ей не занимать, и к тому же она может быть уверена, что сравнительно скоро вновь обретет почтенный статус замужней женщины, – значит, он найдет ее с уже уложенным багажом, готовую вступить в новую, счастливую жизнь его будущей жены.

Подкрепившись, умывшись, одевшись и надушившись, Роджер спустился вниз, расплатился по счету и, выйдя из гостиницы, дал подробнейшие указания кучеру наемного экипажа. Подъехав на расстояние нескольких сотен метров к дому Изабеллы, Роджер вышел из кареты и прошел пешком почти до самой калитки. Отсюда он мог наблюдать за садом, оставаясь невидимым.

К его большой радости, вскоре после одиннадцати показалась рослая фигура дона Диего. Бодрая походка испанца красноречиво говорила о том, куда он направляется. Роджер провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду, потом подождал еще минут десять на всякий случай и перелез через стену.

В спальне Изабеллы горел свет. Храбро подойдя к самому дому, Роджер негромко окликнул ее. Через мгновение в приоткрытом освещенном окне появился ее темный силуэт.

– Все в порядке, любимая, – тихо проговорил Роджер. – Четверть часа назад дон Диего ушел на свидание с мадам Гудар. Я сам договорился с нею и уверен, что тебе нечего опасаться. Мария и Кетцаль готовы? Карета ждет. Хочешь, я поднимусь и помогу тебе снести вниз чемоданы?

Она покачала головой и всхлипнула.

– Что такое? Неужели ты все еще колеблешься? – спросил он чуть громче, с дрожью беспокойства в голосе. – Дон Диего потребует расторжения брака, это так же верно, как то, что завтра взойдет солнце! Он обязательно сделает это.

А Церковь ему не откажет. Ведь иначе у него не будет наследника.

– Я не могу уехать с тобой, Роже! – зарыдала Изабелла. – Не могу!

– Почему? – вскричал он, охваченный внезапным отчаянием. – Почему не можешь?

– Не… не могу! – еле выговорила она. – Я… я люблю тебя! Я согласилась бы всю жизнь оставаться твоей любовницей. Я была бы твоей рабыней! Я все бы для тебя сделала, только… только не это. Я… Я… Я уже ношу его ребенка! Я стану матерью его наследника и… и было бы непростительно отнять у него дитя. Я не могу ехать с тобой.

Она порывисто отвернулась и бросилась в свою комнату. Совершенно ошеломленный, Роджер какое-то время стоял неподвижно, уставившись на освещенный прямоугольник окна. В ее словах: «Я уже ношу его ребенка» – он услышал нечто неумолимое, окончательное. Он инстинктивно понял, что теперь на нее не подействуют ни угрозы, ни уговоры, ни мольбы. Медленно повернувшись, он нетвердыми шагами пересек сад и перебрался через стену.

Полчаса спустя лейтенант Умберто Годольфо встретил его на борту шлюпа «Аспид». Молодой неаполитанец пошел к нему навстречу по узкой палубе и с удивлением развел руками:

– Но, господин шевалье, где же дама, которую вы собирались взять с собой?

– Для меня она умерла, – отвечал Роджер безжизненным голосом. Затем добавил тоном, не терпящим возражений, совсем как его отец-адмирал: – Будьте добры, лейтенант, дайте команду отчаливать.