Те девять часов, что Роджер провел с Изабеллой в ее громадной постели с пологом, пролетели для вновь соединившихся влюбленных словно девять минут. Оба не смыкали глаз, разве лишь на мгновение, чтобы полнее испить чашу блаженства. Им не приходилось даже умерять свои восторги из страха быть услышанными. Спальня Изабеллы располагалась над комнатой, выходившей в сад, где ее нашел Роджер, и предыдущая владелица виллы – прекрасная неаполитанка, прославившаяся своими многочисленными романами, – велела вырубить в дальней стене дома узкую лестницу, соединявшую эти две комнаты, чтобы иметь возможность тайно принимать любовников.

Кроме этого, в спальне был только один вход, через переднюю, где ночью спала Мария. Изабелла полностью ей доверяла. Когда Изабелла вызвала ее и служанка увидела Роджера, ее честное, доброе лицо так и засияло от радости, и она бросилась целовать ему руку. Теперь, когда ее хозяйка была замужем, она решила бы, что госпожа от горя повредилась рассудком, если бы та не вознаградила своего возлюбленного за его преданность и сдержанность в те времена, когда она еще была незамужней. Мария сбегала вниз и тайком принесла им ужин, состоявший из устриц, холодного фазаньего пирога с трюфелями, тарталеток, фруктов и вина; затем удалилась, оставив их наслаждаться друг другом. Вот так, смилостивившись наконец над молодыми людьми, боги, не скупясь, одарили их.

Хотя влюбленным нужно было столько рассказать друг другу, золотые часы пролетели так быстро, что, обмениваясь прощальным поцелуем, они чувствовали, что почти ни о чем не успели поговорить. Но на обратном пути, возвращаясь словно по воздуху в свою гостиницу, Роджер сообразил, что на самом деле они говорили о многом.

Прежде всего – самое главное! – они договорились о следующей встрече. К безграничной радости Роджера, оказалось, что ничто не мешает ему проводить с Изабеллой все ночи до самого возвращения ее мужа с их величествами из Сицилии. Но этого им было мало, они дорожили каждым часом, каждой минутой, которые могли бы провести вместе. Изабелла объявила, что для решения этой проблемы необходимо немедленно ввести Роджера в великосветское общество Неаполя.

Разлученная с ним, Изабелла горевала не меньше его самого, но она нашла некоторое утешение в светской жизни в Неаполе. Она ожидала, что станет чуть ли не узницей в тисках таких же ограничений и тягостных правил этикета, что делали столь унылой жизнь высокородных дам при Мадридском дворе, но все вышло совсем по-другому.

Хотя король Фердинанд был испанцем, за время его тридцатилетнего правления испанское влияние в его королевстве по разным причинам постепенно очень ослабело. Его отец, дон Карлос, еще не будучи прямым наследником испанского престола, завоевал Неаполь и сделался его королем, но, дабы расположить к себе неаполитанцев, заключил с ними договор, где гарантировалось, что испанская и неаполитанская короны никогда не окажутся вместе на одной и той же голове. И потому, когда в 1759 году его сводный брат умер и он взошел на испанский трон, то, поскольку его старший сын Филип был идиотом, он сделал своего второго сына, Карлоса, принцем Астурии и наследником испанской короны, а третьему сыну, Фердинанду, отдал независимое королевство Неаполь.

Фердинанд, который был в то время восьмилетним мальчиком, правил через регентский совет, возглавляемый его воспитателем Тануччи, а через год после своего совершеннолетия Фердинанд женился на Марии Каролине Австрийской, эрцгерцогине. Брачным договором предусматривалось, что она будет принимать участие во всех государственных делах. Молодая женщина обладала большой силой воли, и муж скоро оказался у нее под каблуком. Объединившись с неаполитанской знатью, она добилась отставки Тануччи и полностью переменила проводившуюся им политику. Королева Каролина не отважилась попытаться разорвать Семейный договор Бурбонов, поэтому Неаполь все еще оставался союзником Франции и Испании, но за двадцать один год брака с Фердинандом она переделала свой двор по образцу Венского, а не Мадридского двора и успешно покончила с ханжеским этикетом, каким было окружено королевское семейство у испанцев.

В Неаполе еще жили несколько знатных испанских семей, таких, как Новино, Санта-Мария и д’Авила, но они породнились с семьями Самбука, Монтелионе, делла Рок-ка и другими древними неаполитанскими домами, став частью единой аристократии.

Изабелла говорила, что после блестящего Версальского двора эти мелкие князьки и их жены казались ей очень провинциальными, но гораздо более симпатичными, чем французы. Как суверены, король Фердинанд и королева Каролина оставляли желать лучшего. Неаполь был одним из самых отсталых государств в Европе, и здешние крестьяне до сих пор стенали под гнетом феодальной тирании, в то время как их правители практически ничем не интересовались, кроме собственных развлечений. Но они весьма свободно общались со своими дворянами, частенько чуть ли не в богемном стиле, что создавало в их столице атмосферу веселой непринужденности.

В Неаполе всякий человек с положением имел виллу или даже несколько, с чудесными садами, поблизости от города, в Позилипо, Портичи или Сорренто, а мягкий климат позволял наслаждаться жизнью в этих поместьях даже зимой. Почти каждый день та или другая из подруг Изабеллы собирала человек восемь – десять на поздний завтрак в непринужденной обстановке с тем, чтобы провести остаток дня на вилле у моря; таким образом, хотя она не могла открыто пригласить Роджера к себе, можно было добиться, чтобы ее подруги стали приглашать его на свои приемы, тогда она проводила бы большую часть дня вместе с ним.

Княгиня Франкавилла была для нее такой задушевной подругой, что она рассказала ей о своем романе с Роджером, и теперь было проще простого послать княгине записку с просьбой пригласить его сегодня к себе. После этого княгиня возьмет все в свои руки и, не компрометируя Изабеллу, устроит так, чтобы общие друзья приглашали его на все приемы, где будет и она.

Роджер спросил про Кетцаля, и Изабелла рассказала ему, что ее индеец все так же ей предан и проявляет большие способности к учению, которое занимает теперь почти все его время; но, к несчастью, он сильно невзлюбил ее мужа. Стремясь уяснить для себя обстановку на случай непредвиденного возвращения дона Диего, Роджер спросил как можно небрежнее, находит ли она жизнь с мужем терпимой, на что она ответила:

– У меня нет причин жаловаться. Мы поженились почти сразу же после моего приезда, и мне оставалось лишь подчиниться его воле. Так как мое сердце принадлежало и всегда будет принадлежать тебе, неудивительно, что он счел меня холодной. Когда прошли первые несколько недель, он перестал предъявлять свои права и открыто вернулся к любовнице. В Неаполе принято, чтобы каждый заметный человек содержал любовницу, не важно, нужна она ему или нет. После свадьбы он оставил за собой хорошенькую семнадцатилетнюю особу, которую содержал еще до моего приезда, так что моя неспособность привлечь его к себе не составила для него никаких неудобств.

Для тридцатилетнего мужчины он очень старомоден и, если бы мог, наверняка заставил бы меня вести здесь такую жизнь, на какую обречены женщины в Испании; но, к счастью, на это он не осмеливается, потому что муж, попытавшийся запереть свою жену в четырех стенах, стал бы посмешищем всего Неаполя. Он всегда обращается ко мне со сдержанной любезностью и обычно ведет себя как человек вполне приятный, но иногда с ним случаются приступы глубокой апатии. Скоро я узнала их причину. У мужчин здесь принято изменять не только жене, но и любовнице. Он находится в столь мрачном настроении всякий раз, как присмотрит себе новую чаровницу. Пока она отвергает его, он пребывает в дурном расположении духа, но, так как у неаполитанских красавиц целомудрие бывает скорее исключением из правила, его приступы никогда не бывают слишком затяжными.

Когда Роджер спросил, известно ли дону Диего об их романе, Изабелла покачала головой:

– Если бы он что-то знал, я уверена, он спросил бы меня об этом, но он никогда ни о чем не спрашивал. К счастью, между здешним двором и Тосканским почти нет сообщения, а мой кузен, который привез меня сюда, само собой, помалкивал ради сохранения фамильного достоинства. Тетя, конечно, написала об этом моей матери, которая и поторопила свадьбу, боясь, как бы здесь не стало известно о моем тайном приезде во Флоренцию; но ведь я сохранила невинность, и это меня спасло, она только мягко попеняла мне за глупую неосторожность. Они с отцом уже вернулись в Испанию; я думаю, здесь только моя подруга Дорина Франкавилла знает, что мы уже встречались раньше.

– Ничего не случится, если мы дадим понять, что познакомились в Фонтенбло, – осторожно предположил Роджер.

С этим Изабелла согласилась и добавила:

– Может быть, будет лучше так и сделать. Если мы будем часто встречаться, все поймут, что у нас есть много общих тем для разговоров о Французском дворе.

На обратном пути, спускаясь с холма, Роджер обдумывал все это с большим удовлетворением. Вернувшись в «Крочелле», он велел принести к себе в комнату несколько бидонов воды для купания и, принимая ванну, продумал свой следующий шаг.

По дороге из Марселя он решил принять к сведению упрек мистера Питта в связи с его предыдущим поручением, который сам он по-прежнему считал незаслуженным. Премьер-министр сказал ему, что он мог бы отправить письмо Мадам Марии Антуанетты с британской дипломатической почтой, а Роджер и теперь считал, что при этом поставил бы под угрозу надежды завоевать доверие королевы. Но, как он начал теперь понимать, его ошибка была в том, что он не воспользовался возможностями британской дипломатической службы уже во Флоренции. Он легко мог бы пойти к послу, лорду Гервею, рассказать ему все и просить устроить для него аудиенцию у великого герцога.

В то время такая мысль не пришла ему в голову, а если бы пришла, он избавил бы себя от многих хлопот, больших опасностей и, может быть, не потерял бы Изабеллу. Теперь он решил учесть прошлую недальновидность и посетить сэра Уильяма Гамильтона, британского посла в Неаполе, через которого будет проще всего добиться аудиенции у королевы Каролины.

Когда он прошлой ночью рассказал Изабелле об этом намерении, она согласилась, что это разумно, и заметила, что, так как они хотят немедленно ввести его в общество, чем скорее он явится к сэру Уильяму, тем лучше; ведь если он станет медлить, позже может показаться странным, что он не представился сразу же по приезде. Затем она спросила, знает ли он что-нибудь об этом дипломате.

Когда Роджер ответил, что знает его только по имени, она сказала:

– Он – кузен герцога Гамильтона, теперь ему, должно быть, около шестидесяти. Говорят, когда он только поступил на дипломатическую службу, у него были большие планы, но он пробыл на этом посту уже больше четверти века, и беспечная атмосфера нашего города у залива, несомненно, примирила его с перспективой остаться в столь тихой заводи до конца карьеры. Он держится как истинный аристократ, и к тому же умнее многих. Более того, он – человек с большим вкусом. Его коллекция римских древностей не имеет себе равных, а его любовница, хотя и несколько экстравагантна, – одна из самых красивых женщин, каких мне приходилось видеть.

– Так ты с нею знакома? – воскликнул Роджер не без удивления.

– Ее все знают, – тут же ответила Изабелла. – Она живет с ним в палаццо Сесса, но их связь обставлена весьма пристойно. Его жена, которая принесла ему немалое состояние, умерла в восемьдесят втором году. По-видимому, после нескольких лет вдовства он нашел, что случайные романы не могут удовлетворить человека его лет и умеренных вкусов. Три сезона назад он привез из Англии двух дам провести с ним зиму в Неаполе. Старшую, некую миссис Кэдоган, он поместил у себя в качестве домоправительницы, а про младшую, мисс Эми Харт, говорили, что она приехала сюда изучать живопись и музыку. В прошлом году они повторили свой визит и теперь снова живут здесь. Но в Неаполь приезжает столько англичан, что правда скоро вышла наружу. Мисс Харт, или Эмма, как он ее называет, – дочь миссис Кэдоган, она раньше была натурщицей. Мне рассказывали, что она позировала для нескольких картин вашего великого живописца Ромнея. Ее содержал и платил за ее обучение племянник сэра Уильяма, Чарльз Гамильтон, но он погряз в долгах, и дядя заключил с ним сделку. Он оплатил долги племянника в обмен на его прекрасную любовницу.

– Если все это стало известно, тем более удивительно, что ее принимают в обществе.

– Вы не думали бы так, если бы лучше знали Неаполь. Здесь считают, что приятный характер важнее добродетели. У нее хорошие манеры, она очень мило принимает гостей в палаццо Сесса. Многие уверены, что они тайно обвенчаны и что на самом деле она – леди Гамильтон. Во всяком случае, королева Каролина, чья нравственность также небезупречна, очень с нею подружилась, хотя, конечно, она не принята официально при дворе.

Несколько часов спустя, подъезжая к палаццо Сесса, Роджер обдумывал рассказанное Изабеллой об этом интересном союзе. Сэр Уильям оказался дома и принял Роджера, не заставив долго ждать.

Лицо пожилого дипломата с резкими чертами за много лет загорело на солнце Неаполя, но здешний расслабляющий климат, по-видимому, не притупил его проницательного ума, и Роджеру он сразу понравился. Едва Роджер рассказал о своем деле и предъявил миниатюру дофина, сэр Уильям сказал:

– Хотя, как вы говорите, вы приехали по личному поручению Мадам Марии Антуанетты и в Уайтхолле ничего не знают о вашей миссии, мне видятся в этом деле большие возможности. Его вполне можно обернуть на пользу Британии, так что я охотно сделаю все, что в моих силах, чтобы поспособствовать вам.

Роджер поблагодарил его, и дипломат продолжал:

– Вам, несомненно, известно, что Неаполь до сих пор связан с Францией Семейным договором Бурбонов. Уже много лет моя основная задача состоит в том, чтобы ослабить эту связь, и мои усилия были не совсем бесплодны. В этом мне, конечно, очень помогло отношение к сему делу королевы Каролины и дружба с генералом Актоном.

Роджер знал, что сэр Уильям имел в виду неаполитанского премьер-министра, но, ничего не зная о прошлом генерала, он совершил промах, заметив:

– Должно быть, для вас, сэр, было большой удачей, что король Фердинанд избрал своим главным советником англичанина.

Сэр Уильям насмешливо приподнял седую бровь:

– Назвать его так можно лишь с большой натяжкой, ведь он наполовину француз, родился во Франции, там получил образование, а большую часть сознательной жизни провел в Италии.

– Прошу меня простить, сэр, – ответил Роджер, слегка покраснев. – Но я впервые в Неаполе и самым плачевным образом неосведомлен о здешних делах.

– В таком случае стоит немного рассказать вам о них, – улыбнулся сэр Уильям, – по крайней мере, сказать несколько слов о людях, с кем вам предстоит встречаться и от которых будет зависеть успех или провал вашей миссии. Джон Актон сделал неплохую карьеру собственными силами, так как отец его был простым лекарем. Он путешествовал по Франции вместе с отцом мистера Эдуарда Гиббона, и, когда они приехали в Безансон, он решил, что неплохо было бы обосноваться там и открыть врачебную практику. Он женился на француженке, и год спустя Джон появился на свет. Дядя Джона пользовался некоторым влиянием при Флорентийском дворе, и по его совету мальчик поступил в тосканский флот. Удачный случай представился, когда ему уже было почти сорок лет. Это было в семьдесят пятом году. Испания и Тоскана организовали совместный поход против алжирских пиратов, и все дело закончилось полным провалом; но Джон, командовавший фрегатом, совершил при отступлении чудеса доблести и с тех пор быстро пошел на повышение.

Сэр Уильям на минуту умолк, затем продолжал:

– Вам также следует знать, что королева Каролина – очень сильная личность. Она необычайно честолюбива и не питает отвращения к галантным приключениям. В то время ее фаворитом был князь Караманико, и, зная о ее желании укрепить мощь Неаполя, князь предложил ей поручить Джону Актону реорганизацию неаполитанского флота. Королева уговорила своего брата, великого герцога, расстаться с самым многообещающим из его моряков, и Актон стал министром флота у короля Фердинанда. Он сумел добиться такого успеха в выполнении своей задачи, что его попросили взяться также за реорганизацию армии, и он получил второй портфель – военного министра.

Он и правда творил чудеса. Когда он приехал сюда десять лет тому назад, у Неаполя практически не было флота, а армия насчитывала менее пятнадцати тысяч человек; теперь же Неаполь может выпустить в море флот из ста двадцати судов и вывести на поле битвы шестьдесят тысяч человек. Но подобные подвиги стоят денег, и требования Джона довольно скоро практически опустошили неаполитанскую казну. На это можно было найти только один ответ: ему дали еще и третий портфель, назначив его министром финансов.

Роджер засмеялся, и сэр Уильям улыбнулся в ответ.

– К тому времени князь Караманико оказался в положении той птички, что неосторожно положила в свое гнездо кукушечье яйцо. Но маленькое чудовище уже вылупилось, так что делать было нечего. Впрочем, Актон выпихнул князя из гнезда вполне гуманно. Он устроил так, чтобы того отправили послом в Лондон. Затем сам себя назначил главнокомандующим вооруженными силами Неаполя на суше и на море и премьер-министром.

– Как я понимаю, сэр, всего этого он добился благодаря благосклонности королевы? – осведомился Роджер.

– Да, но и благодаря своим собственным немалым способностям. У нее всегда была честолюбивая мечта иметь голос на советах Европы; но голос, не подкрепленный силой, всегда останется гласом вопиющего в пустыне. Неаполь по природе своей был маленьким, бедным государством. Когда она только поселилась здесь, с ним никто не считался. Но в лице генерала Актона она обрела человека, могущего сделать Неаполь силой, которой если и не боялись бы, но, по крайней мере, считали бы нужным добиваться его расположения. Таким образом, у них есть все основания быть довольными друг другом.

– Так я не ошибусь, сэр, если предположу, что его величество интересуется лишь собственными удовольствиями?

Сэр Уильям кивнул:

– Его учитель, Бернардо Тануччи, стараясь взять над ним власть, познакомил его с пороком, когда он был еще мальчиком, и даже водил его в столь низкопробные заведения, как публичные дома. Королева Каролина быстро отделалась от Тануччи, но король навсегда сохранил вкус к низменным пристрастиям. Хотя ему теперь тридцать восемь, рассудком он все еще четырнадцатилетний мальчик. Он любит представлять себя Гарун-аль-Рашидом и часто разгуливает по городу переодетым с несколькими своими старыми приятелями; но переодевается он не очень старательно, чтобы его наверняка узнавали и он мог предаваться своему любимому развлечению – разыгрывать короля среди нищих.

Роджер вспомнил, как Изабелла говорила что-то о прозвище Фердинанда – Король лаццароне. Тогда он не понял, что это значит, но сэр Уильям уже говорил дальше:

– Как вы, должно быть, заметили, в городе тысячи праздношатающихся бродяг. Их называют лаццароне, и живут они почти исключительно различными мелкими преступлениями, но к ним относятся чрезвычайно снисходительно, и ни один чиновник не решится привлечь их к ответу, поскольку глава их гильдии – сам король и они пользуются его особым покровительством. Когда он не валяет дурака в их компании, то или по-детски пытается обмануть королеву, ухаживая за какой-нибудь другой женщиной, или занимается нимродовскими экспедициями – так он называет еще одно свое увлечение, охоту, для которой собирает большое общество в своем загородном дворце в Казерте.

– Из того, что вы мне рассказали, сэр, можно сделать вывод, что его величество едва ли примет участие в решении моего дела.

– Если королева и генерал Актон выскажутся в благоприятном для вас смысле, можете считать, что дело сделано. Но все же нужно будет испросить согласие короля, ведь если они примут дофина, а позднее ответят отказом на категорическое требование нового французского национального правительства о его выдаче, Неаполь может оказаться втянутым в войну.

– Вы считаете, сэр, французы действительно пойдут на это?

– Возможно, хотя скорее дело ограничится некоторой напряженностью в отношениях между этими странами. И именно этим ваш проект так заинтересовал меня. Генерал Актон совершенно справедливо ставит интересы Неаполя превыше всего остального, хотя английская кровь, естественно, побуждает его относиться к нам благосклонно. Королева же, будучи дочерью Марии Терезии, от природы расположена ко всему австрийскому. Так что существующий союз Неаполя с Францией и Испанией совсем не по душе им обоим. Более того, я, к счастью, пользуюсь у них гораздо большим доверием, чем французский и испанский послы, и потому в состоянии наилучшим образом дать ход всякому новому повороту в дипломатической ситуации. Если вам удастся успешно выполнить свою миссию, может возникнуть как раз такой поворот и у меня появится шанс, который мне так необходим. Исходя из одних только родственных чувств будет, вероятно, нетрудно убедить королеву Каролину приютить у себя племянника, а сделав это, она уже не откажется от него, эта женщина слишком горда и слишком упряма. Если на этой почве возникнут серьезные трения с Францией, не сомневаюсь, я сумею склонить Неаполь выйти из старого союза и добьюсь заключения нового – между Неаполем, Австрией и Британией.

– Молю Бога, сэр, чтобы вам представилась такая возможность, – заметил Роджер с улыбкой.

Сэр Уильям поднялся, поманил Роджера к окну и сделал широкий жест рукой с прекрасно ухоженными ногтями, словно стараясь охватить роскошную панораму залива.

– Обратите туда свой взор, мистер Брук, – сказал он с неожиданной серьезностью. – Я делаю это вот уже двадцать пять долгих лет. Можете позабыть об армии и флоте Джона Актона. Создавая их, он в меру своих способностей служил своей любовнице, но армия эта состоит из всякого сброда, который разбежался бы от одного вида моего старого полка гренадеров, а флот не составишь из рыбаков, переодетых матросами. Залив – вот что важно. – Стареющий эстет дружески положил Роджеру руку на плечо и продолжал: – Вы слишком молоды и не могли участвовать в тех войнах, что чуть было не погубили нас в семидесятых. Когда Клайв завоевал Пасси, а Вульф – Квебек, вы еще лежали в колыбели. Я же провел четырнадцать лучших лет жизни в войнах с французами и не сомневаюсь, что нам еще предстоит драться с ними. Мальмсбери, Эверт, Мюррей Кейт, Иден, Дорсет, Эллиот – все мои коллеги, кому повезло представлять нашего короля в столицах покрупнее этой, думают то же, что и я. А когда это время придет, для Британии исход борьбы, как всегда, будет решаться на море. Если бы на той неделе разразилась война, Неаполь стал бы базой французского флота. Гляньте-ка на залив! Это лучшая гавань в Средиземном море… нет, лучшая в мире! А если бы мы сумели вытеснить французов? Если бы удалось при помощи тонкой дипломатии освободить Неаполь из их когтей, а? Представьте себе размещенную здесь английскую эскадру! Она могла бы господствовать над всей западной половиной Средиземного моря. Эта гавань нужна Британии. Боже, даруй мне еще несколько лет, чтобы я мог завершить свой план, которому давно отдал всю душу. Британия должна получить эту гавань.

Минуту они стояли в молчании, глядя сверху вниз на гигантскую лагуну. Еще четыре года спустя, почти что день в день, сэр Уильям Гамильтон, человек, о котором так давно не вспоминали в Уайтхолле, сможет увидеть, как осуществится его заветное желание. Он будет стоять у того же самого окна рядом с молодым, подающим надежды капитаном по имени Нельсон, глядя с радостью и гордостью, как британская эскадра пополняет свои припасы в дружественном порту союзника, которого он сумел привлечь на сторону своей родины.

Но пока, ничего не зная о своем будущем триумфе, он говорил, неожиданно вернувшись к прежнему легкому, дружелюбному тону:

– Надеюсь, мистер Брук, вы не откажетесь выпить со мной бокал вина и рассказать последние новости об этих ужасных волнениях, которые сотрясают Францию.

Роджер провел с ним еще целый час, а когда он поднялся, собираясь уходить, сэр Уильям сказал:

– Я лишен удовольствия пригласить вас к обеду, ведь у вас нашлись в Неаполе друзья, с которыми вы уже обещали отобедать, но я настаиваю, чтобы вы отправили сюда свои вещи из «Крочелле» и, пока вы в Неаполе, считайте палаццо Сесса своим домом.

Меньше всего Роджеру хотелось связывать себя положением гостя в частном доме, поэтому, бормоча слова благодарности, он отчаянно искал в уме хоть какой-нибудь предлог, чтобы отклонить приглашение, и наконец промямлил, что он, мол, будет счастлив пообедать здесь как-нибудь вечером, но не может и помыслить злоупотребить добротой сэра Уильяма.

Уловив смятение в его голосе, дипломат отвечал с лукавым блеском в глазах:

– Прошу вас, мистер Брук, не бойтесь, что я стану отрывать вас от других ваших друзей. К тому же в вашем возрасте вы, естественно, захотите развлечься. Я давно уже дал своему дому прозвище «Королевский герб», поскольку всегда предлагаю своим гостям относиться к нему как к гостинице. У ворот дежурит ночной привратник, он впустит вас в любое время, а я добавлю только, что мы всегда будем рады вашему обществу, когда у вас не будет других занятий.

На такое искреннее гостеприимство мог быть лишь один ответ. Еще раз поблагодарив сэра Уильяма, Роджер вернулся в «Крочелле», заплатил по счету и велел отослать свой багаж в палаццо Сесса.

В «Крочелле» его ожидала записка от княгини Франкавиллы. Она приглашала его к часу дня в свой городской дом, чтобы принять участие в прогулке на ее виллу в Позилипо, где они собирались провести вторую половину дня. Поскольку было лишь немногим больше двенадцати, у Роджера оставался большой запас времени до назначенного часа, и он решил немного пройтись по городу.

Он нашел, что Неаполь не мог соперничать с Флоренцией величественностью зданий; не хватало здесь и чистоты, какую заставил навести в своей тосканской столице склонный к реформаторству великий герцог. Удивительная красота Неаполя заключалась в расположении города, и открывающийся пейзаж был совершенно необходим, чтобы полностью ощутить его очарование. Улочки были узкие, вонючие, кишащие по большей части оборванцами. Но они отнюдь не казались несчастными, природа позаботилась о них, одарив это место чудесным климатом.

Они принимались за работу с таким видом, словно не имело ни малейшего значения, будет ли она сделана сегодня или на следующей неделе. Половина их просто болтали или, сидя на обочине, играли в азартные игры. Кроме рваных тряпок, служивших им одеждой, ничто не говорило о каких-то особенных трудностях их существования. Загорелые лица казались здоровыми, черные волосы вились и блестели, а темные глаза так и сверкали жизненной силой. В более чистой части города можно было встретить множество аббатов в черных одеяниях, монахов в коричневых рясах и монашек в разнообразных головных уборах. На каждой улице виднелись нищие, многие из которых демонстрировали различные увечья и отвратительные уродства, выпрашивая милостыню у прохожих, и Роджер с интересом заметил, что, несмотря на видимую бедность населения, мелкие медные монеты подавали очень охотно.

В доме Франкавилла, расположенном на Кьяйя, его проводили на второй этаж, в салон, где, как оказалось, его поджидали и княгиня, и Изабелла. Дорина Франкавилла была испанкой, ее отец – однин из капитанов дона Карлоса во времена завоевания Неаполя; но у нее были светлые волосы и серые глаза. Она бегло говорила по-французски и сказала Роджеру, что много слышала о нем и рада его видеть. Доверенная подруга Изабеллы была в безмерном восторге от столь непредвиденного возобновления прерванного романа своей приятельницы. Она говорила Роджеру, что ему необычайно повезло полюбить подобный перл среди женщин, ибо все ее усилия уговорить Изабеллу завести себе в утешение любовника оказались тщетными, так что, прожив в Неаполе пять месяцев, та чуть было не приобрела ужасную репутацию недотроги и жеманницы. Теперь же, когда они снова вместе, княгиня обещала позаботиться о том, чтобы они наверстали потерянное время, ни на миг не расставаясь друг с другом.

Роджер поблагодарил ее с присущим ему изяществом, и она весело объявила, что он ей очень понравился: если Изабелла не позаботится о своих завоеваниях, она заберет Роджера себе. Вскоре появился ее муж, степенный мужчина средних лет с жизнерадостным лицом, и приветствовал Роджера с не меньшей любезностью. Пока они выпили по бокалу вина, прибыли остальные гости: двое кавалеров, красивый аббат и три дамы. Когда все были в сборе, компания спустилась вниз, к ожидавшим их экипажам, в которых они отправились по берегу моря на три мили к западу, в Позилипо.

Загородный дом супругов Франкавилла располагался на конце мыса и был обращен прямо на юг, к отделенному от него двадцатью милями залива перешейку Сорренто. Казалось, под огромным конусом Везувия Неаполь тянулся по берегу, куда хватало глаз, но на самом деле видневшиеся вдали группы строений были небольшими городками и деревушками, стоящие одиноко загородные виллы связывали их в почти непрерывную цепь. В саду росли пальмы, кипарисы, магнолии, камелии и олеандры, образуя тенистые аллеи, а в конце каждой из них оказывалась ниша, каменная скамья или прекрасная древняя статуя.

Как обнаружил Роджер после превосходной трапезы, здесь был настоящий рай для влюбленных. Без малейшего нарушения приличий пять парочек разошлись в разные стороны, неспешно прогуливаясь по зеленым аллеям, и в конце концов устроились в разных укромных уголках, где никто не мог их побеспокоить.

В пять часов они снова собрались на террасе и вскоре двинулись в обратный путь в Неаполь. Прощаясь, маркиза де Санта-Марко пригласила Роджера присоединиться к компании, собиравшейся посетить на следующий день ее виллу в Резине, и по знаку Изабеллы, чуть заметно опустившей веки, он с готовностью принял приглашение.

Вскоре после шести он возвратился в палаццо Сесса. Здесь ему встретилась немолодая дама, державшаяся очень скромно, которая представилась как миссис Кэдоган, экономка сэра Уильяма. Она проводила Роджера наверх, в его комнату, вызвала лакея, который должен был ему прислуживать, и сообщила, что вечером у сэра Уильяма соберется небольшое общество, а ужин будет подан в девять часов. Поскольку Роджер уже с трудом сдерживал зевоту, он попросил лакея разбудить его в половине девятого. Затем, проведя, пожалуй, счастливейшие двадцать часов в своей жизни, он на два часа погрузился в освежающий сон.

Около девяти Роджер явился в прекрасно отделанные парадные комнаты, где его представили трем десяткам гостей, среди которых была и красавица Эмма. Вначале она произвела на него несколько подавляющее впечатление: ее отменное здоровье выражалось в почти неестественно яркой внешности и необычайной живости манер, вдобавок ее замечательно пропорциональная фигура была очень крупной, так что сэр Уильям, мужчина среднего роста, рядом с нею казался совсем низкорослым. Но скоро Роджер подпал под ее чары, а позднее понял, что все любили ее не столько за живописную внешность, сколько за искренний интерес к окружающим и за беспредельную доброту.

Главным образом ради Роджера, новичка в Неаполе, Эмму упросили после ужина показать свои «позы», и для этого необычного развлечения все общество перешло в один из малых салонов, в дальнем конце которого была устроена небольшая сцена, отделенная от остальной комнаты занавесом. Эмма скрылась за сценой, а сэр Уильям занялся подготовкой световых эффектов; после этого занавес стал раздвигаться через каждые несколько секунд, открывая бывшую натурщицу, стоящую на сцене в разнообразных позах, изображающих либо аллегории грусти, радости или мифологические персонажи. Если бы Роджеру пришлось высидеть подобное представление при менее очаровательной хозяйке, он, возможно, нашел бы это зрелище весьма утомительным; но в то время Эмме было двадцать четыре года, она была в самом расцвете и красотой напоминала Юнону, так что Роджер испытал истинно художественное наслаждение от спектакля.

Когда ее репертуар был исчерпан, установили столики для карточной игры, а те из гостей, кто не был расположен играть, сели побеседовать. Таким образом, в половине двенадцатого Роджеру оказалось совсем нетрудно удалиться, извинившись, что долгий день утомил его, и к полуночи он уже снова перелезал через стену сада Изабеллы.

Домой он воротился перед самым рассветом и спал допоздна, но, проснувшись, обнаружил, что ему предстоить убить еще целый час, прежде чем явиться к маркизе де Санта-Марко, так что он отправился бродить по первому этажу палаццо Сесса. К его удивлению, все помещения по южному фасаду, так же как и оба крыла, представляли собой единый ряд залов с высокими потолками, где размещалась коллекция древностей, принадлежащая сэру Уильяму. Здесь была настоящая пещера Аладдина, и Роджер твердо решил попросить у хозяина дома, если у того найдется свободное время, рассказать ему хотя бы о некоторых из хранившихся тут сокровищ.

Вилла Санто-Марко, где он провел вторую половину дня, была выстроена на склоне у самого основания Везувия, с западной стороны, на расстоянии броска камнем от Геркуланума. Сорок лет назад дон Карлос начал систематические раскопки римского города, похороненного под пеплом, и Роджер с удовольствием посмотрел бы эти развалины; но хозяйка виллы, рослая, ленивая женщина лет тридцати, с глазами, похожими на терновые ягоды, очевидно, мечтала провести ближайшие часа два в саду вместе со своим кавалером, поэтому, если бы Роджер покинул усадьбу вдвоем с Изабеллой, это выглядело бы слишком демонстративно даже для здешнего терпимого общества.

Впрочем, чуть позже на той же неделе Роджер увидел и Геркуланум, и Помпеи, насколько они к тому времени были раскрыты, и при самых благоприятных обстоятельствах. Сэр Уильям охотно согласился показать ему то, что он называл «своим хламом», так что следующее утро Роджер провел вместе с ним, любуясь бронзовыми статуэтками, изящными расписными вазами, причудливыми амулетами, мозаиками, камеями и фрагментами фресок со сценами из жизни Римской империи времен упадка. Когда они пришли в комнату, спроектированную братьями Адам специально для наиболее ценных сокровищ сэра Уильяма, хозяин заметил:

– Раз вы, мистер Брук, так интересуетесь этой утонченной цивилизацией, которая превосходит все достинутое до сих пор христианскими народами, вы, безусловно, должны уделить ей один день и позволить мне показать вам раскопки древних городов.

Для Роджера это был ужасный момент; он разрывался между страстным желанием не упустить подобную возможность, сознавая к тому же, что отклонить предложение сэра Уильяма будет очень неделикатно, и леденящей душу мыслью, что, приняв его, он потеряет один из немногих драгоценных дней с Изабеллой. Но сэр Уильям видел его насквозь и, перебирая длинные золотые шпильки, удерживавшие когда-то локоны в прическе неизвестной теперь римской матроны, добавил как бы между прочим:

– Без сомнения, вы уже завели в Неаполе друзей, которых хотели бы отблагодарить за гостеприимство. Позвольте мне сделать это за вас. Мы соберем компанию для поездки, и я предоставляю вам право выбора гостей.

– Вы слишком добры ко мне, сэр! – воскликнул Роджер с искренней теплотой в голосе. – Князь и княгиня Франкавилла были со мною очень любезны, и еще графиня Сидония-и-Улоа, с которой я познакомился при Французском дворе…

Сэр Уильям кивнул:

– А, так вы встретили здесь чернобровую дочку графа д’Аранды? Мое уважение к вам растет, мистер Брук. Значит, вы предпочитаете общество умных женщин? Пригласите ее, прошу вас, и этих очаровательных Франкавилла, и всех, кого вам еще захочется позвать. Я уверен, Эмма будет очень рада их обществу.

К этому восхитительному приглашению сэр Уильям добавил кое-что еще, что оказалось для Роджера дополнительным великолепным подарком:

– Прошлой ночью из Палермо прибыл шлюп с сообщением, что их величества, вместо того чтобы вернуться в субботу, как мы ожидали, решили остаться там до конца недели, так что теперь они не доберутся до Неаполя раньше вторника. Поэтому у вас появится лишнее время и, если ваши друзья не против, можно было бы совершить экскурсию в Геркуланум и Помпеи в воскресенье.

Итак, в воскресенье компания из восьми человек с утра пораньше отправилась в путь в двух экипажах, с полными корзинками провизии для пикника и с отличным чичероне в лице образованнейшего сэра Уильяма. В его живом рассказе перед ними оживали испуганные жители двух прибрежных городов в ночь двадцать третьего августа семьдесят девятого года от Рождества Христова. В те времена Везувий назывался горой Ла-Сомма и был более чем в два раза ниже, чем теперь. Поблизости и раньше случались землетрясения, а за шестнадцать лет до этого произошло особенно серьезное, во время которого в Помпеях было разрушено несколько зданий, но позднее их отстроили заново, еще лучше прежнего, и двадцать две тысячи человек, населявших этот оживленный порт, уже почти забыли тот случай.

В два часа утра жителей прибрежных городов на протяжении многих миль встревожил ужасный рокочущий звук, раздававшийся из-под земли. Небо было ясно, и море спокойно, но к рассвету стало видно, что над вершиной горы, словно гигантская сосна, поднимается огромный столб пара. Светало, а столб все рос и расширялся, приняв форму громадного гриба. Какое-то время он неподвижно висел в воздухе, являя странное и пугающее зрелище, но никому не причиняя вреда. Вдруг столб взорвался, и на склоны горы обрушились потоки кипящего дождя. Вбирая в себя по дороге почву, эти потоки раскаленной грязи хлынули вниз, к морю, и поглотили Геркуланум.

Через несколько часов город не только исчез с лица земли, но и оказался погребен на глубину шестидесяти футов под ее поверхностью. Те из жителей, кто успел спастись, бежали в маленький городок Неаполис, как тогда называли Неаполь, или в Помпеи. Первых, как видно, вдохновили боги, поскольку Неаполис почти не пострадал, и до восьми часов вечера казалось, что и Помпеи избегнут разрушений. Но в этот час извержение возобновилось с удвоенной силой, и вулкан начал исторгать огромные массы расплавленного камня. Они взлетали в воздух, ударяясь друг о друга, среди беспрерывного грохота, и их осколки сыпались на обреченный город.

К двум часам пополуночи на Помпеи обрушился настоящий минеральный дождь из раскаленных докрасна камней размером не больше горошины, который, словно огненный град, сжигал все на своем пути. Потом еще много часов на город сыпались целые тонны пылевидной обожженной земли и шел черный снег из пепла. Тучи этих удушливых частиц распространились на дальние расстояния, так что весь этот ужас происходил в кромешной тьме. Казалось, нигде уже не было надежды на спасение.

В дикой сумятице патриции и плебеи, свободные и рабы, жрецы, иноземные торговцы, гладиаторы и куртизанки метались то туда, то сюда, отчаянно пытаясь спастись.

Ничего не видя, они натыкались друг на друга и на стены домов. Удушливая жара перехватывала дыхание. Серные испарения попадали в глаза и легкие, кружащаяся в воздухе пыль не позволяла дышать, и они задыхались целыми тысячами, умирая в мучительной агонии.

В воздухе было столько пыли на много футов в высоту, что казалось, будто наступила вечная ночь. На следующий день обезумевшие люди, которым удалось спастись, не видели, как встало солнце, и думали, что оно навсегда погасло. Даже в Риме день превратился в ночь, и перепуганные толпы с воплями призывали богов, решив, что пришел конец света.

– Все это, – сказал гостям сэр Уильям, – не плод моего воображения. Почти такими словами описывали эту ужасающую катастрофу образованные римляне, например Плиний Младший, видевшие своими глазами столь страшные сцены.

Затем он повел их осмотреть форум, храмы, театр, бани, дома и лавки, показывая, какими удобствами пользовались древние римляне. А когда они приступили к завтраку, он с улыбкой извинился, что может предложить к еде всего лишь «Лакрима Кристи», а не фалернское, ибо как образ жизни древних римлян достигал недоступных пока для их современников высот цивилизации, так и вина в те времена, несомненно, были неизмеримо лучше.

На следующее утро Роджер с некоторым потрясением понял, что уже понедельник и что он провел в Неаполе целую неделю. Это была чудная, незабываемая неделя ничем не омраченного блаженства. Каждую ночь он проводил в объятиях Изабеллы, а большую часть дня – рядом с ней.

Каждый день после полудня возобновлялось это восхитительное беззаботное существование, когда, вкусив вместе с небольшой компанией очаровательных, веселых спутников от всевозможных даров моря и суши, они рука об руку отправлялись бродить по зачарованным садам.

Загородные виллы, которые они посещали, не шли ни в какое сравнение с большинством виденных им французских замков. Обстановка здесь была или очень старой, или безвкусной; между плитами террас пробивалась трава, а ступени обросли мхом. Лакеи часто являлись в потертых, поношенных ливреях, но держались без всякой угодливости, и казалось, подавать еду доставляло им такое же удовольствие, как их господам – поглощать эти кушанья. Все дружно хохотали над разными глупостями, и слуги тоже смеялись вместе с ними над шуточками, произносившимися за столом. И после они приходили послушать, когда кавалеры читали вслух внимательным слушательницам стихи и поэмы, которые сами же слагали, восхваляя прелести своих дам.

Иногда в компании оказывались и люди постарше, но они ни словом, ни взглядом не давали понять, что, по их мнению, молодежь совершала нечто неприличное, разделяясь после обеда на парочки, дабы провести остаток дня любезничая и флиртуя. Эти почтенные господа оставались подремать или сыграть в карты где-нибудь на солнышке, поближе к дому, а молодые люди тем временем отправлялись бродить по террасам, пока их разноцветные наряды из шелка и атласа не терялись в зелени садов.

Ах, что это были за сады! Роджер знал, что навсегда запомнит их дорожки, старинные каменные ступени, высокие, похожие на свечи кипарисы, падубы, тихо шелестящие от легкого ветерка, миниатюрные водопады, фонтаны с наядами, тритонами и дельфинами, откуда струи воды падали с тихим плеском в мраморные бассейны; бюсты давно почивших римских императоров, установленные на постаментах в нишах живой изгороди из аккуратно подстриженных тисов; маленькие храмы, посвященные Флоре, Диане и Аполлону; беседки, скалы и гроты; небольшие павильоны, бельведеры и смотровые площадки с полукруглыми балюстрадами, откуда открывался великолепный вид на гладь залива.

В этих садах были сотни укромных местечек, где можно было сорвать поцелуй, а то и отважиться на большее; у каждой из подруг Изабеллы была любовная история, легкая, воздушная, в которой не было ничего низменного. Можно было подумать, что для них ожила пасторальная любовь пастухов и пастушек Древней Греции и они создали здесь новый Олимп.

Роджеру вспомнилось одно утро, – с тех пор прошло уже больше двух лет, – когда он явился с визитом к своему хитроумному другу, господину де Талейрану-Перигору. Этот последний, в то время простой аббат, только что вернулся с обеда и званого вечера, затянувшегося на всю ночь, который давала мадам дю Барри в своем замке в Люсьене, где она, удалившись от света, жила в почти сказочной роскоши. В тот день де Перигор предсказал те потрясения, которые позднее действительно начались во Франции, сметая прочь ее культуру, красоту и беспечность; печально качая красивой головой, он тогда заметил: «Друг мой. Тот, кто не имел счастья жить в Париже до революции, никогда не узнает, что такое настоящая жизнь». Но Роджеру казалось, что, если бы циничный епископ провел хоть одну неделю в Неаполе, ему пришлось бы переменить свое мнение.

Но для самого Роджера неделя уже закончилась. Она прошла невероятно быстро. Завтра их величества вернутся в Неаполь. И через каких-нибудь несколько часов ему придется покинуть этот земной рай.