В одно мгновение взгляды Роджера на жизнь совершенно переменились. Целых пять месяцев он был мизантропом, озлобленным циником, хватавшимся за первое попавшееся занятие, но он был бессилен увлечься по-настоящему работой или развлечением. Теперь же, словно по мановению волшебной палочки, к нему разом вернулись прежняя живость и юношеский задор.

Он не добивался от королевы этого поручения. Напротив, он согласился взяться за него из рыцарских чувств и мог получить за это великую награду. Магическое слово «Неаполь» означало, что он снова увидит Изабеллу.

Ему даже не пришло в голову, что ее, возможно, там уже нет. Тот факт, что она, должно быть, уже замужем, не мог омрачить его радужного настроения. По своей собственной воле он ни за что не поехал бы в Неаполь и не стал бы намеренно подвергать опасности ее отношения с мужем; но его туда послали. Судьба смилостивилась над ним, и теперь ему казалось ясным, что им снова суждено дышать одним и тем же воздухом, взявшись за руки, смотреть на звезды и слушать счастливое биение сердец. Много месяцев безнадежная тоска по ней была почти нестерпима, и теперь он не сомневался, что скоро его томление будет утолено.

Как во сне, он выслушал до конца поручение королевы и принял из ее рук медальон, в котором была миниатюра дофина – копия с недавнего портрета работы мадам Виже ле Брюн. Этот медальон должен был служить двойной цели. Во-первых, так как его крышка была украшена причудливым узором из бриллиантов и Мадам Мария Антуанетта сама носила его в детстве, королева Каролина наверняка должна была узнать его, так что он мог служить Роджеру пропуском, избавив его от необходимости везти с собой какие-либо рекомендательные письма, которые могли быть для него опасны. Во-вторых, по портрету королева Каролина могла понять, что за прелестный мальчик ее племянник, которого ее просили принять под свою защиту, заменив ему мать.

В тот вечер Роджер раз десять потихоньку нащупывал медальон, спрятанный под рубашкой, чтобы убедиться, что весь разговор в Тюильри ему не привиделся. Но медальон был на месте, легкий, но вполне материальный, и, слегка царапая кожу, доказывал, что завтра Роджер уже будет в пути к своей Изабелле. Едва сдерживая восторг, он уложил в чемодан самые яркие наряды и нацарапал записку лорду Роберту Фицджеральду, где говорил просто, что ему необходимо на месяц отлучиться из Парижа по срочному делу, и просил передать это сообщение в Уайтхолл.

На горизонте виднелось только одно облачко, маленькое, но мрачное: когда он доберется до Неаполя, его пребывание там будет очень кратким. Письмо Мадам Марии Антуанетты к великому герцогу Леопольду содержало сугубо личные мнения о ведущих фигурах французской политики и не требовало ответа, поэтому его доставка была делом не слишком срочным. Но теперь перед ним стояла задача совсем другого сорта. Если он слишком задержится в Неаполе, в Париже успеют произойти какие-нибудь новые события, которые сделают бесполезной его миссию. И во всяком случае, Мадам Мария Антуанетта не будет знать ни минуты покоя, пока не получит ответ от сестры. Так что его долг, очевидно, как можно скорее съездить в Неаполь и побыстрее вернуться оттуда.

Посему он решил, что единственный способ провести там несколько дней и при этом остаться в мире с собственной совестью, – путешествовать с такой скоростью, с какой не передвигается обычно даже самый быстрый курьер. На больших дорогах почтовые станции встречаются через пять миль, так что, меняя лошадей на каждой из них, можно дней за шесть добраться до Марселя, но при таком способе езды нужно ночью как следует отсыпаться в гостинице. С другой стороны, почтовая карета может передвигаться почти так же быстро, как сменные верховые лошади, и если менять не только лошадей, но и форейторов, то можно путешествовать и днем и ночью. Такое путешествие обходится дорого, по шиллингу за милю, и, кроме того, бывает весьма неудобно для седока, так как через день-другой постоянная тряска становится почти невыносимой, не говоря уже о том, что в карете невозможно как следует поспать. И все же Роджер, не колеблясь ни минуты, избрал второй способ, считая, что это не такая уж большая цена за возможность несколько дней в конце пути провести как ему заблагорассудится.

Он заказал почтовую карету к гостинице на четыре часа следующего утра и четвертого ноября еще до рассвета выехал из Парижа. По дороге на юг все живо напоминало ему об Изабелле.

Поздним утром его карета промчалась по восточной окраине леса Фонтенбло, а в этом лесу он впервые встретил Изабеллу. Много часов прошло, и ночь была почти на исходе, когда он достиг того места, где увидел разбойников, напавших на ее карету; уже снова занимался рассвет, и Роджер въехал в Невер, остановился перекусить в гостинице, куда она привезла его, раненного, истекающего кровью и теряющего рассудок от боли, и где в воскресенье, пока сеньора Пуэблар и остальные слуги ушли в церковь, Изабелла уговорила его поехать вместе с нею в Марсель, вместо того чтобы отправиться во Флоренцию через Шамбери и Турин.

Уже под вечер того же дня, сразу за Сен-Пуркеном, он миновал то место, где часть багажа едва не обрушилась на его раненую ногу и где они с Изабеллой в первый раз назвали друг друга по имени; а в середине второй ночи карета поднялась на холм за ландами, где они впервые поцеловались в тесной, теплой полутьме кареты.

Снова спустился вечер, когда он остановился поужинать в Оранже, где у Кетцаля произошла стычка с козой;

а в полночь почтовая карета прокатилась по тихим улицам Авиньона, напомнив Роджеру смерть сеньоры и ее предсмертную мольбу – чтить целомудрие Изабеллы. Два дня спустя они обручились.

В десять часов следующего утра карета загрохотала по булыжным мостовым Марселя. Роджер невероятно устал, зарос трехдневной щетиной и с ног до головы был покрыт пылью, но он проделал весь путь за три дня с четвертью. Он еще раньше приказал переднему форейтору везти его прямо в кафе «Акажон». Подъезжая, он увидел, что удача улыбнулась ему: месье Голар сидел в кафе и спокойно завтракал.

Выбравшись из кареты, Роджер потянулся, разминая затекшие мышцы; затем подошел к старому знакомому, извиняясь за свой потрепанный вид. Судовладелец с удовольствием припомнил их прошлую встречу и пригласил его подкрепиться чем-нибудь с дороги. Чтобы продержаться еще несколько часов без сна, Роджер заказал черный кофе с капелькой бренди, а пока его готовили, спросил про корабли, направляющиеся в Неаполь. Месье Голар ответил, что, насколько ему известно, ни одно судно не идет туда в ближайшие три дня; но после настойчивых расспросов Роджера добавил, что, если скорость важнее удобств и дешевизны, он, вероятно, сможет устроить переход на фелуке, наем которой будет стоить примерно двадцать пять луидоров.

Роджер решил, что экономия времени вполне стоит такой суммы, и к полудню уже был на борту низко сидящего в воде суденышка с треугольным парусом. Экипаж фелуки составляли капитан-корсиканец и четверо матросов самой что ни на есть пиратской наружности. Больше всего Роджера беспокоило, как бы погода не переменилась, так как моряк он был весьма неважный и опасался, что в сильный шторм качка лишит его последних сил. По дороге на юг он почти совсем не обращал внимания на погоду, но теперь припомнил, что ко времени его выезда из Парижа было холодно и дождливо, в то время как здесь, в Марселе, все еще тепло, как в Англии в конце лета. Полуденное солнце раскалило низкий шкафут фелуки, и к нему нельзя было притронуться.

Но Роджер так устал, что пока был не в состоянии наслаждаться благословенным средиземноморским климатом или тревожиться о морской болезни, грозившей ему, если бы они вдруг попали в бурю, какими это коварное море изобилует во всякое время года. Едва судно отошло от причала, Роджер спрыгнул в люк, добрался, спотыкаясь, до застеленной для него койки, рухнул на нее ничком, чтобы дать отдых ноющей спине, и заснул глубоким сном полнейшего изнеможения.

Во время путешествия Фортуна по-прежнему улыбалась ему. Ни одна зловещая туча не омрачала горизонт, а умеренный ветер позволял фелуке двигаться с хорошей скоростью. На второй вечер после выхода из Марселя они благополучно миновали опасный пролив между Корсикой и Сардинией, а позже Роджер, сидя на корме, мог любоваться одним из самых сказочных закатов, какие только видел. На фоне розовато-оранжевого и золотистого неба отчетливо выступали темные очертания двух островов, покрытых таинственными, словно зачарованными лесами и скалами. Но и эта волшебная картина отступала на второй план рядом с тем, что ожидало его на следующий день.

Вскоре после полудня они достигли острова Иския, за которым виднелась вершина Везувия, а еще через час стала видна береговая линия Неаполитанского залива. По мере того как они входили в огромный залив, пейзаж постепенно обретал краски и становился виден в подробностях. К трем часам Иския осталась сзади по левому борту, затем они вошли в пролив, потом миновали маленький островок Прачида, потом еще пролив, и вот перед ними мыс Гаве-та. Уходя в сторону от мыса, перешеек Позилипо прикрывал от моря город, который был обращен строго на юг и, казалось, растянулся по берегу на целые мили. На фоне белых домиков у самого берега резко выделялся лес мачт стоящих на рейде кораблей, но дальше берег поднимался круто вверх, и там громоздились, наседая друг на друга, шпили и купола.

За центральной частью города высились зеленеющие склоны, усеянные сотнями вилл, обращенных фасадом к заливу. Прямо по курсу, господствуя над всем роскошным пейзажем, вздымал к ясному синему небу каменистые склоны Везувий, над его кратером тихо курился дымок. Дальше к югу суша вновь выдавалась в море, образуя длинный полуостров Сорренто. Против него, в двадцати милях сзади по правому борту, с трудом можно было различить остров Капри, так что, поворачивая на другой галс, чтобы двинуться на север, в гавань, они со всех сторон были окружены чарующими пейзажами этой гигантской лагуны.

Вскоре после четырех Роджер сошел на берег возле каменной лестницы, почти в тени замка Кастелло д’Ово. Был понедельник, девятое ноября, а королева дала ему поручение всего лишь в прошлый вторник. Он совершил все путешествие необычайно быстро: за шесть дней и пять ночей. По его расчетам, на дороге от Парижа до Марселя с почтовой каретой он выиграл добрых три дня по сравнению с верховым курьером, но здесь его преимущество заканчивалось, поскольку всадник как раз поспел бы на корабль, отходивший, по словам месье Голара, через три дня после его, Роджера, отплытия. Таким образом, наняв фелуку, он всего лишь сохранил свое преимущество в этом воображаемом состязании. Но в течение трех дней он с полным правом мог считать, что сам себе хозяин, а если ему и дальше будет везти, возможно, придется еще на несколько дней задержаться в Неаполе после встречи с королевой Каролиной, пока она будет испрашивать у короля Фердинанда разрешение принять дофина. За три дня плавания Роджер успел как следует отоспаться и дать отдых своим усталым костям, так что на берег он сошел при отличном самочувствии, но невероятно волнуясь.

За время своего недолгого пребывания в Тоскане он усвоил несколько итальянских выражений, но скоро выяснилось, что язык Тосканы отличается от неаполитанского наречия не меньше, чем испанский, и ему пришлось снова прибегнуть к латыни. На этом языке Роджер обратился к хорошо одетому прохожему. Незнакомец сообщил ему, что все богатые иностранцы, приезжающие в Неаполь, останавливаются в «Крочелле», и помог найти наемную карету, которая и отвезла его в эту прославленную гостиницу.

Вначале Роджер собирался поселиться в каком-нибудь тихом месте и провести рекогносцировку, но его остановили два соображения. Во-первых, незнание языка постоянно становилось бы камнем преткновения во всех его начинаниях, а во-вторых, он не мог вынести и мысли о том, чтобы потратить хотя бы один лишний час там, где нельзя было рассчитывать что-нибудь разузнать об Изабелле. В «Крочелле» он наверняка встретит людей, вращающихся в высшем обществе Неаполя, которые смогут немедленно сообщить ему столь необходимые сведения.

Общество в «Крочелле» вполне оправдало его ожидания. С полдюжины английских милордов с семьями как раз недавно прибыли, чтобы провести здесь зиму, десятка два французских изгнанников устроили тут свою штаб-квартиру. Были там и несколько богатых немцев. Едва успев пообедать, Роджер завязал беседу с несколькими джентльменами, собиравшимися насладиться вечерним концертом в музыкальном зале, и тут оказалось, что богиня Фортуна еще раз улыбнулась ему.

Прежде всего, короля и королевы в настоящее время не было в Неаполе. Они уехали с официальным визитом на Сицилию и сейчас находились в Палермо, их возвращение ожидалось к концу недели. Ничего не могло быть удачнее, ведь если бы они собирались остаться в Сицилии дольше, он, очевидно, обязан был бы последовать за ними; а так, если бы он поехал туда, то с большой вероятностью разминулся бы с ними и потерял несколько дней, пока снова догнал бы их. Оставшись в Неаполе дожидаться их возвращения, он действовал во благо своей миссии и в то же время получал еще один или два дня на свои личные дела.

Раз уж зашла речь о дворе, Роджер ловко перевел разговор на приближенных короля и королевы, а затем, как бы невзначай, поинтересовался, не знаком ли кто-нибудь из присутствующих с графом и графиней Сидония-и-Улоа.

Один молодой остряк из числа собравшихся, взяв понюшку табаку, заметил с гаденьким смешком:

– Кто бы, раз увидев, смог забыть эту даму с черными гусеницами вместо бровей?

Роджер мог бы убить его, но, не решаясь показать свое возмущение, прикрыл глаза, молясь про себя, чтобы никто не заметил, как кровь бросилась ему в лицо. В следующий миг замечание другого господина, постарше, заставило его забыть обиду, нанесенную красоте его несравненной возлюбленной.

– Если вы привезли рекомендательное письмо к дону Диего, боюсь, у вас пока не будет возможности представиться ему. Он – один из камергеров двора, и потому сейчас сопровождает их величества в Палермо.

Роджер сразу же воспрял духом. Очевидно, это значило, что из всех времен года, когда он мог бы приехать в Неаполь, именно в эти несколько дней, заработанных таким тяжким трудом, он найдет Изабеллу в одиночестве, без опеки ревнивого мужа. В следующую секунду он рухнул с высот в глубочайшую пропасть. С таким же успехом, и даже скорее всего, это могло означать, что она поехала в Палермо вместе с мужем, а в этом случае его драгоценные несколько дней будут потрачены впустую, ведь он не увидит Изабеллу. И эти дни станут для него горше желчи и полыни.

Боясь скомпрометировать свою любимую, он ни в коем случае не мог задать решающего вопроса, который так и вертелся у него на языке. Поэтому при первой же возможности Роджер распрощался и поспешил перемолвиться словечком с привратником гостиницы.

Спросив его напрямик, Роджер узнал, что Сидония-и-Улоа живут на большой вилле, расположенной в полумиле выше по склону. Привратник так подробно описал местонахождение виллы, что трудно было бы ошибиться, отыскивая ее даже ночью. Затем он прибавил:

– Граф Диего сейчас в Сицилии с их величествами, но сегодня утром я видел, как госпожа графиня проезжала в своей карете мимо нашей гостиницы.

Точно так же, как несколько минут назад Роджер был способен убить наглого острослова, теперь он готов был расцеловать привратника. Фортуна, казалось, расстелила перед ним волшебный ковер, ведущий прямо к исполнению его заветнейших желаний. Но он, как мог, скрыл свой восторг и только заметил, что в этом случае ему придется отложить визит.

Усилием железной воли обуздав ноги, рвущиеся пуститься бегом, он неторопливо прошелся через холл гостиницы и неспешным шагом поднялся в свою комнату. Прихватив там плащ, Роджер бегом спустился по черной лестнице к боковому выходу в сад. Стемнело, и после теплого дня настала прохладная ноябрьская ночь. Закутавшись в плащ, Роджер тенью проскользнул по тропинке меж олеандров, вышел на широкую дорогу и, свернув, стремительно зашагал вверх по склону.

Виллу он нашел через четверть часа. Это был большой дом, окруженный садом примерно в три акра. Фасад здания был окутан мраком, только над входом светился фонарь. Роджер прошел немного вдоль стены, окружавшей сад, надеясь разглядеть заднюю сторону дома, но ее заслоняли деревья. Насколько он мог судить, в окнах верхнего этажа не горел свет. Его вдруг охватило уныние, словно холодная рука сжала сердце при мысли, что Изабелла, возможно, уехала в гости и вернется лишь под утро.

Теперь он еще более отчаянно стремился разузнать, дома ли она. Роджер стал лихорадочно искать какое-нибудь углубление в стене, куда можно было бы поставить ногу. Через несколько минут его поиски увенчались успехом. Он поставил носок сапога в найденную выемку, сильно оттолкнулся другой ногой, схватился за верх стены и, подтянувшись, уселся на нее верхом.

Теперь дом был виден лучше. В трех окнах нижнего этажа горел свет. Уныние тотчас оставило его. Спрыгнув на землю, Роджер пробился через густые кусты и выбрался на тропинку. Осторожно ступая, он приблизился к дому. Дорожка огибала пруд с рыбками, и, обходя его, Роджер видел освещенные окна только сбоку. Лишь когда тропинка вновь сделала поворот, уже совсем рядом с домом, он смог заглянуть в комнату с тремя высокими окнами.

Муслиновые занавески немного мешали, но тяжелые парчовые занавеси не были задернуты, и между ними виднелись три просвета в форме ромбов, через которые открывался вид на внутреннее убранство. Комната была длинная, с не очень высоким потолком – окна доходили почти до верха. Немного погодя Роджер различил, что среднее окно было на самом деле не окно, а двустворчатая дверь, выходящая в сад. Он сделал еще несколько шагов, стараясь получше рассмотреть комнату. При этом в поле его зрения за ближайшей муслиновой занавеской появился краешек женской юбки. В следующее мгновение он смог увидеть и всю фигуру женщины. Это была Изабелла.

Она сидела в низком кресле и читала книгу, время от времени делая затяжку из длинного кальяна. Роджер знал, что в Испании многие дамы курят. Он никогда прежде не видел, чтобы Изабелла курила, но теперь ему пришло в голову, что, возможно, во Франции она не могла достать нужную разновидность табака.

Сердце в груди стучало, точно кузнечный молот. Если бы шесть ночей назад, в Париже, ему явился джинн из сказок тысячи и одной ночи, готовый выполнить любое его приказание, то и он не мог бы услужить Роджеру лучше, чем его собственная выносливость и удача. Он едва верил, что все это – правда, что он действительно нашел свою обожаемую Изабеллу и при этом застал ее одну. Но вот она перед ним, на расстоянии какого-нибудь десятка метров. Стоит только открыть французское окно, войти внутрь – и он сможет заключить ее в свои объятия.

Оставалось дать ей знать о своем присутствии, но так, чтобы она не успела испугаться и позвать слуг. Наклонившись, он подобрал несколько кусочков застывшей вулканической лавы, которыми была посыпана дорожка, и тихонько бросил один из них в окно.

Послышался тихий стук, Изабелла подняла голову от книги, но через минуту вернулась к чтению. Он бросил еще два кусочка лавы, один за другим. Она снова подняла глаза. Теперь она смотрела прямо на него, но не могла ничего увидеть в темноте за окном. Он бросил еще кусочек. Она закрыла книгу, отложила кальян, встала, подошла к окну и, приоткрыв его, окликнула по-испански:

– Кто здесь?

В ответ прозвучал шепот Роджера:

– Это я, сердце мое.

Изабелла застыла, словно от удара кнутом; потом руки ее начали дрожать, ее возглас был похож на всхлип:

– Роже! Этого не может быть! Этого не может быть!

Тоже весь дрожа, он вышел из тени. Она качнулась к нему, протягивая руки. Он бросился вперед, подхватил ее и сжал в объятиях со всей силой страсти. Их губы слились в сумасшедшем, обморочном поцелуе.

Девять часов спустя, при первых лучах рассвета, она выпустила его через французское окно, и Роджер, крадучись, пробрался по молчаливому саду к тому месту, где накануне перелез через садовую ограду. Он снова забрался на стену и, спрыгнув, вполне мог бы восторженно воскликнуть, как сделал Генрих VIII, приветствуя придворных наутро после своей свадьбы с Екатериной Арагонской: «Господа, сегодня ночью я побывал в самом центре Испании».