Всего два месяца назад Францию потрясали волнения столь огромного масштаба, что Роджер ожидал увидеть множество их следов в таком большом городе, как Гавр. Но с некоторым удивлением он убедился, что, кроме новых мундиров Национальной гвардии, не видно было почти никаких признаков свершившейся революции. В городе все было спокойно, и люди занимались своими обычными делами.

Ничто не задерживало его здесь, и потому на следующее утро Роджер приобрел гнедую лошадку со звездочкой на лбу и выехал в Париж. На берегах пролива и после, удаляясь от Па-де-Кале, он то и дело замечал обгорелые стены замков, безмолвно рассказывающие свою страшную повесть, но то тут, то там пейзаж украшали другие, по-прежнему величественные замки, уцелевшие во время бойни, а вокруг них крестьяне мирно трудились на полях, как и многие поколения до них.

Париж внешне тоже мало изменился, только на улицах реже встречались богатые экипажи с лакеями на запятках. На первый взгляд могло показаться, что Франция на удивление быстро преодолела родовые схватки нового порядка.

Но скоро Роджеру стало ясно, что за этим спокойным фасадом далеко не все благополучно. Хозяин гостиницы «Путеводная звезда» на вопрос о том, как он поживает, мрачно покачал головой. Последний месяц дела идут из рук вон плохо. Всяк теперь считает себя не хуже хозяина, а это очень глупо – при таком раскладе далеко не уедешь. Да и что толку смотреть на всех свысока, ведь от этого денег в карманах больше не станет. Рабочим теперь не прикажешь, о всяком пустяке приходится просить, а выполнят они просьбу или нет – это уж как повезет. Большинство их половину времени просто бездельничают, а зарплату хотят получать по-прежнему, каждую неделю. Да еще и прибавки требуют. В этом месье Бланшар готов был даже им посочувствовать, если бы только они честно работали, потому что нехватки зерна все еще продолжались и стоимость жизни возросла, как никогда. Но как повышать людям зарплату, когда твои собственные прибыли упали более чем вдвое, сами посудите? Непонятно, куда подевались все деньги. Говорят, их увезли аристократы, когда эмигрировали тысячами в начале августа. Может, и правда. По крайней мере, в Париже денег точно не осталось.

Куда бы Роджер ни пошел, всюду он слышал тот же печальный рассказ и скоро начал понимать причину происходящего. Четвертого августа в Национальном собрании произошла удивительная сцена. Накануне собранию был представлен доклад о беспорядках в провинции, и депутаты обдумывали, какие меры могли бы успокоить ярость крестьянства.

Двое дворян, виконт де Ноай и молодой герцог д’Эгийон, выступили с предложением торжественно объявить на будущее равенство налогов для всех и отмену феодальных повинностей, за исключением отдельных случаев, когда такие повинности входят в условия долгосрочного договора о покупке земли. Еще несколько аристократов поддержали это предложение, после чего за ними дружно последовали остальные, так что впоследствии это заседание стали называть «Ночь самоотречения».

Епископ Шартрский внес предложение отменить запрет на охоту; де Богарне предложил установить равное наказание за преступления для всех классов и сделать любые чины и ранги государственной службы доступными для всех; Ларошфуко выдвинул идею наделить правом голоса крепостных, еще остававшихся в королевстве. Архиепископ Экса выступил за отмену налога на соль, герцог де Шатле предложил заменить барщину оброком, а епископ Юзесский – признать право нации распоряжаться имуществом Церкви. Тогда депутаты третьего сословия, не желая отстать от других, принялись наперебой отказываться от привилегий тех городов и провинций, представителями которых являлись.

Известный экономист Дюпон де Немур был одним из немногих, кто усомнился в разумности столь глобального ниспровержения древних порядков, и один только граф Лалли-Толлендаль, самый ярый либерал среди дворян, сохранил способность мыслить здраво. Он отправил президенту собрания записку, в которой говорилось: «Никто уже не владеет собой; прервите заседание». Но собрание охватило настоящее безумие. К рассвету все предложения были приняты, и за отсутствием верхней палаты парламента, которая должна была бы утверждать их, эти решения сразу стали законами Франции.

Результаты оказались катастрофическими. В одну ночь была уничтожена вся экономика страны. Уже больше года собирать налоги становилось все труднее, а теперь люди вовсе отказывались платить. Старые суды еще функционировали, хотя все менее действенно, но феодальные суды и многие из верховных были полностью ликвидированы. Национальное собрание в одну ночь уничтожило самую основу французского общества, даже не попытавшись создать хотя бы зачатки какой-то новой системы.

Неудивительно, что денег не хватало. У кого они были, цеплялись за свои сбережения, боясь, что новых взять будет негде. Казна опустела, армия и государственные служащие не получали жалованья. И король ничем не мог помочь, поскольку он уже отдал всю свою золотую посуду для сокращения национального долга. Что не удалось Людовику XIV и Людовику XV при их безудержной расточительности, удалось Национальному собранию. Франция была полностью разорена.

Роджер узнал у месье Обера, что за последние месяцы в британском посольстве произошли некоторые перемены. Сам он не имел контактов с посольством со времени своего возвращения из Италии и не знал, что в начале июля мистер Дэниел Хейлс отправился с визитом в Берлин – эта поездка стала прелюдией к его назначению полномочным посланником в Варшаве – и что в начале августа герцог Дорсетский ушел в отпуск, из которого уже не вернулся. Весной первым секретарем стал лорд Роберт Фицджеральд, он теперь и руководил работой посольства, впредь до назначения нового посланника. Роджер легко мог понять, что его светлость уже не привлекает Париж, откуда столько его друзей отправились в изгнание; он был рад слышать о повышении достопочтенного мистера Хейлса, но отъезд его едва ли мог многое изменить для Роджера, поскольку при встречах с ним Роджер, как правило, только передавал информацию, а не получал ее.

Для того чтобы ознакомиться с деятельностью Национального собрания, уже не нужно было туда ходить или полагаться на часто искаженные рассказы из третьих и четвертых рук. После июльских мятежей все ограничания на прессу были сняты, и в Париже теперь издавалось множество независимых от правительства газет. Они были невелики по объему и скорее напоминали политические памфлеты, но тиражи их выросли до огромных размеров, особенно у наиболее непримиримых изданий. Объем продаж «Парижской революции» Лусталло достиг двухсот тысяч экземпляров, а газета под названием «Друг народа», впервые вышедшая в свет в середине сентября, соперничала с нею в качестве печатного органа крайне левых. Это последнее издание было творением сорокасемилетнего врача по имени Марат, озлобленного неудачника, больного телом и душой, и его яростными тирадами против богачей больше, чем какими-либо другими причинами, были вызваны позднейшие зверства толпы.

Но несмотря на расхождения во взглядах, эти листки излагали суть проблем, которыми занималось Национальное собрание, так что Роджер, закупив несколько старых газет, скоро составил себе в общих чертах представление о положении дел.

Затем он принялся обдумывать: следует ли ему поехать в Версаль и явиться к королеве? Он не сомневался, что она будет рада видеть его теперь, когда многие ее друзья покинули страну, а для мелкой рыбешки вроде Роджера знакомство с нею уже не представляло опасности. Но, подумав, он отказался от этого намерения. Король и его окружение были бессильны управлять грядущими событиями. Теперь власть принадлежала Национальному собранию и нескольким выдающимся людям в Париже. Поэтому он был уверен, что ничего не выиграет, явившись с выражениями своей преданности ко двору, впавшему в полное бессилие. К тому же он все еще был погружен в безнадежную тоску по Изабелле и потому сторонился людей; мысль о возвращении в придворное светское общество казалась ему отталкивающей.

На этот раз он привез с собой несколько старых, поношенных костюмов. Это была его повседневная одежда дома, в Лимингтоне, в ней легко можно было сойти за мелкого землевладельца или почтенного торговца. Итак, отказавшись от нарядов из шелка и атласа, Роджер облачился в простое черное сукно с намерением выяснить, что же затевает его высочество герцог Орлеанский и к чему может привести в Париже почти безнадежный упадок в делах.

Поскольку все теперь были равны и каждый мог, если вздумается, беспрепятственно войти в любое общественное место, и во всех комитетах Парижа ежедневно собиралась толпа любопытных зевак, Роджеру не составило ни малейшего труда проникнуть в залы заседаний городской ратуши.

Здесь он провел целое утро, наблюдая за злосчастным Байи, решающим проблему: как накормить столицу. В качестве мэра он был обязан ежедневно обеспечивать пропитанием семьсот тысяч человек, а при повсеместном развале торговли никак не удавалось накопить запасов больше чем на сорок восемь часов.

Участь этого задерганного человека вызывала у Роджера самое глубокое сочувствие, смешанное с восхищением его способностью сохранять здравость суждений, несмотря на постоянные помехи со стороны зачастую плохо осведомленных коллег и еще хуже осведомленных зрителей.

На следующее утро Роджер отправился взглянуть на генерала Лафайета, который произвел на него далеко не столь сильное впечатление. Лафайет отвечал теперь за безопасность Парижа, и эта работа явно была ему не по силам. Конечно, задача была нечеловечески трудна, поскольку все его войска, кроме одной только старой французской гвардии, составляли добровольцы, все как один проникнутые новой идеей, что мнение рядового не менее, если не более весомо, чем мнение полковника. Но и сам генерал частенько отдавал противоречивые приказы и нередко проявлял слабость, уступая требованиям солдатских делегаций, являвшихся к нему чуть ли не каждый час безо всякого предупреждения.

Роджеру оставалось только попытаться найти местечко в каком-нибудь зрительном зале, где можно было увидеть герцога Орлеанского, и это тоже оказалось совсем нетрудно, ибо принц в погоне за популярностью открыл для публики практически все помещения в Пале-Руайяле. В тот вечер Роджер нашел его в одном из больших салонов в окружении льстивых прихлебателей и стоявших группами у стен зрителей, среди которых можно было увидеть и явных подстрекателей, и просто случайных любопытных.

Луи-Филипу, герцогу Орлеанскому, было в то время сорок два года. Он унаследовал бурбоновскую внешность, но черты лица у него были не так грубы, как у короля, и в отличие от своего кузена он обладал непринужденными, обаятельными манерами. Еще до смерти своего отца, будучи герцогом Шартрским, он приобрел репутацию довольно глупого молодого человека, ведущего весьма рассеянный образ жизни. Он был близким другом столь же распущенного принца Уэльского и часто гостил у него в Англии.

Герцог Орлеанский не славился храбростью. Во время последней войны его отправили служить во флоте с перспективой сменить своего тестя, герцога де Пентьевра, на посту верховного адмирала Франции, но во время единственного боя, в котором ему пришлось участвовать, он, в то время уже тридцатилетний мужчина, спрятался в трюме флагманского корабля. Мадам Мария Антуанетта заявила, что после такого позора невозможно и помыслить о том, чтобы назначить его верховным адмиралом, и вместо этого его сделали гусарским генерал-полковником. Именно поэтому, да еще из-за того, что в ранней юности она отвергла его авансы, герцог жестоко возненавидел королеву.

Смешавшись со зрителями, стоявшими у стены, Роджер заговаривал то с одним, то с другим. Среди прочего он узнал, что хорошенькая женщина, сидевшая рядом с герцогом, была его любовница-англичанка, миссис Грейс Далримпл Эллиот; в настоящее время он делил свои нежные чувства между нею и графиней де Бюффон. Насколько Роджер мог понять, дела герцога были не блестящи, так как он ровным счетом ничего не выиграл от того, что король лишился своей власти суверена. Теперь надежды нации все более обращались в сторону Национального собрания, в ущерб любому частному лицу, мечтавшему возвыситься за счет крушения трона.

Стоя поблизости от одной из групп, Роджер уловил произнесенные кем-то слова: «Было бы глупо раздавать женскую одежду, пока не представится по-настоящему удобный случай».

Страшно заинтригованный, Роджер напрягал слух, стараясь услышать что-нибудь еще, но в эту самую секунду он вдруг заметил знакомую фигуру, мелькнувшую за открытой дверью в дальнем конце просторной комнаты. Это был де Рубек.

Проталкиваясь сквозь толпу, Роджер кинулся в погоню за своим врагом. Добравшись до двери, он увидел, что коридор, куда устремился де Рубек, пуст, но в конце его имелась лестница. Роджер выбежал на лестницу и помчался вниз, но де Рубека нигде не было видно. Роджер повернул назад и снова кинулся вверх, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал на третий этаж, но плута, которому он посулил при следующей встрече отрезать нос и уши, и след простыл. В ярости Роджер принялся лихорадочно распахивать все двери подряд, врываясь к самым разным людям, занятым кто делом, кто развлечениями, и, не задерживаясь, чтобы принести извинения, бросался дальше, вторгаясь в следующие апартаменты. Но все его усилия были тщетны. Наконец он вынужден был заключить, что де Рубек, вероятно, все-таки спустился вниз по лестнице и успел затеряться среди толпы, собравшейся в саду.

После этого Роджер два дня провел в Пале-Руайяле. Он не решался расспрашивать о своем враге, опасаясь, что слухи могут дойти до него самого и насторожить негодяя. Но Роджер надеялся, что если будет достаточно долго околачиваться поблизости, то снова увидит его и, если повезет, сумеет незаметно следовать за ним до какого-нибудь тихого местечка, где сможет осуществить свою месть, не боясь, что ему помешают.

Терпение Роджера не было вознаграждено. Целыми часами он вглядывался в лица людей, толпившихся в герцогском салоне, прочесывал коридоры и время от времени наскоро обходил сад. Но ни разу даже издали не увидел никого, кто хотя бы отдаленно напоминал де Рубека. И ни разу больше не слышал так озадачившего его упоминания о раздаче женской одежды. Эта бесплодная охота заняла почти целиком первые дни октября, и только второго вечером он услышал о банкете в Версале.

Вот что произошло в действительности. Недавно туда прибыл фландрский полк для несения службы в королевском городе. По старинному обычаю дворцовая охрана дала обед в честь новоприбывших офицеров. На этот обед были приглашены и офицеры Национальной гвардии. Обед был дан вечером первого октября на сцене придворного театра. В оркестровой яме разместился военный оркестр, а в партере и ложах – многочисленные чиновники и дворцовая прислуга.

Когда банкет уже подходил к концу, оркестр заиграл мелодию «О Ричард, о мой король»[5], которую встретили такими громовыми аплодисментами, что к королевскому семейству была направлена делегация с просьбой почтить собрание своим присутствием.

Король еще не вернулся с охоты, а королева вначале отказалась идти, боясь, как бы ее появление на такого рода военном сборище не было неверно истолковано. Но в этот момент появился король, и, когда кто-то заметил, что подобное зрелище может развлечь дофина, они решили пойти.

Их появление в королевской ложе было встречено с самым бурным энтузиазмом. Снова заиграли «О Ричард, о мой король», офицеры с криками «Да здравствует король!» и «Да здравствует королева!» едва не разнесли здание и стали умолять королеву привести дофина в зал, чтобы они могли увидеть его вблизи. Она выполнила эту просьбу, спустившись с дофином в зал вместе с королем, который все еще был одет в охотничий костюм, и со своей маленькой дочерью, Мадам Руайяль, десяти с половиной лет.

Дофин, который вплоть до недавней смерти своего старшего брата носил титул герцога Нормандского, был симпатичным четырехлетним крепышом. Его поставили на стол, по которому он бесстрашно прошелся, вызвав еще более бурные выражения преданности. Присутствующие громко клялись в верности ему, королю, королеве и всему королевскому семейству. Наконец они удалились под еще более шумные возгласы любви и преданности, каких не слышали уже многие месяцы.

Эта сцена так поразила офицеров Национальной гвардии, что они посрывали с себя трехцветные кокарды и прикрепили их обратной стороной, чтобы видна была только подкладка – белая, цвета короля; а собравшиеся снаружи рядовые, заразившись их энтузиазмом, столпились под королевскими окнами и до глубокой ночи распевали роялистские песни.

Но в Париже об этом рассказывали совсем по-другому. Говорили, что банкет был специально задуман с целью подорвать лояльность версальских подразделений Национальной гвардии, что королева хотела использовать эти войска, чтобы арестовать Национальное собрание, после чего собиралась укрыться вместе с королем в какой-нибудь крепости в провинции и оттуда бросить на Париж войска, и что трехцветные кокарды якобы топтали ногами, осыпая их самыми гнусными оскорблениями.

Третьего и четвертого числа по всей столице проходили митинги с выражениями возмущения, а возобновившиеся хлебные бунты еще усилили общий беспорядок. В умах взволнованных людских толп постепенно оформились две идеи: что Париж не будет в безопасности, пока король не переедет сюда, и что, только если он будет здесь, город будут должным образом кормить. Пятого утром с рынка к Версалю двинулась огромная толпа рыбных торговок, намереваясь требовать хлеба. Немного позже полчища головорезов вломились в оружейную ратуши и, захватив там оружие, двинулись следом с куда более зловещими, хотя и необъявленными намерениями.

Послали за Лафайетом, и он вывел из казарм Национальную гвардию. Но вместо того чтобы сразу же отдать приказ перекрыть все дороги в Версаль, он почти весь день провел на Гревской площади, обсуждая с офицерами и солдатами, какие меры следует принять и принимать ли их вообще. Только поздно вечером он наконец решил вмешаться и вместе с войсками отправился в Версаль.

Тем временем туда же двинулись еще тысячи парижан и Роджер в их числе. Будучи верхом, он опередил большинство идущих, но, прибыв на место, узнал, что рыбные торговки уже наводнили Национальное собрание и обращались к депутатам, требуя хлеба.

День был сырой, ветреный и холодный, поэтому Роджер ехал к дворцовой конюшне опустив голову и не заметил другого всадника, который миновал арку въезда в конюшню за сотню метров впереди него. Только уже спешившись, они столкнулись лицом к лицу и узнали друг друга. Прибывший первым был Август-Мария, граф де ла Марк, сын великого генерала императрицы Марии Терезии, князя д’Аренберга.

– Я думал, вы в изгнании, мистер Брук! – воскликнул красивый молодой австриец.

– А я то же самое думал о вас, – улыбнулся Роджер. – Я ездил в Англию, но на прошлой неделе вернулся в Париж.

– Я доехал только до столицы и жил там в доме господина де Мерси-Аржанто.

Роджер приподнял бровь, услышав имя австрийского посла.

– Едва ли это разумно, ведь его превосходительство давно известен как ближайший советник ее величества.

Де ла Марк пожал плечами:

– Посольство – территория Австрии, так что там я, вероятно, нахожусь в не меньшей безопасности, чем в любом другом месте этого ныне проклятого города.

Разговаривая, они вошли внутрь, и граф добавил:

– Как я понимаю, вы тоже приехали предупредить их величества о том, что к Версалю приближается угрожающая толпа?

– Я сказал бы, что им очень дурно служат, если они до сих пор не знают об этом, – возразил Роджер. – Но так как, похоже, могут быть серьезные неприятности, я решил, что должен предложить свои услуги.

Де ла Марк гораздо лучше Роджера знал запутанные переходы огромного дворца и все дворцовые порядки, поэтому он шел первым, заглядывая в те помещения, где в этот послеполуденный час, скорее всего, могла находиться королева, но ее нигде не было. Зря потратив двадцать минут, они узнали, что Мадам отправилась на прогулку в Трианонские сады, взяв с собой только лакея. И с королем им не повезло: он был на охоте. В Зале совета они нашли полдюжины господ, по-видимому занятых праздной беседой; среди них был только один министр, граф де Сен-При.

Но к удивлению и радости Роджера, среди них был также и господин де Водрей. Оставив де ла Марка разговаривать с министром, Роджер бросился к своему старому другу и поздоровался с ним за руку, на английский манер.

Де Водрей рассказал, что отвез свою семью в Брюссель, а затем решил, что, будучи генерал-лейтенантом морских пехотинцев, обязан вернуться. Так он и сделал три недели назад; королева приняла его очень милостиво и рассказала о великодушной, но неудачной попытке Роджера исправить недоразумение между ними в ту ночь, когда она отослала за границу многих своих лучших друзей.

Тут к ним подошел де ла Марк. Как выяснилось, торговки рыбой ушли из Национального собрания и теперь собрались возле дворца и требуют встречи с королем. Граф де Сен-При отправил гонцов на поиски короля, королевы, а также господина Неккера, но он нисколько не был обеспокоен и утверждал, что это всего лишь очередной хлебный бунт.

Роджер вместе с де ла Марком стали возражать ему. Оба рассказывали о том, как по дороге в Версаль обгоняли вооруженные шайки. Молодой австриец пошел еще дальше и сообщил, что в посольство поступили сведения о готовящемся заговоре с целью убийства королевы, поскольку у нее одной может хватить мужества отдать приказ о вооруженном сопротивлении экстремистам.

Но министр не давал себя уговорить и в этом нашел поддержку своего коллеги, графа де Монморена, только что присоединившегося к собранию.

Де ла Марк, де Водрей, маршал де Бово, герцог Люксембургский и граф де ла Тур дю Пен вместе с Роджером удалились в дальний угол комнаты. Там они несколько минут сердито перешептывались. Все знали, что Монморен, министр иностранных дел, – создание трусливого Неккера, а Сен-При тоже падал и вновь поднимался вместе со швейцарцем, так что у друзей королевы были все основания подозревать, что их лозунг: «Пусть лучше король лежит в пыли, чем нам лишиться популярности у толпы». Но без разрешения министра они были не вправе предпринять какие-либо шаги к обеспечению обороны дворца.

Наконец прибыл король, а вскоре появилась и королева. Зал совета очистили от посторонних, и король согласился принять делегацию рыбных торговок. Депутат Мунье представил ему шесть женщин, и король сказал им, что, если бы у него был хлеб, который он мог бы раздать, им не пришлось бы идти за этим в Версаль, потому что он уже давно отправил бы этот хлеб в Париж. Искренность короля произвела на женщин большое впечатление, и, выйдя наружу, они попытались утихомирить своих товарок, но за такую перемену во мнениях толпа набросилась на них и чуть не перевешала на фонарных столбах.

Теперь к женщинам присоединились сотни вооруженных хулиганов, но железные ворота, через которые можно было попасть с Парадной площади на территорию дворца, закрыли еще при первом появлении толпы, а во дворе выстроились солдаты фландрского полка и лейб-гвардии. Герцог Люксембургский опасался, как бы не сломали ворота, но он имел постоянно действующий приказ не стрелять в народ без разрешения короля, поэтому пришел к монарху просить о чрезвычайном приказе.

– О приказе! – рассмеялся король, который знал только то, что рассказали ему министры. – О приказе начать войну против женщин! Вы верно шутите, господин де Люксембург.

Стемнело, и толпа несколько раз пыталась атаковать ворота. Произошло несколько стычек с самыми отчаянными, пытавшимися перелезть через ограду, но войскам удавалось отражать эти попытки без стрельбы. Все еще лил дождь, но разъяренная толпа не расходилась. Вокруг дворца по-прежнему раздавались злобные вопли, а внутри король держал один совет за другим.

Депутат Мунье остался во дворце и делал все, чтобы король подписал карт-бланш для новой конституции, дабы успокоить народ. Король не соглашался дать свое одобрение конституции, которая еще даже не была написана, но появившийся к этому времени Неккер тоже стал уговаривать его, и он в конце концов сдался. Эта уступка ничего не дала, поскольку, когда Мунье вышел к народу с сообщением об этом триумфе демократии, вырванном при чрезвычайных обстоятельствах, толпа его освистала, выкрикивая, что их не интересуют политические права на завтра – им нужен хлеб сегодня.

Королева несколько раз приходила в Зал совета, а остальное время беспокойно расхаживала взад и вперед по длинной галерее; но, даже находясь в великой тревоге, она уделила несколько улыбок и дружеских слов де ла Марку, Роджеру и еще нескольким господам, приехавшим из Парижа, чтобы предоставить себя в ее распоряжение.

По обрывкам речей выступавших можно было понять, что господин де Сен-При запоздало осознал наконец, что жизнь королевской семьи действительно в опасности, поэтому он и еще несколько министров стали советовать королю незамедлительно бежать в Рамбуйе и отдать приказ войскам немедленно выступить против мятежников. Но злой гений короля, Неккер, а с ним и Монморен воспротивились этому плану и убедили короля отказаться от него, утверждая, что это приведет к гражданской войне.

В одиннадцать часов пришло известие, что из Парижа подходит Лафайет с Национальной гвардией и что они намереваются силой отвезти короля в Париж. Лишь тогда нерешительный монарх уступил мольбам тех, кто упрашивал его спастись, пока еще не поздно. Было приказано подать шесть экипажей, и королева, мужественно пытаясь не допустить паники, спокойно велела своим придворным дамам собрать самое необходимое, так как они через полчаса уезжают.

Но то ли по глупости, то ли по злому умыслу экипажи велено было подавать к воротам Оранжери, по дороге к которым они должны были миновать Парадную площадь. Толпа, твердо намеренная не расходиться до утра, несмотря на дождь и ветер, разожгла на площади костры и наскоро устраивала на ночь бивак под деревьями. При виде экипажей они сразу догадались о намерениях короля и набросились на кареты. Четыре из них удалось остановить. Два головных экипажа рванулись вперед и достигли Оранжери, но, возможно опять-таки благодаря предательству, ворота оказались закрыты. Толпа догнала экипажи, перерезала постромки и разнесла кареты в щепки.

Тогда Сен-При и де ла Тур дю Пен предложили свои экипажи, стоявшие у заднего входа во дворец. В них королевская семья могла еще спастись. Королева умоляла короля не упускать этот последний шанс, но тут снова вмешался злодей Неккер, говоря, что теперь подобная попытка была бы слишком опасна. Глупец король последовал совету министра, больше, чем кто-либо другой, способствовавшего его падению, вместо того чтобы послушаться своей отважной жены. Вновь склонившись перед решением своего супруга, Мадам Мария Антуанетта не стала больше возражать и даже не испросила разрешения найти возможность спастись ей и детям. По ее лицу текли слезы, когда она вернулась к своим фрейлинам и сказала просто:

– Все кончено, мы остаемся.

В полночь прибыл Лафайет. Он заверил короля, что предпочел бы умереть, чем явиться к нему при подобных обстоятельствах, но что вынужден был это сделать и что последние несколько миль солдаты подталкивали его штыками в спину. И тут же, не переводя дыхания, заявил, что его люди только хотят увидеть короля, поручился за их полнейшую лояльность и взял на себя личную ответственность за безопасность королевской семьи и всех остальных обитателей дворца.

Король молча выслушал эту героическую речь и принял предложенные гарантии безопасности для себя, своей семьи и слуг. Остальные восприняли происходящее далеко не так спокойно. Затем их величества удалились на ночь. Лафайет разместил вокруг дворца отряды своих людей, а сам лег спать.

Тем временем де Водрей собрал вместе господ де Бово, де ла Марка, де Шевенна, Роджера и еще нескольких джентльменов и сказал им, что, по его мнению, жизни королевы угрожает величайшая опасность. Маркиза де Турзель, ставшая гувернанткой королевских детей после мадам де Полиньяк, рассказала ему, что ее величество получила за вечер не одно, а несколько предостережений.

В записке одного из министров говорилось: «Мадам, решайтесь, или завтра в шесть часов утра вы будете убиты».

Группа лояльных депутатов Национального собрания испросили аудиенцию у королевы и уверяли ее, что ночью она будет убита и что спасти ее может только немедленное бегство. Она ответила: «Если парижане пришли меня убить, пусть убивают меня у ног моего мужа. Я не стану бежать».

Тогда они начали просить позволения остаться при ней, но она сказала, что отдых нужен им больше, чем ей, и, подав им руку для поцелуя, отослала их прочь.

Они умоляли ее хотя бы провести ночь вместе с королем, но, зная, что заговор направлен против нее, она отказалась и велела мадам де Турзель в случае нападения увести детей к королю, чтобы самой встретить опасность в одиночестве и отвести беду от тех, кто был ей дорог.

Наконец, когда ее фрейлины начали умолять ее прислушаться к предостережениям, она сказала: «Моя мать научила меня не бояться смерти. Я буду ждать ее с твердостью».

Когда де Водрей закончил рассказ об этих зловещих угрозах и о необычайном мужестве королевы, никто из его слушателей не мог и помыслить о сне, хотя прошедший день был долгим и трудным. Они договорились стоять на страже в нескольких апартаментах, откуда можно было пройти в покои королевы.

Роджеру выпало стоять в одном из главных салонов дворца, именовавшемся «Бычий глаз». Это название было дано ему оттого, что зал освещало одно-единственное большое круглое окно. Если бы толпа вломилась во дворец, маловероятно, чтобы они направились сюда, поскольку здесь не пролегал ни один из обычных путей в апартаменты королевы, но это был хороший наблюдательный пост, откуда Роджера могли кликнуть на подмогу с одной или с другой стороны.

Было около двух часов ночи. Большинство свечей в большом зале уже потушили, и угасающий огонь в каминах бросал трепещущие отсветы на позолоченную резьбу стен и дверей. Роджер подбросил в один из каминов несколько поленьев, и пламя сразу вспыхнуло, на мгновение осветив картины на стенах поблизости, но гигантские хрустальные канделябры не горели, и расписной потолок тонул в тени.

Какое-то время Роджер сидел у огня, праздно перебирая в уме цепь событий, в результате которых он оказался здесь. Этот конфликт совершенно его не касался, и теперь он уже сам не понимал внезапного порыва, заставившего его галопом помчаться в Версаль. Отчасти ему было любопытно увидеть своими глазами исход очередного кризиса, но было и нечто большее. Он понимал, что как класс дворяне и прелаты получали сейчас лишь то, что заслужили поколениями праздности и скупости, но ведь в нынешнем поколении попадались люди, либерально настроенные, многие из которых относились к нему по-дружески. Может быть, дело народа и правое, но в конечном счете огромное большинство простых людей тоже пострадает, если не удастся сохранить порядок; поэтому каждому мужчине, какой бы национальности он ни был, пристало дать отпор насилию.

И превыше всего – королева. Вспомнив о ее невинности, ее доброте и мужестве, он был рад, что находится сейчас здесь. Роджер знал, что если нападение состоится и он останется в живых, то всегда будет гордиться тем, что обнажил свой клинок в ее защиту.

Всякий раз, как мысли его начинали туманиться, Роджер вставал и прохаживался по залу, чтобы не заснуть. Каждый час через салон проходили офицер и двое лейб-гвардейцев, совершавших обход дворца. Помимо них, весь дворец, казалось, забылся тяжелым сном. Но этого нельзя было сказать о большинстве тридцатитысячного войска и десяти тысячах бандитов, собравшихся снаружи. Всю ночь били барабаны; насквозь промокшие под дождем, они звучали глухо и грозно.

В половине пятого утра Роджер, вздрогнув, очнулся от забытья при звуке мушкетного выстрела. Затем послышался глухой шум с отдельными выкриками и еще выстрелы, но приглушенные длинными коридорами и толстыми стенами. Роджеру было поручено оставаться на своем посту, если только его не позовут на помощь, поэтому он частично высвободил шпагу из ножен и, напрягая слух, прислушивался к звукам схватки, происходившей где-то на первом этаже дворца.

Через несколько минут в стену, возле которой он стоял, вдруг постучали и чей-то голос воскликнул:

– Откройте! Откройте! Выпустите нас! Дайте нам пройти!

Роджер быстро подскочил к стене и уставился на то место, откуда слышались крики. Только теперь при слабом освещении он разглядел очертания небольшой дверцы, искусно замаскированной. Она была всего пяти футов в высоту и около двух с половиной в ширину; верхняя часть ее вписалась в уголок панели, на которой помещалась картина, и вся дверца так точно следовала стенной резьбе, что ее нелегко было заметить. Де Водрей не сказал ему об этой двери, когда поместил на дежурство в «Бычий глаз», и Роджер не имел ни малейшего представления о том, куда она ведет.

Тем временем стук и крики за дверью раздались с новой силой. Роджер решил, что это толпа пытается прорваться внутрь, и поспешно выглянул в коридор, ища, кого бы можно было позвать на помощь, когда дверь сломают. Но длинные коридоры, ведущие в обе стороны, были пусты. Вдали слышались крики, вопли и топот множества бегущих ног.

Вдруг Роджер понял, что в криках за стеной звучала мольба и что голоса были женские. Возможно, кто-то из обитателей дворца пытался спастись именно этим путем. Но Роджер не мог быть в этом уверен, открой он дверь, ворвавшаяся толпа могла смести его в одну секунду.

Он все смотрел на дверь, не в силах принять решение; вдруг среди прочих криков до него донесся возглас:

– Боже мой! Боже мой! Откройте или мы погибли!

Не колеблясь более, он нащупал маленькую задвижку и, просунув палец в неглубокую выемку, отодвинул ее. Дверь распахнулась, и на руки ему упала королева.

Она была в ночной сорочке, поверх которой наспех наброшена нижняя юбка; в руке королева сжимала чулки. Спотыкаясь, она пробежала мимо него, за нею следовали две ее фрейлины. Она бегом пересекла «Бычий глаз», рывком открыла другую низенькую незаметную дверцу в дальнем конце зала и скрылась за нею вместе с дамами.

Позже Роджер узнал, что дверца, которую он открыл, вела в гардеробную королевы и использовалась исключительно королевой и королем, в апартаменты которого вела вторая такая же дверца, через которую она исчезла. Еще он узнал, что эта дверца обычно запиралась только со стороны королевы; видимо, в ту ночь чья-то преступная рука нарочно заперла ее снаружи, со стороны «Бычьего глаза», чтобы не дать королеве спастись от убийц.

Роджер узнал также, что королева наверняка была бы убита в ту ночь, если бы не преданность ее фрейлин. Мадам Огие и мадам Тибо вместе со своими камеристками не послушались приказа королевы ложиться спать и вчетвером сидели всю ночь возле ее спальни, прислонившись спиной к двери. При первых звуках суматохи мадам Огие подбежала к двери в прихожую и увидела, что один из телохранителей королевы, господин де Сен-Мари, с лицом, залитым кровью, обороняется от орды рыбных торговок, выкрикивавших: «Мы пришли в своих белых фартуках вырвать внутренности у королевы, чтобы сделать себе красные кокарды!»

Поскорее захлопнув и заперев дверь, мадам Огие бросилась в спальню. За эти несколько мгновений мадам Тибо уже разбудила королеву, и им удалось выбежать из спальни прежде, чем рухнула дверь в прихожую.

Королева едва успела скрыться в апартаментах короля, как в «Бычий глаз» вбежали дюжина лейб-гвардейцев и других кавалеров с обнаженными шпагами. Среди них была и мадам де Турзель с королевскими детьми. Когда они последовали за королевой, эскорт выстроился перед дверцей, готовый защищать ее ценой собственной жизни.

Тем временем в апартаментах королевы был ад кромешный. Выхватив шпагу, Роджер ринулся через гардеробную. Спальня оказалась пуста, но дальше, в прихожей, шла отчаянная драка. Подоспевшие солдаты Национальной гвардии Лафайета сражались с лейб-гвардейцами, которые, как им сказали, сговаривались коварно перебить их, застав врасплох.

Был там и де Водрей; стоя на столе, он кричал, что их обманули, и умолял противников сложить оружие. Все знали о его либеральных взглядах, так что многие к нему прислушались. Затем вперед выбежал господин де Шевенн и, обнажив грудь, предложил себя в жертву, если это необходимо гражданам солдатам. Тут общее настроение круто переменилось, что так типично для французов; нападавшие провозгласили его героем, обнялись с лейб-гвардейцами и поклялись защищать их от своих товарищей.

Но это был еще не конец. Толпа хлынула вверх по широкой мраморной лестнице и ворвалась в «Бычий глаз». Через другой вход во дворец прибыл Лафайет и добрался до короля, который сделал ему только один упрек: «Сударь, если бы я знал, что вы ляжете спать, то сам остался бы бодрствовать».

Лафайет, хотя и запоздало, проявил и верность, и немалое мужество. Еще во дворе он спас жизнь десяти лейб-гвардейцам, предложив в обмен свою, затем заявил, что отказывается командовать людоедами и уйдет в отставку, если его люди не будут слушаться его приказов. Эти слова стали поворотным пунктом, и его войска начали очищать дворец от санкюлотов.

В этом им помогали лейб-гвардейцы и придворные. В сотне комнат, десятках коридоров и на дюжине лестниц продолжались стычки и схватки. Большинство черни, обнаружив, что Национальная гвардия против них, не оказывали сопротивления, бросались прочь, выкрикивая через плечо проклятия и угрозы, но то тут, то там отдельные группы начинали драться и их не удавалось выгнать без кровопролития. В одной из таких групп Роджер увидел рослую рыбную торговку, которая, ударив одного из солдат резаком, ранила его в руку, затем увернулась от алебарды другого солдата и выбежала из комнаты. Роджер погнался за нею со шпагой в руке.

Все торговки рыбой были одеты одинаково, словно в униформу, так что их было нетрудно отличить. Женщины были по большей части крупные, мускулистые, с грубыми, жесткими лицами, но Роджер с удивлением заметил, что многие из них были значительно выше среднего роста. Та, за которой он погнался, была не ниже его самого.

Видя, что к коридору приближаются двое швейцарских гвардейцев, она кинулась вверх по служебной лестнице. Роджер бросился следом и снова увидел ее этажом выше. Он погнался за ней по коридору, крича, что не причинит ей вреда, если она согласится по-хорошему уйти из дворца. В конце коридора она наткнулась на запертую дверь и, загнанная в угол, обернулась.

Подбегая к ней, Роджер впервые ясно разглядел ее лицо. Лицо это было не женское, а мужское! В следующий миг он узнал в своем пленнике де Рубека.

Ему тут же припомнились слова, подслушанные в Пале-Руайяле за несколько дней до этого, о том, чтобы не раздавать женскую одежду, пока не представится удобный случай. Так вот почему многие торговки были необычайно высоки для женщин! Орлеанисты воспользовались старинной привилегией парижских торговок рыбой запросто обращаться к королю и королеве, переодели убийц в обычное платье рыбных торговок, чтобы те могли смешаться с настоящими торговками и под их прикрытием совершить свое черное дело.

При мысли об очередном предательстве гнев Роджера разгорелся с новой силой. Он уже не думал о том, чтобы отплатить за старые обиды, отхватив мерзавцу нос и уши. С яростным криком он ринулся вперед с твердым намерением убить его. Де Рубек, пригнувшись, жался к запертой двери, занеся свой резак для удара, но так и не опустил его. В последнюю секунду он узнал своего преследователя. Поняв, что это Роджер, он, казалось, был парализован страхом. Щеки мертвенно побелели, небритый подбородок казался синеватым в первом утреннем свете, придавая еще большую нелепость его костлявому лицу под женским чепцом. Челюсть отвисла, обнажив желтые зубы. Казалось, он готов был завопить о пощаде, но не успел. Роджер одним прыжком преодолел расстояние между ними, его каблуки глухо стукнули об пол, и в ту же секунду он вонзил шпагу в скорчившегося от страха противника.

Глаза де Рубека вылезли из орбит, долгий низкий стон сорвался с губ; он повалился на бок и рухнул на пол бесформенной грудой. Наступив на тело ногой, Роджер вытащил из него шпагу и вытер ее полой темной юбки, выглядывавшей из-под белого фартука торговки рыбой.

Какое-то мгновение он стоял неподвижно и, нахмурясь, глядел сверху вниз на человека, который принес ему и Изабелле столько горя. Если бы не зловещая деятельность де Рубека во Флоренции, они сейчас уже были бы женаты и наслаждались безоблачным счастьем в Англии. Убив его, словно крысу, в темном углу, Роджер не чувствовал ни малейших угрызений совести. На его взгляд, самозваный шевалье трижды заслужил смерть: дважды за то, что сломал жизнь Изабелле и самому Роджеру, став причиной их разлуки, а третий раз – за свое участие в покушении на жизнь королевы.

Звуки новой пальбы и возобновившегося сражения внизу вернули Роджера к действительности. Он все еще смотрел на мертвое тело де Рубека, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль.

Пока еще невозможно было сказать с уверенностью, удастся ли Лафайету очистить дворец от мятежников. На Национальную гвардию нельзя было положиться – в любой момент какое-нибудь происшествие могло толкнуть их на неподчинение приказам, и они снова начали бы брататься с толпой, а там и присоединились бы к ней. Случись такое, лейб-гвардейцы оказались бы в меньшинстве и королевской семье снова грозила бы опасность. Даже если люди Лафайета будут повиноваться ему и дальше, все же ходили упорные слухи, что они намеревались увезти короля в Париж, а в этом случае королева наверняка не захотела бы разлучаться с ним. Так или иначе, Роджер решил, что, если все пойдет хорошо, от него будет немного проку, но если дело обернется плохо, лучше ему быть поближе к королеве и, возможно, защитить ее в случае опасности.

Торопливо стянув с себя камзол и отстегнув перевязь с ножнами, Роджер стал снимать с де Рубека грубую одежду простолюдинки. Надев рваные юбки, он убедился, что они почти доходили до пола, скрывая его сапоги для верховой езды. Отцепив косицу, прикрепленную на затылке, он как следует потряс головой и растрепал руками свои довольно длинные каштановые волосы, так что они разлохматились и торчали во все стороны; затем надел чепец и пониже натянул оборку на лоб. Роджер угрюмо усмехнулся, обнаружив, что де Рубек носил и фальшивую грудь; он тоже нацепил ее, а сверху холщовую блузу с высоким воротом. Шпагу он решил нести в руке, поскольку большинство торговок были вооружены и одна из них легко могла взять шпагу у какого-нибудь убитого лейб-гвардейца.

Выглянув в окно, он увидел, что мятежников постепенно выгоняют из дворца через главный вход, и решил, что лучше будет присоединиться к толпе. Но в новом обличье ему пришлось бы туго, если бы он столкнулся с отрядом разъяренных роялистов, так что он осторожно, прячась, спустился по черной лестнице и выбрался наружу через боковой выход.

Никто не обратил на него внимания, когда он смешался с толпой. Постепенно Роджер протолкался туда, где давка была всего сильнее и где толпа тесными рядами заполняла Мраморный двор. То и дело раздавались выкрики, призывавшие короля; они все усиливались и через час превратились в настойчивые требования.

Наконец король вышел на балкон, и переменчивые граждане приветствовали его громкими криками; но через несколько минут возгласы «Да здравствует король!» утихли и толпа принялась требовать королеву.

Король удалился, и вместо него появилась королева; она вела за собой Мадам Руайяль, а на руках несла дофина. В толпе раздались свистки, затем послышались крики:

– Хотим тебя одну! Без детей! Без детей!

Мадам Мария Антуанетта ушла с балкона. Через минуту она появилась снова, одна. Глаза она возвела к небесам и подняла свои прекрасные руки, как бы сдаваясь.

Сердце у Роджера замерло, он закрыл глаза. Ему пришла в голову та же мысль, что и ей. Заговорщики требовали, чтобы она вышла одна, так как не хотели ранить детей, но ее собирались застрелить.

Она возвышалась над толпой не более чем на шесть метров и была отличной мишенью даже для пистолетного выстрела, но ее невероятное мужество, казалось, ошеломило даже врагов. Огромная толпа вдруг умолкла, а затем в невольном восхищении все стали кричать:

– Да здравствует королева!

После того как королева скрылась, толпа снова стала требовать короля. Когда он вышел, снова раздались приветственные возгласы, но несколько голосов начали выкрикивать:

– В Париж! В Париж!

Он ушел с балкона, но его заставляли выходить все снова и снова, раз двенадцать за следующий час, и каждый раз эти выкрики звучали все настойчивее, пока вся толпа не начала скандировать:

– В Париж! В Париж!

Позже де ла Марк рассказывал Роджеру, что каждый раз, возвращаясь с балкона, король бросался в кресло со стоном: «Я не знаю, что делать! Я не знаю, что делать!»

Лафайет спросил королеву о ее намерениях, и она ответила холодно:

– Я знаю, какая судьба ждет меня в Париже, но мой долг – умереть, защищая моих детей, у ног короля.

В конце концов Лафайет вышел на балкон и объявил, что король с семьей поедут в Париж после полудня в сопровождении Национальной гвардии.

Часть толпы тут же двинулась в путь, ожидая, что королевский поезд догонит их по дороге; они несли на шестах головы господ Дешюта и де Варикура, двоих убитых ими лейб-гвардейцев. В Севре они остановились и, схватив какого-то несчастного цирюльника, заставили его выполнить страшную работу – причесать мертвые головы.

К часу дня основные войска тоже двинулись по направлению к Парижу. Несколько батальонов Национальной гвардии и еще часть толпы шли во главе процессии, растянувшейся на несколько миль. Далее ехала королевская карета, которая везла короля, королеву, дофина, Мадам Руайяль, младшую сестру короля мадам Элизабет, графа и графиню Прованских и мадам де Турзель. За ними следовали экипажи с приближенными короля, а затем – больше сотни экипажей с депутатами, поскольку Национальное собрание заявило, что не может разлучаться с королем. В арьергарде двигались шестьдесят фургонов с зерном, отобранным у версальского муниципалитета, и еще часть Национальной гвардии вперемешку с остатками мятежников.

К этому времени Роджер очень устал и сильно проголодался. Он не спал уже тридцать часов и ничего не ел с тех пор, как поужинал у стола с закусками, устроенного во дворце на скорую руку. Но он не покинул процессию. Проталкиваясь вперед, прокладывая себе дорогу в давке локтями, проклятиями и прибаутками, он оказался на расстоянии метров шести от королевского экипажа. Ближе он не смог подобраться, потому что давка здесь была так велика, словно карету несли на плечах окружавшие ее рыбные торговки.

Время от времени, вытягивая шею над толпой, Роджер, как мог, оглядывался по сторонам. Шпагу свою он просунул через дыру в своей юбке на уровне бедра, а пистолеты спрятал под накладную грудь. Но теперь ему стало ясно, что, хотя наряд торговки позволил ему приблизиться к королеве, едва ли ему удалось бы вмешаться, если бы оборванцы вздумали напасть на нее. Несколько раз, пока формировалась процессия, какие-то головорезы с сальными космами и зверскими лицами выкрикивали: «Смерть австрийской потаскухе!» – и палили в нее из мушкетов. То ли они плохо целились, то ли стоявшие рядом отводили их мушкеты в сторону, Роджер так и не разобрал, но всякий раз пули пролетали над ее головой, не причиняя вреда. Сам он ни разу не оказывался достаточно близко, чтобы схватиться с ее обидчиками, и теперь понимал, что, если ее убьют, он сможет только попытаться запомнить убийцу, чтобы позднее свершить возмездие.

Король, с присущим ему мужеством, старался прикрыть ее своим телом, а затем, положив ей руку на плечо, заставил опуститься на колени на пол экипажа и оставаться там до тех пор, пока процессия не тронулась. Согласившись переехать в Париж, он еще раз завоевал ложную популярность, и пальба прекратилась. Толпа была довольна им, видя, что ее жирная марионетка пляшет под их музыку. Они пришли в шутливое расположение духа и принялись кричать:

– Теперь у нас есть пекарь, его жена и его мальчишка, скоро будет и хлеб.

Но им по-прежнему доставляло огромное удовольствие оскорблять королеву, так что всю дорогу до Парижа они распевали гнусные песенки и осыпали ее самой непристойной бранью.

Казалось, этот поход никогда не кончится. И действительно, оттого, что люди шли медленно, а из-за отсутствия дисциплины в длиннейшей колонне приходилось часто останавливаться, путь до столицы занял целых семь часов. Наконец-то пришли в Париж, и Байи приветствовал короля льстивыми, но несколько бестактными словами:

– Какой прекрасный день сегодня, когда парижане смогут видеть ваше величество и вашу семью в своем городе!

Спустилась ночь, но испытания еще не кончились. Королевскую семью потащили в ратушу и там заставили еще чуть не два часа выслушивать длинные, витиеватые речи. Байи опять говорил о том, какой сегодня прекрасный день, а король отвечал, что приехал в свой славный город Париж с радостью и доверием.

Он говорил так тихо, что Байи заорал во весь голос, чтобы народу было слышно:

– Его величество желает, чтобы я передал вам, что он с радостью приехал в свой славный город Париж.

Тут измученная, но все еще несломленная королева поднялась с места и воскликнула:

– Сударь, вы забыли сказать: «с доверием»!

Когда эти мучительные процедуры наконец закончились, королевской семье и их приближенным разрешили вернуться в экипажи и при новых криках отвезли во дворец Тюильри. Там ничего не было готово к их приезду; все жилые комнаты дворца были отведены обедневшим пенсионерам двора или же давно стояли пустыми. В них было сыро и грязно, царила непроглядная темень, так как было уже десять часов вечера. С трудом отыскали несколько свечей, и королевская семья начала устраиваться на ночь, насколько позволяли обстоятельства. Пока застилали немногие имеющиеся кровати, маленький дофин растерянно сказал матери:

– Мадам, здесь все так некрасиво.

– Сын мой, – ответила Мадам Мария Антуанетта, – Людовик Четырнадцатый жил здесь и находил, что тут вполне удобно; мы не должны быть более привередливы, чем он.

Видя, как она измучена, мадам де Турзель забрала у нее ребенка и отвела в комнату, которую кто-то наспех прибрал для них. Здесь была только одна кровать, три входа с разных сторон, и ни одна дверь не закрывалась, так как они покоробились от сырости. Гувернантка уложила дофина в постель, подперла двери мебелью, какую только смогла сдвинуть с места, и всю ночь просидела в кресле у его кровати.

Проводив королеву до входа во дворец Тюильри, Роджер, спотыкаясь на каждом шагу, дотащился до гостиницы «Путеводная звезда». Месье Бланшар вначале не узнал Роджера в его странном одеянии и не хотел впускать. Но Роджер, прохрипев свое имя, оттолкнул хозяина в сторону и, шатаясь, как пьяный, от усталости, поднялся в свою комнату. Он уже давно не чувствовал голода, ему было не до того. Он не смыкал глаз два дня и одну ночь, поэтому бросился на постель прямо в женской одежде и проспал целые сутки.

В этом он был счастливее королевы. На следующее утро тысячи парижан, не успевших накануне увидеть их величества, окружили Тюильри и стали громко требовать, чтобы они показались народу. Большую часть дня король и королева провели, выполняя это требование толпы, состав которой все время обновлялся.

Приезд короля в Париж на время успокоил большинство недовольных. Хотя хлеба не стало больше, все были уверены, что каким-то чудом король скоро обеспечит всех запасами зерна. При каждом его появлении воздух сотрясали крики: «Да здравствует король!» – и даже королеве досталось немного отраженной популярности.

Но все это было поверхностное, не более чем естественное выражение преданности престолу, которую все еще испытывало большинство населения. Истина состояла в том, что шестнадцатого июля король утратил свою прежнюю власть абсолютного монарха, а шестого октября лишился и личной свободы. Часовые Национальной гвардии стояли теперь у всех выходов из дворца, в коридорах и у стен комнаты, где он принимал пищу. Теперь королевской чете было непросто даже поговорить наедине.

Так обстояли дела, когда утром восьмого октября Роджер, снова одетый в один из своих скромных костюмов, отправился в Тюильри засвидетельствовать свое почтение королеве.

Ему показалось, что она постарела за последние несколько дней, но приняла его со своей обычной любезностью, обаянием и проницательностью. Она сразу вспомнила, как он приезжал пятого числа в Версаль, чтобы предложить свои услуги, и поблагодарила его за себя и за короля.

Когда он спросил, не может ли быть еще чем-нибудь полезен, она ответила:

– В эти дни у нас осталось очень мало друзей, мистер Брук. Если вы полагаете, что можете приходить сюда время от времени без опасности для себя, я всегда буду рада вас видеть.

Ужасные события пятого и шестого октября в Версале привели по крайней мере к одному благому результату. Очень многие утверждали, что видели своими глазами, как герцог Орлеанский, в тяжелом пальто и широкополой шляпе, надвинутой на глаза, стоя на верху мраморной лестницы, указывал убийцам дорогу к покоям королевы. Во всяком случае, все были согласны в том, что нападение на дворец организовал его высочество. Вследствие этого он в одночасье утратил популярность среди всего населения, кроме разве что самого гнусного отребья и нескольких личных союзников.

Были все основания подозревать, что сторонники абсолютно различных взглядов, такие, как Неккер, Мирабо, Сен-При, Монморен, де Перигор и герцог де Лианкур, были в той или иной мере замешаны в заговоре с целью принудить Людовика XVI отречься от престола и сделать регентом герцога Орлеанского. Но никто из них не был готов пойти ради этого на убийство, и все они понимали, как опасно подстрекать толпу на подобные насильственные действия. Они резко осудили произошедший мятеж и самым настойчивым образом добивались публичного расследования его причин.

Маркиз де Сент-Урюж, которого опознали в одном из мужчин, переодетых торговками, и еще несколько приближенных герцога Орлеанского были арестованы, а четырнадцатого октября герцог покинул Париж, оставив последних своих приверженцев в полной растерянности. Позже стало известно, что у него состоялась краткая и сухая беседа с королем, в ходе которой он согласился отправиться с дипломатической миссией в Англию. Все решили, что, опасаясь публичного расследования, король предпочел отослать его прочь, чтобы не пришлось разоблачить одного из членов собственной семьи как потенциального убийцу.

В течение нескольких недель после водворения королевского семейства в Тюильри Роджер посещал королеву, пользуясь ее разрешением, хотя и не пытался больше играть роль сторожевого пса, поскольку обстановка теперь казалась немного более спокойной. Он все еще не мог совладать с сердечной болью, и каждую ночь его терзали мысли об Изабелле в далеком Неаполе, не давая ему и днем радоваться жизни; но он не позволял своему горю мешать работе и с мрачным упорством продолжал начатое. Национальное собрание заседало теперь в Манеже в Тюильри. Роджер старался познакомиться с как можно большим числом депутатов, собирая материал для своих отчетов мистеру Питту; и каждый день он присоединялся к небольшой группе джентльменов, продолжавших являться к королеве.

Третьего ноября, во время одного из таких визитов, к нему подошла мадам де Турзель и тихонько сказала:

– Прошу вас, сударь, останьтесь, когда остальные посетители уйдут. Ее величество желает поговорить с вами наедине.

Роджер послушно задержался, пережидая, пока разойдутся другие дамы и господа, после чего королева подала ему знак следовать за ней в соседнюю маленькую комнату. У дверей салона стояли двое гвардейцев Национальной гвардии. В комнате никого не было, но она, очевидно, опасалась, как бы кто-нибудь из окружавших ее многочисленных шпионов не вошел без стука, – что теперь часто случалось, – поэтому дала Роджеру в руки моток шелковых ниток и жестом предложила сесть на низенькую скамеечку рядом с пяльцами и, сев сама, принялась сматывать нитки в клубок. Не поднимая глаз от работы, она прошептала:

– Мистер Брук, полгода назад вы согласились выполнить для меня одно опасное поручение и выполнили его с большим мужеством и находчивостью. Теперь я в еще более трудном положении, чем тогда, и еще больше нуждаюсь в друзьях. Почти все, кто бывает здесь, находятся под подозрением, но вас подозревают меньше, потому что вы – англичанин и еще потому, что вы достаточно сдержанны и на людях не выказываете своего сочувствия к нам. Согласитесь ли вы еще раз послужить мне, совершив еще одно путешествие?

Роджер был почти уверен, что едва ли что-нибудь выиграет, взявшись выполнить еще одно поручение. Он уже завоевал ее доверие настолько, насколько это было возможно в его положении. Более того, еще одно путешествие означало, что ему придется уехать из Парижа в ущерб своей секретной работе, а в этот раз у него уже не будет убедительных аргументов, которые он мог бы привести мистеру Питту в свое оправдание.

И все же, не будучи в настоящий момент занят каким-то особо важным для своей страны предприятием, он решил, что возможность навлечь на себя неудовольствие начальства, оставив на время свой пост, не должна перевесить просьбу этой несчастной, но отважной женщины. Людям, занимавшим посты неизмеримо выше его, случалось рисковать карьерой ради куда менее достойной цели, и он знал, что, если откажется, всю оставшуюся жизнь будет стыдиться своего поступка. Итак, хотя ему очень не хотелось рисковать увольнением со своей настоящей службы, Роджер ответил после не более чем минутного колебания:

– Мадам, я буду рад служить вам чем только смогу. Приказывайте, прошу вас.

Она улыбнулась ему благодарной улыбкой и сказала со слезами в голосе:

– Речь идет о моем сыне. Не знаю, как смогу я заставить себя расстаться с ним. Но я пришла к решению, что это – мой долг. Он – это Франция, будущее Франции, а я уверена, что, если он останется здесь, его убьют, как и всех нас.

– Нет, Мадам, нет! – запротестовал Роджер. – Обстановка с каждым днем становится спокойнее.

Она нетерпеливо покачала головой:

– Не обманывайтесь, мистер Брук. Это спокойствие всего лишь затишье перед новой, еще более страшной бурей. Но, я думаю, нам даровано, может быть, несколько месяцев, чтобы сделать все, что в наших силах, и мое самое сокровенное желание – переправить дофина в безопасное место, пока не разразилась буря. Больше того, если станет известно, что он вне пределов досягаемости наших врагов и через него сможет продолжиться королевский род, это окажется дополнительной гарантией безопасности для его отца, короля.

Роджер кивнул.

– В этом есть смысл, Мадам, и, возможно, ваша личная жертва может в конечном счете стать совсем не напрасной.

– Но я не могла придумать, куда отослать его, – продолжала королева. – Узнав, что его отправили за границу, народ придет в ярость, а Национальное собрание может потребовать вернуть его, поэтому я должна выбрать такую страну, которая готова была бы отклонить подобное требование, рискуя навлечь на себя враждебность со стороны Франции. Вначале я подумала о своем брате, императоре Иосифе, но он снова очень болен, а в его владениях такие беспорядки, что я не решусь обременить его еще одной заботой.

Она уже плакала, и, пока промокала глаза платком, Роджер украдкой бросил на нее тревожный взгляд. Альтернатива была очевидна: другой ее брат, Леопольд Тосканский, а Флоренция была единственным городом в Европе, куда он не мог явиться без очень серьезного риска.

Через минуту она снова заговорила:

– Я уверена, великий герцог Леопольд взял бы дофина к себе, если бы я попросила об этом, но мальчику необходима материнская забота, и, мне кажется, моя сестра скорее способна воспитать его так, как мне бы хотелось. Но прежде ей нужно будет заручиться согласием своего мужа принять гостя, чье присутствие может вызвать разлад в отношениях между его королевством и Францией. Возьметесь ли вы, мистер Брук, поехать с моим посланием к королеве Каролине и привезти ответ: согласен ли король Фердинанд дать приют моему сыну при Неаполитанском дворе?