Роджер и не думал следовать уговорам королевы вернуться в Англию. Совершенно очевидно, долг перед своим настоящим начальником повелевал ему оставаться в центре событий. Теперь его занимала новая проблема: раз нельзя больше оставаться во дворце, как без помех добраться до Парижа?

Роджер решил, что утро вечера мудренее, и отправился в свое временное пристанище к де Куаньи. Их апартаменты были в полном беспорядке; герцог и герцогиня уже уехали. Лакей сообщил ему, нахально улыбаясь, что они отбыли полчаса назад через боковой вход, как и многие другие важные господа. Роджер взял парня за шиворот и пинком отправил вон из комнаты, чем несколько облегчил неспадавшее напряжение. После этого он разделся, забрался в герцогскую постель и скоро заснул.

На следующее утро его проблема разрешилась очень просто. Славные парижане изъявили желание видеть своего короля, а Людовик XVI, сколь бы слаб он ни был как монарх, никогда не страдал недостатком физического мужества – ни на этот раз, ни в другие, более ужасные моменты своей жизни.

Тем, кто пытался отговорить его от неосторожного поступка, король отвечал:

– Нет, нет, я поеду в Париж; нельзя ради одного приносить в жертву многих. Я сдамся им. Я отдам себя в руки своего народа, и пусть они делают со мной что хотят.

Что король считал вполне возможным встретить там свою смерть, видно из того, что он составил завещание и принял святое причастие перед отъездом под охраной новых революционных войск.

К этому времени выборщики увеличили гражданскую гвардию до восьмисот человек на округ, доведя таким образом ее общую численность до сорока восьми тысяч человек. По просьбе маркиза де Лафайета, назначенного командовать ею, эти городские органы правопорядка получили название Национальной гвардии.

В молодости Лафайет, пылая жаждой приключений, отправился в Америку и сражался добровольцем против Британии на стороне восставших колонистов. Хотя в то время ему было всего девятнадцать лет, благодаря своему титулу, богатству и связям он получил чин генерал-майора. На самом деле у него под началом было не так уж много войска, но он отважно сражался, заслужил благодарность Конгресса и дружбу Вашингтона и возвратился во Францию национальным героем. На Собрании нотаблей в 1787 году он в одиночку выдвинул и подписал требование, чтобы король созвал Генеральные штаты, так что в каком-то смысле его можно было назвать отцом революции. Теперь ему тридцать один год; у него резкие черты лица, острый подбородок и покатый лоб. Он не блистал умом, отличался тщеславием и диктаторскими наклонностями, но был честен и страстно, искренне желал дать своей стране свободу и демократию. Он пользовался огромной популярностью среди средних и низших классов.

Итак, утром семнадцатого июля король вверил себя Лафайету, отправляясь в Париж. Короля сопровождали всего четверо дворян и дюжина человек охраны. Лафайет ехал верхом перед королевским экипажем; впереди везли знамя покоренной Бастилии, а позади кареты – захваченные пушки, жерла которых заткнули цветами. Остальную часть длинной процессии составляли новобранцы Национальной гвардии, не имевшие пока форменных мундиров, не обученные дисциплине и потому походившие на вооруженную толпу. Среди них затесалось множество женщин, а иногда попадались и всадники, и Роджер без труда доехал вместе с процессией до Парижа.

У заставы короля встретил честный и мужественный Байи, которому вдобавок к его геркулесовым трудам по наведению хоть какого-то порядка на заседаниях Национального собрания неожиданно навязали должность мэра города Парижа. Он вручил королю ключи от города, сказав при этом бестактно, хотя и безо всякой враждебности:

– Эти самые ключи были вручены Генриху Четвертому. Он завоевал народ, а теперь народ завоевал своего короля.

Миновав заставу, Роджер поскорее выбрался из процессии и о происходившем далее узнал только по слухам. Короля проводили в ратушу, где Байи произнес речь, а затем предложил королю новую трехцветную кокарду. Идея принять триколор за национальные цвета принадлежала Лафайету, предложившему соединить красный и синий – цвета Парижа – с белым, цветом короля. После секундного колебания король принял кокарду и прикрепил к своей шляпе, но бедняга так смутился, что не мог найти слов для ответа и только невнятно пробормотал:

– Мой народ всегда может рассчитывать на мою любовь.

И все же, выходя из здания, он был хотя бы отчасти вознагражден за пережитое унижение.

В то утро Лафайет отдал приказ, чтобы в будущем народ приветствовал монарха только криками: «Да здравствует нация!» Но, увидев триколор у короля на шляпе, народ разразился прежними приветственными криками: «Да здравствует король!» – и назад в Версаль его провожали восторженные толпы.

Скоро стало ясно: популярность короля снова возросла; но на этот раз его капитуляция была настолько полной, что можно было ожидать более продолжительной, чем прежде, благосклонности народа.

Новая Национальная гвардия, включившая и французскую гвардию, очень серьезно отнеслась к своим обязанностям. Большинство противозаконных элементов разоружили, и, если не считать убийства бывшего министра Фулона и парижского коменданта де Совиньи, в городе было восстановлено относительное спокойствие.

Роджер возобновил свои прогулки по Парижу; теперь ему стала видна и другая сторона революции. Экстремисты и головорезы составляли небольшую часть населения и в моменты наибольших волнений были заметны не столько из-за своей численности, сколько из-за буйного поведения. В большинстве своем парижане были честные, хорошие люди; они вернулись к обычной работе, по-настоящему счастливые и гордые вновь обретенными свободами. По сравнению с праздными, надменными, узколобыми дворянами и разжиревшими, самовлюбленными священниками они показались Роджеру, в общем, гораздо более искренними и симпатичными, и он глубоко сочувствовал их стремлению не только снова сделать богатой свою страну, но и воспользоваться полагающейся им по праву долей этого богатства.

Как и все в Париже, Роджер отправился посмотреть павшую Бастилию. Этот символ прежней тирании уже начали сносить, человек двести добровольцев с большим пылом приступили к работе; но в крепости было восемь массивных башен, соединенных высокими куртинами, все это было сложено из невероятно тяжелых каменных глыб, поэтому можно было ожидать, что патриотически настроенным энтузиастам не скоро еще удастся сравнять ее с землей. Хотя брали крепость с большим шумом, всего восемь человек погибли во время штурма, а в самой тюрьме оказалось только семь заключенных. Один из них, англичанин по имени майор Уайт, провел в заточении тридцать лет и вышел на свободу с метровой бородой; еще двое были безумны, а оставшиеся четверо – уголовные преступники.

К концу месяца Роджеру стало казаться, что революция, в сущности, закончилась. Было еще неясно, какие люди станут постоянными лидерами в стране и какую внешнюю политику они будут проводить; но после посещения Национального собрания Роджер был убежден, что оно еще долго не определится и потому пока невозможно строить серьезные прогнозы о том, кто в конце концов возьмет верх. Вследствие этого Роджер решил, что в ближайшее время его пребывание в Париже не принесет особой пользы, так что можно взять отпуск на несколько недель; с тем он и отправился в Англию двадцать восьмого июля.

В ту ночь он переночевал в Амьене. Ситуация там была типичной, насколько можно было судить по рассказам о других крупных городах Франции. После многочисленных беспорядков прежние городские власти были свергнуты; наиболее активные из выборщиков взяли на себя управление городом, а местная национальная гвардия по образцу парижской держала в узде наиболее буйные элементы.

На следующее утро, проезжая через какую-то деревню, он обратил внимание на собрание крестьян, которые в большом волнении и гневе слушали выступление агитатора. Через несколько миль он увидел очень похожую сцену и понял: что-то затевается. В Аббевилле, где он собирался остановиться для раннего обеда, у Роджера уже не оставалось сомнений, что начала складываться новая, не менее опасная ситуация.

В городе все шумело. По улицам маршировали вооруженные банды. Национальная гвардия построилась на городской площади, но, по-видимому, не собиралась останавливать мятежников. С трех сторон виднелись поднимающиеся над крышами клубы дыма; похоже, что толпа уже начала жечь дома противников нового царства свободы.

Роджер стал расспрашивать прохожих, ответом ему были самые фантастические слухи. «Королева сговорилась с дворянами похищать и убивать народных вожаков по всей стране. Два дня назад королевские войска вошли в Париж и сравняли его с землей. Швейцарских гвардейцев прислали перебить депутатов Национального собрания. Граф д’Артуа поехал в Германию, чтобы собрать там войско, он уже перешел Рейн с сотней тысяч солдат, чтобы завоевать Францию и поработить французский народ».

Напрасно Роджер уверял своих собеседников, что в этих диких рассказах нет ни грамма правды; ему не верили и говорили, что эти ужасные известия принесли курьеры, приехавшие вчера из Парижа. Когда он сказал, что сам только вчера выехал из Парижа, они заподозрили, что он – агент королевы, присланный усыплять их бдительность лживыми россказнями.

Вдруг сообразив, какой опасности он себя подвергает, Роджер признал, что все эти вещи могли произойти уже после его отъезда, и, видя, что сделать ничего нельзя, поскорее выбрался из города.

Еще через несколько миль он увидел недалеко от дороги замок, охваченный пламенем, а чуть дальше – виселицу с повешенным на ней хорошо одетым человеком; вокруг жертвы отплясывала толпа деревенских жителей. Стало ясно, что вся сельская Франция поднялась, чтобы поквитаться со своими синьорами за долгие века притеснений.

В этот день он видел вдали еще несколько горящих замков и встретил множество отрядов крестьян, вооруженных косами, вилами и старыми мушкетами. Стараясь держаться от них подальше, он пускал своего коня прямо через поля, а если его окликали, давал понять, что он – англичанин и почти не говорит по-французски.

Благополучно достигнув Кале, Роджер вздохнул с облегчением, но и здесь он обнаружил ту же панику, дикий беспорядок и услышал такой же бред. Он сразу поскакал к пристани, хотя и успел сильно проголодаться; но пакетбот, который должен был отплыть в тот вечер, был уже битком набит хорошо одетыми людьми, бегущими от террора. К счастью для Роджера, корабль был английский; прождав часа два в толпе из нескольких сотен желающих попасть на борт, он сумел перехватить одного из офицеров с пакетбота. Золото здесь не помогло бы – его предлагали горстями, но национальность Роджера обеспечила ему три квадратных фута палубы, и на следующее утро он сошел на берег в Дувре.

Роджер еще не знал, что застал самое начало Великого Террора, как он был назван впоследствии. В тот день и в последующие восстали не только крестьяне Па-де-Кале; то же самое происходило и по всей Франции.

Падение Бастилии четырнадцатого июля неожиданно ускорило полную капитуляцию монарха, последовавшую через три дня после этого. Всплеск популярности монарха после этого события опрокинул все расчеты тех, кто строил планы принудить его отречься от престола. Они, как и Роджер, решили, что теперь, когда политическая революция свершилась, в стране наступит спокойствие, если не принять мер к дальнейшему разжиганию анархии. Поскольку на Париж в этом смысле надеяться не приходилось, они обратили свое внимание на провинции.

Двадцать восьмого июля во все концы Франции были тайно отправлены сотни курьеров, которые получили указания распространять такие тревожные новости, чтобы вся страна запылала. Тот факт, что восстания происходили одновременно по всему королевству, неопровержимо доказывал, что эти ужасные повсеместные бесчинства явились результатом тщательно продуманного заговора. Более того, эти невероятные и ни на чем не основанные слухи не принимали бы так единодушно на веру в больших и малых городах, если бы туда приезжало только по одному курьеру. Поэтому все, кто был хоть сколько-нибудь знаком с внутренними пружинами политической ситуации, не сомневались, что великий террор – дело рук беспринципного герцога Орлеанского, действовавшего через огромную паучью сеть масонских лож, которую он контролировал.

Ужасающие результаты превосходили всякое воображение. Испугавшись, как бы ненавистная королева и надменные аристократы не отняли у них только что обретенные свободы, народ обезумел. За несколько дней были сожжены сотни замков, больших и малых. Тысячи дворян вместе с женщинами и маленькими детьми были убиты, во многих случаях замучены до смерти с самой чудовищной жестокостью. Часть этих мелких помещиков были плохими хозяевами, но многие уже прониклись новыми либеральными идеями, мечтали о конституции и старались, как могли, облегчить жизнь своих крестьян. Десятки тысяч дворян сумели бежать за границу, некоторые из них, спасая свою жизнь, успели захватить кое-какие ценности, но большинство изгнанников остались практически без гроша и были обречены долгие годы влачить жалкое существование. Так за одну летнюю неделю Франция заплатила страшную десятину.

Полностью поглощенный своими собственными делами, Роджер совсем упустил из виду, что лондонский сезон уже закончился. Он нашел Вест-Энд опустевшим, в Эймсбери-Хаус оставалось лишь несколько слуг. Друпи Нед уехал неделю назад в Норманруд, поместье своего отца в Вильтшире.

Отсутствие лучшего друга было для Роджера ударом. На сердце у него все еще лежала тяжесть из-за печально окончившегося романа с Изабеллой, и ему было необходимо излить кому-нибудь свое горе. До сих пор он не рассказывал об этом ни одной живой душе. Истерзанному неотступной болью Роджеру стало казаться, что, только поговорив с кем-нибудь о своей беде, он сможет хоть немного облегчить эти страдания. Но на всем белом свете было только двое людей, с кем он стал бы говорить о таких вещах: Друпи и милая Джорджина, а в Эймсбери-Хаус его дожидалось письмо, где он прочел, что прекрасная леди Этередж сейчас находится на берегах Рейна.

Своим смелым, размашистым почерком она с восторгом описывала Вену, рассказывала о балах и приемах во дворце Хофбург, о катании на Пратере, о пикниках на Кобенцеле и полуночных лодочных прогулках по Дунаю; она утверждала, что в Вене самая упоительная музыка и самое блестящее общество во всей Европе. Одно время здесь были обеспокоены болезнью императора Иосифа, а также волнениями в его владениях из-за недовольства подданных императора навязанными им реформами. Но здоровье его понемногу улучшалось, и еще оставалась надежда уладить дело в Венгрии и Брабанте без дальнейшего кровопролития. Как бы то ни было, подобные проблемы отнюдь не мешали Джорджи-не развлекаться, и она уже шесть раз могла бы сделаться австрийской графиней, будь у нее такое желание.

По приглашению графа Апони – весьма светского, красивого молодого человека – она и ее отец на время перебрались в Будапешт и даже погостили в замке графа на озере Балатон. Будапешт нужно видеть своими глазами; здешние дворяне владеют всей западной культурой, но в то же время живут словно в средние века, носят вместо шпаг ятаганы и одеваются с восточной, варварской пышностью. Пока они гостили в замке, Джорджина была приглашена на свадьбу. Свадьбу праздновали три дня, для угощения местных крестьян были зажарены целиком двенадцать быков, и танцы продолжались до утра под музыку цыганского оркестра, источавшего страстную нежность.

Вернувшись ненадолго в Вену, они собирались теперь переехать в Зальцбург, а оттуда – в Мюнхен. К августу они надеялись достичь окрестностей Рейна, так как были приглашены погостить в Дармштадте, а позднее, в сентябре, князь Меттерних пригласил их посмотреть сбор винограда в его поместье при замке Йоханнесберг.

В конце письма она сообщала, что, поскольку зловредная Природа не позволяет ей долго оставаться хорошей, она старается, по крайней мере, соблюдать осторожность и с сестринской заботой советовала Роджеру также следовать этому замечательному правилу.

Дочитав письмо, Роджер невольно рассмеялся, но у него мелькнула мысль: не подведет ли когда-нибудь Джорджи-ну ее жажда развлечений, как это случилось с ним самим. Он от всей души надеялся, что этого не случится, ведь он уже знал, как ужасно, когда ты еще молод, но ничто уже не доставляет тебе удовольствия. К тому же он невольно сравнивал ее беспечное существование с тем, что ожидало бледных, перепуганных молодых француженок, которые вместе с ним переправлялись на пакетботе из Кале. Пусть даже ни одна из них не была одарена тем же сочетанием великолепного здоровья, тонкого ума и ослепительной красоты, все же многие из них воспитывались в такой же атмосфере покоя и комфорта, какая окружала ее в ранней юности; грустно было думать о том, насколько туманно и неопределенно их будущее.

На следующий день Роджер узнал, что неутомимый мистер Питт все еще в Лондоне, и сумел добиться приема. Высокий, худой, молодой, но старообразный премьер-министр предложил ему, как обычно, стакан портвейна и с интересом выслушал рассказ очевидца о последних днях абсолютной монархии в Версале; впрочем, его новости уже устарели.

За четыре месяца, проведенные за границей, Роджер не достиг заметных успехов, если не считать письма королевы, но это было уже дело прошлое; к тому же премьер-министр несколько холодновато заметил, что можно было организовать безопасную доставку копии письма великому герцогу по британским дипломатическим каналам, вместо того чтобы тратить несколько недель на путешествие в Италию и обратно.

Это замечание показалось Роджеру несправедливым. Он возразил, что если бы он не доставил письмо лично, то не смог бы убедить королеву, что выполнил ее поручение, или она могла позднее узнать об этом от своего брата, что было бы не менее губительно.

Мистер Питт признал, что в аргументах Роджера есть смысл, и позволил ему продолжить свой рассказ о впечатлении, которое произвел на него Леопольд Тосканский; но на самом деле министр слушал его вполуха. Если бы Роджер пришел к нему со срочным или важным делом, он выслушал бы его как следует, а так премьер-министр позволил себе мысленно отвлечься, размышляя о предмете, очень заботившем его в то время.

В то лето, следуя идее своего ближайшего друга, великого гуманиста Уильяма Вильберфорса, которую поддержали многие члены парламента и даже его всегдашний противник Чарльз Джеймс Фокс, Питт предпринял решительную попытку добиться отмены работорговли. Но такая отмена затронула бы огромные капиталовложения, особенно в Ливерпуле, Манчестере и Бристоле, и антиаболиционисты заручились поддержкой хитроумного и могущественного лорда-канцлера Терлоу. Уже почти не оставалось сомнения в том, что лорду-канцлеру удастся помешать отмене торговли рабами, и мистер Питт пытался измыслить какой-нибудь способ справиться с противником.

Впрочем, его блестящая память не изменила ему, и, когда Роджер уже собирался уходить, премьер-министр сказал:

– Во время нашей прошлой встречи мы говорили о Семейном договоре Бурбонов. Не случилось ли вам, мистер Брук, обнаружить какие-нибудь обстоятельства, которые можно было бы использовать как средство разрушения этого договора?

Несмотря на свою великую любовь к прекрасной испанке, Роджер знал о состоянии политических отношений между Испанией и Францией немногим больше, чем при своем отъезде из Англии, в чем ему и пришлось сознаться.

Премьер-министр пожал узкими плечами:

– Ну что ж. Дело это не особенно срочное, но мне бы хотелось, чтобы вы имели его в виду. Я разделяю ваше мнение, что пройдет еще месяц-другой, пока в Национальном собрании все утрясется, так что наслаждайтесь остатком лета, а осенью возвращайтесь во Францию и попытайтесь выяснить, что сможете, о намерениях нового правительства.

После визита к мистеру Питту перед Роджером встал вопрос, что ему делать дальше. Ехать домой, в Лимингтон, не хотелось; его мать наверняка стала бы расспрашивать о причинах столь дурного настроения, а он предпочел бы не говорить ей правды, хотя и нежно любил ее. Теперь, когда все его обязанности по отношению к премьер-министру были выполнены, он снова почувствовал искушение броситься в разгул и залить вином горе. Но для разгула нужно общество, мужское или женское. В другое время года он нашел бы в своем клубе нескольких молодых кутил, с которыми мог бы пить и играть в азартные игры, но в августе клуб был закрыт. Роджер был знаком с одной веселой, хорошенькой дамочкой из дорогих, которая жила на содержании у некоего пожилого дворянина в уютной квартирке близ Джермин-стрит. Едва ли ее граф мог явиться к ней в это время года, и Роджер стал подумывать, не развеют ли его тоску одна-две недели, проведенные в ее жизнерадостном обществе. Но он решил, что в настоящее время женские ласки не могут внушить ему ничего, кроме отвращения.

Он оставил свою лошадь в Кале, не успев продать ее, но денег привез с континента столько, сколько у него никогда еще не было. Изабелла не позволяла ему ни за что расплачиваться во время путешествия на юг, в Италию, и таким образом он сэкономил немалую сумму, да к тому же лошади и мулы, купленные во Флоренции, не стоили и восьмой доли той сотни испанских золотых, что она дала ему; у него теперь было почти шестьсот фунтов стерлингов в переводных векселях на Лондон. Казалось просто абсурдным, чтобы, имея в своем распоряжении столько денег, он не мог найти какого-нибудь способа развлечься.

Час или два он бродил по художественным лавкам Вест-Энда, но ни одна из картин ему не понравилась по-настоящему, и один их вид с новой силой напоминал ему об утраченной Изабелле. Вдруг ему пришло в голову, что, возможно, покупка вин могла бы заинтересовать его. Эта идея обладала еще и тем достоинством, что была в известной мере бескорыстна: он знал, что хорошее прибавление к домашнему винному погребу порадует его отца.

Следуя своему намерению и давно усвоенному мудрому принципу, что лучшее в конечном счете всегда обходится дешевле, он отправился в портшезе к поставщикам королевского двора, виноторговцам господам Джустерини и Джонсону, занимавшим дом номер 2 по Пэлл-Мэлл.

Приехав на место, он увидел вокруг печальную картину разрушений, потому что семнадцатого июля здание Королевской оперы в Хеймаркете, находившееся сразу за лавкой виноторговцев, сгорело дотла. Но южный фасад прекрасного творения сэра Джона Ванбру сохранился, и господа Джустерини и Джонсон продолжали торговлю среди развалин.

Мистер Огастес Джонсон-младший, приятный молодой человек, ровесник Роджера, любезно встретил его и уговорил выпить бокал отличного французского коньяка для укрепления здоровья; затем со спокойной уверенностью стал рассказывать о своих товарах. Только что они получили с мыса Доброй Надежды партию «Констанции» исключительно хорошего качества, а также некоторое количество сухого канарского, которому, несомненно, пошло на пользу кругосветное путешествие. Роджер купил немного того и другого и, кроме того, немного портвейна, совершившего плавание на Ньюфаундленд и обратно, немного мадеры, коти-роти, рейнского аликанте, бордо и игристого силлери[4]. К этому он прибавил несколько фирменных ликеров, многие из которых были ему не знакомы.

После закупки хороших вин Роджер вдруг решил все-таки поехать домой, ради удовольствия самому уложить винные запасы в погреб и не спеша попробовать каждый напиток. Мистер Джонсон заверил его, что бутылки легко можно будет упаковать в плетеные корзины и на следующее же утро отправить с дилижансом; так что Роджер нанял экипаж и на другой день отправился в путь. Он переночевал в Бэйсингстоке и прибыл в Лимингтон третьего августа, после полудня.

Оказалось, что его отец ушел в море в качестве контр-адмирала Средиземноморской эскадры, но мать была дома и встретила его с радостью, тем более что его приезд был для нее сюрпризом. В первый же вечер он отдал ей платок.

Мадам Марии Антуанетты, и, когда леди Мэри Брук узнала, как этот платок попал к ее сыну, слезы закапали на кусочек батиста, который всего восемнадцать дней назад омочили слезы несчастной королевы.

Роджер и сам не знал, как удачно выбрал подарок для матери. Она сразу приписала его печаль пережитым им ужасам, так что он оказался избавлен от необходимости рассказывать ей про Изабеллу или придумывать какие-нибудь подходящие объяснения своему подавленному состоянию. Но через несколько дней, видя, что настроение Роджера не улучшается и он даже не навещает старых друзей по соседству, его мать забеспокоилась и решила устроить небольшой вечер с танцами, чтобы не давать Роджеру замыкаться в себе.

Боясь, как бы Роджер не стал возражать, она ничего ему не говорила до тех пор, пока слуги не начали подготовку к празднику в самый день приема. Тогда она объявила со смехом, что приготовила ему сюрприз, и, не давая времени ответить, принялась перечислять приглашенных, человек двадцать молодежи. Под конец она небрежно упомянула Аманду Годфри, заметив как бы невзначай, что Аманда снова приехала погостить к своему дяде в Уолхемптон. Хотя считалось, что леди Мэри ни о чем не догадывается, ей было прекрасно известно о мимолетном флирте, имевшем место между Роджером и Амандой на прошлое Рождество, и ее очень огорчало, что из этого тогда ничего не вышло.

Леди Мэри не очень надеялась, что Роджер остепенится, даже став отцом семейства. Она смутно представляла себе его работу; из его слов у нее сложилось впечатление, что он доставляет сообщения, слишком конфиденциальные, чтобы доверить их бумаге, от мистера Питта британским посланникам в разных столицах мира и обеспечивает связь между ними; она знала, что путешествия за границу – вся его жизнь, и трудно было ожидать, что он от них откажется. По ее мнению, к этому и не стоило стремиться. У него было слишком богатое воображение и слишком живая натура, чтобы чувствовать себя счастливым среди однообразных занятий сельского сквайра. По-видимому, отчасти он унаследовал свой характер от ее родичей из Западной Шотландии, которые всегда отличались живостью нрава, и хитроумно спланированные набеги на соседские стада удавались им куда лучше, чем скучное и кропотливое разведение собственного скота. К счастью, от отца мальчик унаследовал здравый смысл и упорство в достижении цели.

Леди Мэри и сама была не лишена здравого смысла и знала, что из свиного уха не сошьешь шелковый кисет, так что нечего и пытаться. Ее сын не интересовался сельским хозяйством. Его привлекали книги, картины, древние города и странные иноземные обычаи; так пусть он проводит большую часть своей жизни там, где все это у него будет.

Но, по ее мнению, это не должно было помешать Роджеру жениться. Ее муж, моряк, тоже часто разлучался с нею на годы, выполняя свои обязанности, и это ни в коей мере не мешало их счастью. Такие отлучки только укрепляли духовную связь между ними. Она считала, что Роджеру пришло время жениться. В молодости первая любовь к Атенаис де Рошамбо сохранила его от больших бед, но в прошлом году произошла весьма неудачная история с той русской женщиной; и теперь в любой момент он может связаться еще с какой-нибудь иностранкой. Леди Мэри была совершенно уверена, что только брак с подходящей английской девушкой даст ему ощущение прочного тыла, которое ему так необходимо.

Дядя Аманды, сэр Гарри Бэррард, был очень богат, а его поместье в Уолхемптоне было лучшим в округе. Но, что было для леди Мэри несравненно важнее, Аманда, по ее мнению, была как раз такая девушка, какую ей хотелось бы видеть своей дочерью. Не то чтобы Аманда была особенно красива, или добра, или умна; но было в ней что-то, из-за чего и мужчины, и женщины становились ее друзьями. Иногда она бывала до смешного рассеянна и часто говорила самые возмутительные глупости, но всегда с такой очаровательной непосредственностью, что ее за это любили еще больше. Разговаривая с кем-нибудь, она всегда смотрела собеседнику прямо в глаза, а ее губки – одна из самых привлекательных ее черт – всегда были чуть приоткрыты, словно она готова была в любую минуту рассмеяться. Она вела себя очень естественно, и никто и никогда не слышал, чтобы она сказала или сделала что-нибудь низкое или дурное. Но может быть, главный секрет ее очарования заключался в том, что, совсем не разбираясь в мирских делах, она относилась к человеческим слабостям с пониманием и терпимостью, которые отличают истинную мудрость.

Леди Мэри не сказала Роджеру только об одном: что Аманда за отсутствием родственника мужского пола не слишком преклонного возраста, который мог бы сопровождать ее на праздник, попросила разрешения привести с собой своего поклонника, некоего драгунского капитана. Разумеется, леди Мэри разрешила, и притом с большим восторгом, будучи уверена, что ничто не могло удачнее вывести Роджера из его отрешенного состояния, чем вид девушки, которой он когда-то выказывал свое расположение, сопровождаемой другим пылким воздыхателем.

На сей раз леди Мэри сама не догадывалась о размерах своей удачи. Если бы она могла выбирать среди всех молодых людей Англии, и то не нашла бы для Аманды спутника, способного так взбодрить ее сына. Когда они вечером принимали гостей, стоя у самого порога гостиной, слуга, старый Бен, надевший черный камзол и тем возведенный в чин дворецкого, объявил:

– Мисс Аманда Годфри. Капитан Джордж Ганстон.

Роджер так и застыл на месте, кровь отлила от его лица. Джордж учился вместе с ним в Шерборне и был главным задирой среди ровесников. Много раз он с тупым наслаждением мучил «книжного червя Брука», как он прозвал Роджера. Позже они однажды стрелялись на дуэли, причем каждый легко ранил другого, после чего они помирились по настоянию своих секундантов. Но хотя, поправившись, оба ради соблюдения формальностей пообедали вместе, все же между ними не было ничего общего, за исключением храбрости, и Роджер все еще питал к Джорджу непреодолимую ненависть. Так что один его вид был для Роджера словно красная тряпка для быка.

В следующую секунду Роджер уже взял себя в руки и приветствовал гостей, как полагается благовоспитанному хозяину. Справившись с первым потрясением, он должен был признать, что Ганстон не так злопамятен, как он. Конечно, забыть, что ты кого-то задирал, намного легче, чем забыть, что тебя задирали; надо полагать, Ганстон не пришел бы к ним в дом, если бы не считал, что с прошлым покончено.

Но со временем Роджер начал замечать, что Ганстон ведет себя с Амандой что-то уж очень по-хозяйски; как видно, он прослышал о ее романе с хозяином вечера и теперь нарочно хвастал перед ним своей победой. Бравый вояка действовал напролом, и скоро стало очевидно, что он принял приглашение единственно ради удовольствия восторжествовать над старым врагом, а этого уж Роджер никак не мог стерпеть.

Не то чтобы он был хоть сколько-нибудь увлечен Амандой. Между ними никогда не было ничего, кроме самого мимолетного ухаживания. Едва ли он вспомнил о ней хотя бы раз за последние полгода, а теперь, после утраты Изабеллы, сердце его превратилось в камень, и при обычных обстоятельствах встреча с Амандой не произвела бы на него ровно никакого впечатления. Если бы она пришла с любым другим мужчиной и представила бы его как своего жениха, Роджер от души поздравил бы ее и пожелал им всяческого счастья. Но он не мог допустить, чтобы Джордж Ганстон стал кавалером самой завидной невесты в округе. Может быть, Аманда даже всерьез думает о нем. Так нельзя. Она слишком славная девушка для такого подонка.

Роджер позволил Джорджу покуражиться часок, затем, воспользовавшись удобным случаем, подошел и завязал с ними разговор, как раз когда они с Амандой после танца направлялись к столу с закусками. Он не мог не признать, что они составляли красивую пару. Джордж был ростом не ниже Роджера и к тому же шире в плечах; он был по-своему красив – силен и крепок, с вьющимися рыжими волосами, и алый мундир еще добавлял ему блеска. У Аманды тоже были рыжие волосы, но намного темнее, они напомнили Роджеру тициановские кудри донны Ливии. Но донна Ливия завивала свои локоны, тогда как у Аманды волосы вились от природы, так что она даже не всегда могла с ними справиться. Она была немного выше среднего роста; хорошая фигура, молочно-белая кожа, но летом у нее обычно появлялись веснушки. Черты ее лица были не столько красивы, сколько выразительны, а смеющийся ротик придавал ей совершенно особую прелесть.

Вскоре выяснилось, что полк, к которому приписан Джордж, был расквартирован в казармах в Лимингтоне, чтобы при необходимости оказывать поддержку подразделениям, занимающимся борьбой с контрабандистами. Роджеру было отлично известно, что так обычно и делается, но он с самым невинным видом высказал предположение, что, раз Джорджа интересует искоренение преступности, ему следует пойти служить в соответствующие органы.

Капитан вспыхнул и пробубнил, что ни один джентльмен не станет марать себе руки столь грязной работой. Роджер безмятежно извинился за свое невежество и попросил объяснить, в чем разница между охотой на контрабандистов и ловлей карманников.

Ганстон был не обременен излишним умом и не отличался бойким языком. К тому же последние шесть лет он провел по гарнизонам, вращаясь в провинциальном обществе;

Роджер же обладал врожденным талантом светской беседы, но со времени окончания школы успел побывать при многих дворах и разговаривал с королями. Он умел защелкнуть табакерку, словно принц крови, а по части едкого сарказма не уступил бы самому мистеру Питту. Не выходя из рамок приличия, соблюдать которые его обязывало положение хозяина дома, он за десять минут столько же раз сумел при помощи того или иного тонкого намека выставить Ганстона круглым дураком. Затем, изящно взмахнув кружевным платочком, Роджер раскланялся с Амандой и попросил его извинить, так как ему нужно позаботиться о других гостях.

В тот вечер он только раз танцевал с Амандой, а потом они сидели на лестнице, широким изгибом поднимающейся на второй этаж. Когда Аманда упрекнула его в том, что он был недобр к Джорджу, Роджер ответил, глядя на нее с притворном удивлением:

– Недобр! Моя дорогая Аманда, отчего вы так думаете? На мой взгляд, он отличный парень. Абсолютно на своем месте и такой типичный британец!

– Меня вы не обманете, – улыбнулась она. – Вы считаете его скучным; но во многих отношениях он лучше вас. Мне больше по сердцу его неуклюжая откровенность, чем мелочный цинизм, которого вы набрались за границей.

Роджер понял, что перестарался; но после ее слов он не перестал думать, что Ганстон – грубая скотина. Напротив, он воспринял ее слова как вызов и пригласил Аманду поехать с ним покататься верхом на следующее утро.

Начиная с середины августа они катались вместе почти каждый день и встречались на всех балах, дававшихся по соседству. У Пристландов, в Викарс-Хилл и Бакленд-Мэнор они половину вечера танцевали друг с другом. Но Роджер смутно сознавал, что старые друзья относятся к нему не так, как раньше. Они не могли пожаловаться на его манеры, но чувствовали в нем какую-то новую жесткость. Он перерос их интересы, и, думая, что он зазнался, они, не таясь, отдавали предпочтение простому, шумному Джорджу, который хотя и не бывал при дворах, но «чертовски здорово соображал насчет гончих».

И Джордж тоже боролся за себя. Он был весьма упорен, а Аманда всегда была к нему добра; и все же Роджер своими постоянными уколами добился-таки открытой ссоры. Однажды вечером, в начале сентября, после бала в замке Хайклиф-Касл Джордж в сильном подпитии вызвал Роджера на дуэль.

По всем канонам двоим, уже стрелявшимся раньше, не полагалось драться во второй раз, кроме как в самых исключительных случаях, и Роджер знал, что Джордж рисковал лишиться звания, если о поединке станет известно. Так как вызов был сделан Роджеру, ему принадлежало право выбора места и оружия. На следующее утро он отправил двоих друзей сообщить Ганстону, что он выбирает шпаги, но, если Джордж не получит разрешения командира своего полка биться с обнаженными клинками, они могут уладить дело, сразившись на рапирах с защищенными клинками во дворе поместья Уолхемптон под видом фехтовального состязания, которое нетрудно будет организовать специально для этой цели.

Джордж понимал, что ему ничего не остается, кроме как согласиться на эти условия. Назначили день; было предусмотрено двенадцать поединков, а заключительным должен был стать поединок Роджера с Джорджем. Посмотреть состязание собралась многочисленная компания и в том числе Аманда и два десятка других дам; Роджеру того и было нужно.

Все присутствующие знали о жестокой вражде между участниками последнего поединка, и, как только он начался, зрители затихли в напряженном ожидании. Джордж неплохо владел шпагой, но Роджер изучал искусство фехтования не только в Англии, но и во Франции и бесконечно превосходил противника в мастерстве. Первые несколько минут он играл с Джорджем как кошка с мышью, на потеху дамам, затем принялся гонять его по двору, словно новичка, которому профессионал дает суровый урок. Следующие поединки Роджер выиграл с легкостью, и только под конец ему пришлось напрячь все силы в борьбе с закаленным гусарским майором, но он и тут выиграл со счетом пять – три.

Джордж Ганстон был не такой человек, чтобы дать волю слезам, хотя он охотно сделал бы это позднее, если бы мог. Но и Роджер немногого добился своей победой. Втайне ему было стыдно за свое поведение, так что его ничуть не удивило, когда Аманда сказала ему с необычной для нее резкостью, что с его стороны было невеликодушно так унизить своего соперника. Не удивило его и то, что она весь вечер утешала побежденного Джорджа. Тем не менее после этой истории спеси у Джорджа заметно поубавилось. Остро переживая свое унижение, он два дня спустя взял отпуск, уступив поле боя Роджеру.

При этом известии Роджер сначала пришел в восторг, но очень скоро ощутил горький привкус своей победы. Он вдруг очень ясно понял, что весь прошедший месяц его усилия были направлены на то, чтобы проучить Джорджа, а не на то, чтобы завоевать Аманду, а теперь он остался с Амандой на руках. Кроме того, он понимал, что с того самого вечера, что устроила ради него мать, играл недостойную роль, хотя его и толкнуло на это несчастное состояние души. Мысль, что теперь, возможно, и Аманда будет страдать из-за того, что он ввел ее в заблуждение относительно своих чувств к ней, еще усугубляла его отчаяние.

Через неделю после состязания сама Аманда вызвала его на решительное объяснение. Она никогда не придавала значения условностям и не заботилась о том, что подумают о ней слуги или кто угодно еще, и прошлой зимой несколько раз ускользала из дома своего дяди, когда все уже спали, и прогуливалась с Роджером при свете луны; вскоре после его возвращения они возобновили эти тайные прогулки.

Теперь теплыми летними вечерами, если не было танцев, они спускались к одному из трех чудесных лесных озер Уолхемптона и, достав плоскодонку из лодочного сарая, выстроенного в виде китайской пагоды, проводили около часа на воде.

В этот раз они сидели в лодке, тихо плывущей по течению, и смотрели вверх, на мириады звезд. Несколько минут они молчали, а потом Аманда сказала тихим голосом:

– Не кажется ли вам, что настало время просить у дяди моей руки?

Роджер замер, полулежа на подушках. Подспудно он давно страшился такого момента; хотя он очень привязался к Аманде, но был все так же уверен, что никого, кроме Изабеллы, не сможет полюбить настолько, чтобы жениться.

Через минуту она тихонько рассмеялась:

– Не печальтесь, мой друг, при мысли о столь ужасной участи. Если бы даже вы просили меня выйти за вас замуж, я бы не согласилась.

Роджер почувствовал облегчение, смешанное с некоторым замешательством. Он не был уверен, что она говорит серьезно, и очень боялся ранить ее чувства. Но не успел он придумать, что ответить, как она продолжала:

– Вы любите какую-то другую женщину, ведь правда?

– Не стану отрицать, – сознался он. – А если я заставил вас думать иначе, извинением мне может служить только искренняя привязанность к вам. Но на самом деле это меня не извиняет, и я чувствую себя так гнусно, что впору утопиться в этом озере со стыда.

– Прошу вас, не нужно столь отчаянных поступков, – улыбнулась она, – ведь из этого выйдет такой скандал, который совершенно погубит мою репутацию. Но я с самого начала угадала это по вашим поцелуям. Вы не вкладывали в них душу. Расскажите мне о ней.

Роджер с несчастным видом пожал плечами:

– Я избавлю вас от мучительных подробностей. Она – одна испанская дама, с которой я познакомился за границей. Хотя она папистка, мы с ней обручились, но вмешалась ее родня, и теперь она замужем за другим, так что мое положение безнадежно.

– Так вот в чем причина той ожесточенности, которую заметили в вас все ваши друзья после вашего возвращения. Но это пройдет. Вам нужно чем-нибудь занять свой ум, Роджер, и пусть это будет нечто более достойное, чем выставлять на всеобщее посмешище бедного недотепу Джорджа Ганстона.

– Вы правы, – вздохнул Роджер, – и необычайно великодушны в своей снисходительности к моему непростительному поведению.

– Не думайте больше об этом, – сказала она после минутного молчания. – Мне было очень приятно ваше общество, и я всегда буду вспоминать о вас с симпатией, но больше так не может продолжаться. Пока Джордж ухаживал за мной, я могла позволять вам делать то же самое, ведь все считали, что я просто не могу решить, кого из вас выбрать. Но, прогнав его, вы положили конец нашей дружбе. Теперь весь южный Хемпшир будет с нетерпением ожидать известия о нашей помолвке, а если этого не случится, сразу заработают злые языки. Чтобы избежать такой неприятности, вы или я должны как можно скорее уехать, и пусть лимингтонцы думают что хотят.

Роджер, страшно недовольный собой из-за того, что поставил ее в такое положение, вызвался уехать на следующий же день. Но, поразмыслив, он предложил ей уехать первой, если это не слишком нарушит ее планы, чтобы создать впечатление, словно это она расторгла помолвку.

Поскольку была уже середина сентября и многие собирались вернуться в Лондон, Аманда согласилась, что это разумная мысль. Легко поцеловав его в щеку, она пообещала объявить, что собирается уехать в конце недели. Несколько пристыженный, он вернул ей поцелуй, сказав, что до ее отъезда будет ухаживать за нею еще усерднее, а когда она уедет, запрется у себя дома, словно эта потеря разбила ему сердце. Через минуту они уже увидели смешную сторону комедии, которую собирались разыграть, и дружно расхохотались.

Так Роджер выпутался из затеянной им самим истории куда легче, чем заслуживал. Он был по-настоящему огорчен, когда, состроив самую унылую физиономию, провожал взглядом ее карету, удаляющуюся по направлению к Лондону. С отъездом Аманды он снова остался в одиночестве и вновь впал в мрачное настроение, которое передалось и его матери, разочарованной в своих надеждах. Ему не приходилось притворяться, ведь теперь, оставшись без общества, он снова ушел в себя и, лишившись Аманды, еще горше чувствовал несравненно более значительную для себя потерю Изабеллы.

Посему леди Мэри отнюдь не была удивлена, когда через три дня после отъезда Аманды Роджер объявил о своем скором возвращении во Францию. В следующую среду он вышел в море на борту брига, идущего из Лимингтона с грузом соли, и в четверг вечером, двадцать четвертого сентября, сошел на берег в Гавре.