В июне 1789 года за десять тысяч миль от Флоренции произошло событие, отзвуки которого донеслись до всех уголков Европы и которое в конечном счете определило судьбу Изабеллы и Роджера.

На другом краю света, в далеких тихоокеанских водах, между испанскими и английскими моряками завязалась стычка местного значения, которая впоследствии начала угрожать перерасти в мировую войну. Уже много лет из портов Южной Америки испанцы посылали свои исследовательские экспедиции на север вдоль Тихоокеанского побережья. Мексика уже была одной из их старейших колоний, и они предъявляли свои права также на все западное побережье, вплоть до Аляски. Не так давно один испанский капитан, по имени Перес, открыл в 1774 году залив Нутка на острове Ванкувер. Но четыре года спустя этот остров посетил великий английский путешественник, капитан Кук, надолго задержавшийся здесь; и, поскольку испанцы, по-видимому вполне довольные своими богатыми владениями в Чили, Мексике и Перу, как будто не собирались развивать этот свой отдаленный северный форпост, в Уайтхолле решили, что Британия может отныне считать его своим.

В течение следующих семи лет корабли обеих наций были так сильно заняты в войнах, что Тихоокеанский берег Северной Америки почти никем не посещался. Но начиная с 1785 года в залив Нутка стали заходить многочисленные английские суда, закупавшие у индейцев меха. Затем, в 1788 году, жадная на территории, Екатерина Вторая раздвинула границы России на восток за Берингов пролив, на Аляску. Тут испанцы забеспокоились и решили, что нужно действовать. На следующее лето Флорес, вице-король Мексики, отправил на север капитанов Мартинеса и Харо с военными кораблями «Принцесса» и «Сан-Карлос», чтобы они заняли Нутку, пока какая-нибудь другая держава не основала там свою базу. Прибыв на место, они нашли в заливе два английских торговых судна: «Ифигения» и «Аргонавт». Испанцы захватили эти суда, взяли в плен английских моряков и отправили их в Мексику.

В Европе об этом стало известно лишь много месяцев спустя, но, если бы дело приняло чуть-чуть другой оборот, это событие могло бы изменить течение истории. Король и королева Франции избежали бы казни, революция не закончилась бы чудовищным террором, Наполеон Бонапарт не возвысился бы, погубив миллионы жизней, а судьба двух незаметных пешек в этой огромной игре – Роджера и Изабеллы – могла бы оказаться совсем не такой, какая выпала им в действительности.

Но в те дни, в середине июня, ни он, ни она даже не догадывались, что им еще суждено встретиться. Несчастная, но смирившаяся, ехала она на юг, в Неаполь, в своей карете; а он, снедаемый отчаянием и жгучей злобой, мчался, словно все демоны ада гнались за ним, на северо-запад, через Альпы, назад во Францию.

Узнав о ее отъезде, он ничего не мог сделать. Ничего. В минуты просветления он сознавал, какой необычайной удачей было то, что его не вернули во Флоренцию и не бросили в тюрьму. Поэтому, решив вернуться во Францию кратчайшим путем, он позволил сопроводить себя до границы Тосканы, а потом погнал коня, стараясь довести себя до физического истощения, чтобы как-то заглушить ноющую боль сердца.

При других обстоятельствах он задержался бы среди сокровищ искусства, которые можно увидеть в Болонье, Модене, Парме, Пьяченце и Турине, и насладился бы видом заснеженных горных вершин на фоне синего неба по дороге к перевалу Мон-Сени. Но сейчас он все дни проводил в седле, с перерывами только на еду и сон; он ничего не видел и не чувствовал; он знал, что навсегда потерял любовь всей своей жизни. Шестнадцатого июля он приехал в Париж, полумертвый от усталости, но все еще терзаемый тоской и горем, настолько сильным, что ему казалось – ничто и никогда уже не будет интересовать его по-настоящему.

На следующее утро Роджер долго оставался в постели, хотя проснулся рано. Наконец, он почувствовал, что не может вечно так лежать и что рано или поздно придется сделать над собой усилие и постараться взять себя в руки.

Он вернулся во Францию с неосознанной надеждой хоть немного приглушить боль души, снова принявшись за исполнение первоначальной миссии, и теперь понимал, что нужно либо вернуться в Англию и отказаться от прошлых занятий, либо снова приступить к работе со всем рвением, какое будет ему под силу. В первом случае он знал, за его отставкой последует краткий период дикого разгула в Лондоне, затем долгое сидение без гроша, в мрачных раздумьях дома, в Лимингтоне. Более того, это будет, видимо, конец его карьеры, которая, невзирая на встречающиеся время от времени опасности, давала ему все то, что он привык ценить в жизни. С другой стороны, хотя второй открытый ему путь в настоящую минуту казался скучным, утомительным и совершенно неинтересным, но, приняв его, Роджер, по крайней мере, не будет выглядеть дураком. Итак, будучи в основе своей весьма разумным молодым человеком, он предпочел не выглядеть дураком.

Когда Роджер жил в Париже в качестве секретаря господина де Рошамбо, он часто обедал в гостинице «Путеводная звезда» на улице Арбр-Сек и был хорошо знаком с хозяином и его женой, четой из нормандского города Кабура, по имени Бланшар. Поэтому, приехав в апреле во Францию, он остановился у них, зная, что они будут рады его возвращению. И вот, одевшись, Роджер спустился вниз и пригласил хозяина, своего старого друга, выпить с ним глоточек вина.

Месье Бланшар был блондин с голубыми глазами, честный по-своему, умный и работящий. У него хватало соображения, чтобы понимать, что во времена яростно противоречащих друг другу взглядов трактирщику выгоднее не высказывать своего мнения, а давать высказаться своим постояльцам, поддакивая при этом. Поскольку его гостиница была одной из самых посещаемых в центре Парижа, от него мало что ускользало из происходящего в городе, и Роджер, зная намеренное, подчеркнутое беспристрастие нормандца, был уверен, что в разговоре с ним быстрее всего узнает последние новости.

Славная матушка Бланшар, чьи щеки походили на два румяных яблочка, добрая душа, уже отметила с материнской заботой, каким изможденным выглядит Роджер, и предположила, что на юге Франции он заразился летней лихорадкой, а выздоровление проходит очень долго. Таким образом, ему не понадобилось объяснять перемену к худшему в своей внешности. Без дальнейших предисловий он заявил, что не был в Париже семь недель, почти ничего не знает о последних событиях, кроме того, что Генеральные штаты собрались в начале мая, и ему не терпится услышать более свежие новости.

Хозяин пожал плечами:

– Право же, господин шевалье, рассказывать-то почти нечего. Штаты пока что только разочаровали нас. Заседания проходят регулярно, ничего не скажешь, но они еще даже не начали обсуждать хвори государства, не говоря уж о лекарствах. Третье сословие занимается только тем, что уговаривает остальные два объединиться с ним, но дворяне дают железный отказ, а духовенство в нерешительности сидит на стене между ними.

– Неужели до сих пор ничего не достигнуто? – спросил Роджер с удивлением.

– Ничего, сударь, хотя на той неделе произошло кое-что многообещающее. Десятого числа аббат Сиейес предложил в последний раз пригласить первые два сословия объединиться с третьим, а если они откажутся, начать проверку верительных грамот третьему сословию отдельно. Не получив ответа, они двенадцатого числа приступили к проверке. После этого девять человек из духовенства примкнули к ним и проверка была завершена. Каким будет следующий шаг – увидим.

– А как восприняли парижане эту бездеятельность?

– Довольно терпеливо, сударь. У нас пока не было больших беспорядков. Но в город начинают проникать подозрительные элементы, и это многих беспокоит. Когда будете ходить по городу, вы наверняка заметите то тут, то там небольшие группы иностранцев, праздно стоящих на перекрестках. Они грубы, неотесаны и говорят только на южном диалекте. Как и для чего они явились сюда и кто дает им деньги – неизвестно, но чуть только где слышится шум, без них не обходится, хотя наши дела их совсем не касаются.

– И больше никаких новостей?

– Пока никаких; вот разве что смерть дофина четвертого числа этого месяца, но об этом вы, разумеется, уже слышали.

Роджер покачал головой:

– Нет, не слышал. Я же говорил вчера вечером вашей жене и вам, что был болен несколько недель, а по дороге с юга еще слишком плохо себя чувствовал, чтобы заводить беседу с незнакомцами. Но от чего умер молодой принц?

– Доктора не смогли определить его болезнь, сударь, хотя она продолжалась пятнадцать месяцев. Говорят, у бедного мальчика выпали все волосы и все тело было покрыто нарывами. Говорят еще, когда его тело забальзамировали, оно съежилось до размеров новорожденного младенца. Он очень страдал, но, как я слышал, вел себя необыкновенно мужественно для ребенка и до последней минуты утешал своих убитых горем родителей.

– Должно быть, для королевы его смерть – настоящая трагедия.

– Да, да, – равнодушно кивнул упитанный нормандец. – Может, это случилось ей в наказание, но, хоть она и дурная женщина, как не пожалеть бедняжку, когда она потеряла своего старшего сына.

Помня, что его задача – беспристрастный сбор сведений, Роджер сдержал невольный порыв вступиться за Мадам Марию Антуанетту и тем нарушить объективность источника информации. Он помолчал немного, затем, решив, что больше пока у хозяина ничего не узнаешь, велел подать лошадь, намереваясь съездить в Версаль.

Пока ему седлали коня, Роджер задумался о загадочной смерти дофина. На его взгляд, симптомы: выпадение волос, гнойные нарывы и разрушающиеся кости – подозрительно напоминали наследственный сифилис. Но королева происходила из здоровой семьи, а король, по слухам, целых восемь лет после женитьбы воздерживался от половой жизни из-за небольшого физического недостатка, впоследствии устраненного ножом хирурга. Возможно, мальчик стал безвинной жертвой безнравственного образа жизни своего предшественника, Людовика XV. С другой стороны, не исключено, что кто-то из распутных приятелей старого короля, когда Людовик XVI был еще совсем мальчиком, забавы ради посвятил принца в тайны порока. В таком случае заражение ужасной болезнью в столь юном возрасте вполне могло объяснить его страх перед женщинами и упорное воздержание даже после свадьбы.

В Версале Роджер узнал, к своему большому неудовольствию, что королевская резиденция пуста. В прошлое воскресенье, после похорон дофина, король и королева в сопровождении очень немногих слуг удалились подальше от общества, в свой маленький замок, расположенный поблизости, в Марли. И все же из-за заседаний Генеральных штатов Версаль был переполнен народом, и первый же встретившийся Роджеру знакомый был не кто иной, как учтивый и утонченный господин де Перигор.

Элегантный, хотя и недостойный епископ, прихрамывая, пошел ему навстречу и поздравил с возвращением, затем выразил свое огорчение по поводу его измученного вида.

Снова Роджер объяснил свои исхудалые щеки и ввалившиеся глаза последствиями затяжной лихорадки, прибавив, что больше никогда в жизни у него не возникнет желания подвергать себя опасностям коварного средиземноморского климата. Они немного поговорили о Канне, где Роджер якобы провел почти все время своего изгнания, из-за того, что это излюбленное место отдыха англичан, после чего он заметил:

– Как я слышал, вы не очень-то продвинулись со своей революцией.

– Напротив, – благодушно отвечал епископ. – Три дня назад революция стала свершившимся фактом.

Роджер поднял бровь:

– Видно, народу так наскучила политика, что он принял свою победу без особого волнения?

– О нет, просто до нынешнего утра лишь очень немногие, даже среди самих депутатов, полностью понимали все значение исторического шага, предпринятого третьим сословием.

– Прошу вас, объясните эту загадку.

– В пятницу, двенадцатого, когда все попытки третьего сословия уговорить остальные два сословия объединиться с ним потерпели неудачу, было решено провести проверку верительных грамот самостоятельно. Четырнадцатого проверка завершилась. После этого нельзя было ни стоять на месте, ни вернуться назад, так что волей-неволей третьему сословию пришлось сделать следующий шаг и признать себя законно избранным парламентом, обладающим законодательной силой от лица всей нации. Если подобный шаг, предпринятый без согласия короля, духовенства или аристократии, не означает революцию, то что же он означает, скажите на милость?

– Вы правы. Но что же такое случилось сегодня утром, что заставило весь народ разом осознать значение этого эпохального события?

– В течение трех дней депутаты от третьего сословия обсуждали свой следующий шаг. Они заседали всю прошлую ночь почти до рассвета. После нескольких часов сна собрались снова и официально огласили принятые ими решения. Они присвоили себе название Национального собрания, пообещали безотлагательно провести расследование причин нехватки хлеба, от имени нации подтвердили обязательство по выплате национального долга и на закуску лишили короля власти вводить новые налоги. Они постановили, что, хотя все существующие налоги незаконны, поскольку не были одобрены народом, их следует выплачивать по-прежнему, вплоть до последнего дня работы Национального собрания. После этого никто не должен будет платить налоги, не утвержденные Национальным собранием.

– Чтоб мне пропасть! – воскликнул Роджер. – Это действительно революция. Если теперь король попытается разогнать их силой, он останется без гроша. Кто же были инициаторы столь вызывающего решения?

– Новое название предложил Легран из Берри; многие детали проекта принадлежат Сиейесу; Тарже и Ле Шапелье предложили решительные меры; но движущая сила, что стоит за ними всеми, – это Мирабо. Я полагаю, он верен короне, но твердо решил унизить собственное сословие.

– Мне бы очень хотелось познакомиться с ним.

– Вы с ним познакомитесь. Приходите как-нибудь поужинать ко мне в Пасси. А сейчас я не могу больше задерживаться, я иду на заседание своей палаты. Двенадцатого трое кюре из Пуату перешли к третьему сословию, а на следующий день за ними последовали еще шесть священников. Несомненно, будут и другие, так что я с большим интересом наблюдаю за событиями.

Роджер охотно принял приглашение и, попрощавшись с циничным церковником, еще часа два непринужденно беседовал со многими людьми. Затем он вернулся в Париж, отправил лошадь в конюшню и пошел пешком в Пале-Руайяль.

Этот дворец построил министр-миллионер кардинал Мазарини, когда Людовик XIV был еще ребенком, – огромное здание, внутри которого был громадный четырехугольный внутренный двор, где росли раскидистые каштаны. Герцог Орлеанский и его семья занимали только главный корпус и верхние этажи вдоль трех других сторон четырехугольника. Нижние же этажи занимала сводчатая галерея, отведенная под лавки и кофейни. Лужайка под деревьями в те дни представляла собой то же самое, чем стал позднее уголок Гайд-парка за Мраморной аркой, – местом, где мог высказаться любой чудак или уличный оратор, считавший, что нашел чудодейственное средство против бед общества. За последние несколько месяцев заботами герцога Орлеанского это место стало рассадником всяческой смуты, и здесь с утра до ночи можно было видеть агитаторов, открыто подстрекавших толпу на противодействие правительственным указам.

Роджер зашел промочить горло в кафе де Фуа, затем неторопливым шагом приблизился к самой большой группе бездельников, слушавших привлекательного человека лет тридцати. Волосы у него развевались, и хотя он страдал дефектом речи, но доносил свои идеи до слушателей с большой энергией. Спросив о нем одного из стоявших поблизости, Роджер выяснил, что это юрист из Пикардии, по имени Камиль Демулен, приверженец самых радикальных взглядов и один из любимейших ораторов толпы.

Послушав некоторое время его обличительные речи, Роджер сорвал с одного из каштанов десять листков и небольшой прутик, положил их в конверт, принесенный им с собой специально для этой цели, и отправился к месье Оберу. Затем Роджер вернулся в гостиницу и весь вечер посвятил составлению отчета для мистера Питта о политическом положении в Тоскане и о личных качествах тосканского правителя.

В десять часов следующего утра он встретился с мистером Дэниелом Хейлсом в маленьком кафе за углом Пале-Руайяля, на улице Ришелье. Передав ему отчет, Роджер в двух словах рассказал о путешествии в Италию, совершенно не упоминая своего романа с Изабеллой, затем спросил дипломата, какого тот мнения о сложившейся ситуации.

– На этой неделе, – отвечал мистер Хейлс, приняв довольно важный и глубокомысленный вид, – мы станем свидетелями кризиса во Франции, и к этому дело шло с тех самых пор, как Людовик Шестнадцатый отправил в отставку Тюрго в семьдесят шестом. Если бы у короля хватило мужества оставить на посту этого мудрого министра, ряд последовательных либеральных реформ, начатых прежде, чем их станут требовать, возможно, способствовал бы возрождению нации и укреплению монархии. Но тринадцать лет колебаний и бесплодных заявлений о готовящихся реформах привели монархию на грань полного краха. Если король примет декларацию самозваного Национального собрания, он тем самым вручит им корону. Но может быть, он этого не сделает. В настоящее время войска со всех концов страны стягиваются к окрестностям Парижа. Имея в своем распоряжении достаточные силы, его величество, возможно, решится встретить гнев народный лицом к лицу и вышвырнет вон «своих верных подданных».

– Одно можно сказать наверняка, – заметил Роджер. – Он не сделает ничего, на что его не подвигнет какая-нибудь более сильная личность.

Мистер Хейлс кивнул:

– Да, сейчас, без сомнения, он мечется, словно челнок, между господами Неккером, Монмореном и Сен-При, с одной стороны, и королевой, графом д’Артуа, Барантеном и д’Эспременилем – с другой.

– Я думал, последний – член парижского парламента, который два года назад возглавил яростную оппозицию королю.

– Да, это он, но времена меняются. Парламент теперь понял, что, ослабив королевскую власть, он ослабил и свою собственную. С тех пор как пришлось созвать Генеральные штаты, парижский парламент практически стал анахронизмом. Хоть и поздно, он старается теперь вернуть себе престиж, цепляясь за камзол суверена. Д’Эспремениль – один из немногих дворян мантии, обеспечивших себе место во втором сословии, и он стал пылким сторонником монархии.

Мистер Хейлс наклонился вперед и продолжал, понизив голос:

– У меня много дел, поэтому я вынужден вас покинуть. Но вот нечто только для ваших ушей, это пока держат в строжайшей тайне. Мне стало известно из очень надежного источника, что в следующий понедельник, двадцать второго числа, король намерен провести Королевское заседание. На этом заседании он лично обратится с речью ко всем трем сословиям. Его загнали в угол, и он не может больше колебаться. Его выступление определит судьбу Франции.

Двадцать второго июня Королевское заседание не состоялось, его перенесли на двадцать третье; но приготовления к нему повлекли за собой событие первостепенной важности. Двор не только надежно сохранил тайну, но и совершил глупейшую ошибку – о намерениях короля не сообщили даже господину Байи, всеми уважаемому ученому, которого Национальное собрание избрало своим президентом.

Вследствие этого утром в субботу, двадцатого, представители третьего сословия, придя, как обычно, на заседание, оказались перед запертыми дверьми. Это было сделано лишь для того, чтобы рабочие могли установить в зале подножие для трона, необходимое для выступления короля; но депутаты, естественно, решили, что им пытаются помешать проводить заседания.

Посему они разъяренной толпой перешли в дворцовый дворик для тенниса и там в присутствии многочисленных зрителей дали волю своему негодованию. Мунье предложил всем дать клятву не расходиться до тех пор, пока не будет установлено конституционное правительство, и такая клятва была бурно поддержана при одном-единственном несогласном депутате.

В понедельник положение осложнилось еще больше, потому что граф д’Артуа занял дворик, чтобы сыграть в мяч, но представители Национального собрания перешли в церковь Святого Людовика, и заседание прошло с триумфом. Уже девятнадцатого июня духовенство под впечатлением событий последних дней вышло из состояния нерешительности и проголосовало за совместную проверку верительных грамот 149 голосами против 115. Теперь же большая часть первого сословия, возглавляемая архиепископами Вьенским и Бордосским, присоединилась к третьему сословию в его временном помещении, вместе с двумя примкнувшими к ним дворянами.

Тем временем планы Роджера пошли вкривь и вкось из-за смерти дофина. Если бы все шло как обычно, Роджер постарался бы как можно скорее встретиться с королевой, доложить, что ее письмо доставлено по назначению, и попросить дозволения остаться в ее распоряжении, дабы разведать намерения двора. Но он не решался беспокоить ее в Марли по такому поводу и в весьма унылом настроении остался в Париже. Чтобы немного рассеяться, он занялся возобновлением своих знакомств с самыми разными людьми.

Но в воскресенье вечером Роджер узнал, что двор возвратился в Версаль, и в понедельник утром он уже снова мчался туда. Не без труда ему удалось отыскать де Водрея. Его бывший тюремщик приветствовал Роджера, как старого приятеля, но посоветовал пока не пытаться встретиться с королевой. Он сказал, что их величествам не удалось остаться в Марли наедине со своим горем; напротив, им чуть ли не ежечасно докучали всевозможными советами, как одолеть кризис, и они все еще были заняты этим. Там к ним присоединился Королевский совет, да еще и оба брата короля, и между ними происходили ужаснейшие ссоры.

Господин Неккер приготовил для короля речь, которой яростно воспротивился господин Барантен, хранитель печатей, говоря, что она означает полную капитуляцию перед третьим сословием. Неккер удалился в большой обиде, а сочиненную им речь переработали так, что ее невозможно было узнать. Но никто не мог сказать наверняка, что же в действительности скажет на Королевском заседании переменчивый монарх.

Роджер сказал, что ему бы очень хотелось присутствовать на этом заседании, и де Водрей любезно презентовал ему пропуск на трибуну, отведенную для знатных иностранцев.

Таким образом, на следующий день Роджер встал затемно и рано утром прибыл в Версаль, чтобы занять место в зале Меню-Плезир. Шел сильный дождь, и Роджер обнаружил, что, хотя просторный зал был уже на четверть заполнен священнослужителями и дворянами, которые беседовали, разбившись на небольшие группы, третье сословие заставили дожидаться под открытым небом, пока первые два займут свои места. Поскольку зал был так велик, что мог вместить до двух тысяч человек, подобная беспричинная, вопиющая грубость представлялась совершенно непростительной.

Роджер, будучи англичанином, высоко ценил преимущества политической системы, принятой в его родной стране, где власть была разделена между королем, палатой лордов и палатой общин, так что ни одна из сторон не могла установить свою диктатуру. Он сочувствовал стараниям Французского двора и аристократии сохранить за собой власть, которая позволила бы пресечь всякую попытку представителей масс подорвать существующий порядок. Но они делали это так неуклюже, что Роджера охватывало раздраженное недоумение. Оставив депутатов, хотя бы и крестьянских, мокнуть под дождем, они только выказали свою глупость и полное безразличие ко всему, что выходило за рамки их собственных интересов.

В конце концов третье сословие впустили внутрь, и в назначенное время прибыл король с сопровождающими. Теперь Роджер мог сколько угодно разглядывать множество лиц, скрывавших мысли и планы, которым суждено было определить будущее Франции. Многие из старших прелатов на вид казались жирными, тупыми и самодовольными. Дворяне держали себя высокомерно, но в большинстве своем выглядели узколобыми и не особенно умными. Среди третьего сословия, в общем, чаще встречались умные лица, глаза смотрели более зорко, и чаще можно было увидеть хорошо очерченный, высокий лоб. Роджер решил, что именно здесь сосредоточены четыре пятых всего интеллекта, таланта и инициативности этого собрания.

При появлении короля многие дворяне и священники приветствовали его возгласами: «Да здравствует король!» – но третье сословие хранило враждебное молчание. Молодой дипломат из Баварии, сидевший рядом с Роджером, заметил, что атмосфера сегодня совсем не та, что была пятого мая на открытии Генеральных штатов. Насколько тогда все были полны надежды и энтузиазма, настолько теперь не хватало не только доброжелательности, но и пышного великолепия первого заседания.

Восседая на троне, король объявил свою волю. Упреки третьему сословию за то, что они присвоили себе власть без его соизволения, прозвучали вяло и неубедительно. Когда же два секретаря зачитали решения, принятые от его имени, стало еще очевиднее, что королю не по себе. Большинство этих решений шли вразрез с его настроениями и, очевидно, принадлежали наиболее реакционным членам совета.

В зачитанном заявлении говорилось, что основой конституции должно стать разделение трех сословий, но что они могут проводить совместные заседания, когда сочтут нужным. Было обещано пересмотреть налоги, но все феодальные права и привилегии сохранялись без изменений. Во всех провинциях предлагалось создать свои штаты, но ничего не говорилось о том, что Генеральные штаты соберутся вновь после того, как нынешние будут распущены. Создание Национального собрания и решения, принятые им на прошлой неделе, были объявлены незаконными и потому провозглашалась их отмена.

Наконец, король еще раз взял слово и предложил трем сословиям пока что разойтись, а на следующий день продолжить заседания по отдельности.

Когда монарх удалился, большинство дворян и духовенства последовали за ним, но третье сословие не двинулось с места. Маркиз де Брезе, главный церемониймейстер, вышел вперед и громко обратился к оставшимся:

– Господа, вы слышали приказ его величества.

Все взоры обратились на графа Мирабо. Великий поборник свободы вскочил на ноги и крикнул:

– Если вам приказано выгнать нас, попросите применить силу, потому что сделать это можно только штыками.

Сказано смело. Ведь город был переполнен войсками, и даже в зале и в прилегающих к нему коридорах был размещен отряд гвардейцев. Но Мирабо выразил чувства всех своих коллег, и его слова были встречены громом рукоплесканий.

Де Брезе отказался принять этот ответ от частного лица, и тогда Байи, как президент в своем сословии, твердо заявил, что не в его власти распустить собрание, пока оно не обсудит речь его величества.

Когда де Брезе удалился, поднялся гневный шум. Наконец аббат Сиейес добился, чтобы его выслушали. По своему обыкновению, он высказался кратко и по существу, напомнив депутатам, что сегодня они не стали чем-то меньшим, чем были вчера. После него выступил Камю, предложив вынести резолюцию, что собрание не отступится от принятых ранее указов. Резолюцию приняли единогласно. Затем на трибуну поднялся Мирабо и предложил, чтобы «наше собрание немедленно провозгласило неприкосновенность каждого из депутатов и объявило любого, кто применит к ним насилие, изменником и преступником».

У депутатов были все основания принять такое предложение, поскольку многие из высказывавшихся наиболее откровенно начали опасаться, как бы их не арестовали под предлогом неповиновения приказу короля. Решение было принято подавляющим большинством голосов. Присвоив себе, таким образом, новое право суверенного органа власти – право неприкосновенности своих членов, собрание закончило работу на сегодня.

Роджер провел в Версале еще около часа, беседуя со своими знакомыми, а затем вернулся в Париж и нашел столицу в состоянии сильнейшего волнения. В этот день король неявно признал конституцию, но он уступил слишком мало и слишком поздно. Теперь не только толпа, но и самые почтенные граждане считали, что он должен дать гораздо больше.

Ходили слухи, что Неккер подал в отставку, и в банках началась паника. На следующий день стало известно, что он действительно подавал в отставку, но король, испуганный растущими волнениями, смирил свою гордыню и умолил швейцарца остаться на посту, хотя бы на какое-то время.

Двадцать пятого июня Роджер снова отправился в Версаль и обнаружил там такое же волнение, как и в Париже. В то утро под бурные аплодисменты жителей герцог Орлеанский с сорока семью дворянами присоединился к Национальному собранию, куда каждый час прибывали небольшие группы духовенства, до тех пор державшегося в стороне. Упорнее всего противился объединению архиепископ Парижский. Прошлой зимой он чуть не разорился, покупая на свои деньги продукты для голодающих, но, несмотря на это, на него напала шайка негодяев, грозивших ему смертью, если он не присоединится к собранию. На улицах королевского города то гремело «Ура!», то раздавались злобные выкрики.

Позже Роджер отыскал де Водрея, который согласился рассказать королеве о его возвращении и просил Роджера подождать в Зеркальной галерее, откуда его легко можно было вызвать, если королева пожелает принять его.

В длинной галерее толпились придворные кавалеры и дамы, и Роджера поразило царившее здесь спокойствие по сравнению с бушевавшими снаружи страстями. Безупречно одетые, они изысканно любезно раскланивались при встрече друг с другом, предлагали друг другу понюшку из раззолоченной табакерки, разговаривали о последних скандальных сплетнях, об охоте, о книгах, об опере – о чем угодно, только не о политическом перевороте, поставившем под угрозу их привилегии и доходы. Роджер не знал, восхищаться ли ему их благовоспитанным хладнокровием, – возможно притворным, чтобы не тревожить дам, – или счесть их компанией безнадежных болванов.

Через час прозвучал призыв к тишине, церемониймейстеры громко стукнули по паркету своими жезлами, и все, находившиеся в галерее, выстроились в две длинные шеренги, лицом друг к другу. Когда вошли король и королева, женщины присели чуть ли не до самого пола в глубоком реверансе, а мужчины, стоявшие несколько позади, низко поклонились. Царственная чета медленно двинулась по проходу, то кивая кому-то, то улыбаясь, время от времени король и королева останавливались, чтобы сказать кому-нибудь несколько слов.

Роджер никогда еще не видел короля так близко; король произвел на него большое впечатление. Людовику XVI было в то время почти тридцать пять лет, но из-за своей полноты он казался значительно старше. Он был и так плотного сложения, сейчас же сильно растолстел, и лицом и фигурой, из-за многолетнего переедания. У него был мясистый нос и полные губы, характерные для семейства Бурбонов, скошенный двойной подбородок и голубые глаза навыкате. Даже походка его была неуклюжа, он был начисто лишен того королевского достоинства, с которым и глупец может хотя бы выглядеть величественно.

К большому огорчению Роджера, королева, по-видимому, не узнала его. Дойдя до конца живой аллеи, королевская чета вышла через двери в дальнем конце галереи, и Роджер решил, что дожидался напрасно. Но вскоре за ним пришел де Водрей и повел его в малые апартаменты: уединенный ряд комнаток с низкими потолками, примыкающих к огромной парадной спальне королевы. Ее прислужница, мадам Кампан, отвела Роджера в маленький будуар, где сидела Мадам Мария Антуанетта, проглядывая какие-то бумаги.

Роджеру королева показалась усталой и больной, но она поздоровалась с ним так же приветливо, как обычно, и, очевидно, старалась проявить интерес к путешествию, которое он проделал ради нее. Когда он коротко рассказал о своих странствиях, она выразила свое огорчение по поводу его раны, спросила о своем брате, а затем сказала:

– Вы застали нас в печальном положении, мистер Брук, но это не причина, чтобы забыть наградить вас за оказанную услугу.

– Если вашему величеству будет угодно, – тут же ответил он, – у меня есть две просьбы: одна – за себя, а вторая – за другого.

Королева сделала ему знак продолжать.

– В первый раз я приехал во Францию на судне английских контрабандистов. Около Гавра его потопил французский военный корабль, а всю команду взяли в плен. Капитана звали Дэн Иззард; полагаю, его и его людей отправили на галеры. Возможно, они давно умерли или бежали, но Дэн был славный малый, и если ваше величество…

Королева остановила его взмахом руки.

– По милости Божьей, королева Франции пока еще может хотя бы совершить акт милосердия по просьбе друга. Сообщите все подробности господину де Водрею, и, если эти люди все еще у нас, я прикажу освободить их и вернуть на родину. А что вы хотите для себя, сударь?

Роджер поклонился:

– Только одного, Мадам, – вашего позволения остаться при дворе в скромной надежде, что когда-нибудь я еще пригожусь вашему величеству.

Королева улыбнулась довольно слабой улыбкой.

– Я охотно дарую вам такое позволение, но предупреждаю вас, мистер Брук: в наши дни Версальский двор – не то место, где можно сделать карьеру. Мы с трудом сами себя содержим.

Роджер хотел ответить, но тут дверь распахнулась и в комнату ввалился король. Не обращая ни малейшего внимания на Роджера и мадам Кампан, он закричал:

– Что бы вы думали, Мадам! Только что ко мне приходил д’Эспремениль!

Королева вздохнула:

– Вероятно, с новыми советами, – без сомнения, прямо противоположными бесчисленным мнениям, которые нам пришлось выслушать до сих пор.

Король вытащил из кармана большой носовой платок и принялся утирать красное, вспотевшее лицо.

– Но как вы думаете, что он сказал, Мадам? Что он, по-вашему, сказал? Он хочет, чтобы я созвал парижский парламент, в преданности которого он теперь уверяет меня, двинул на город войска, окружил Пале-Руайяль, арестовал кузена Орлеанского и его союзников, наскоро подверг их всех суду и повесил на ближайших фонарных столбах! Он говорит, что, если я это сделаю, народ будет так поражен, что не решится восстать против нас. Что после этого я смогу распустить Национальное собрание как превысившее свои полномочия и что, если я объявлю указом все разумные реформы, парламент их утвердит, в стране воцарится мир, а монархия упрочится.

– Это не самый плохой совет из тех, что давали монархам в подобных обстоятельствах, – тихо проговорила королева.

– Но, Мадам! – воскликнул в испуге злосчастный король. – Если я не люблю своего кузена и не доверяю ему, это же не причина, чтобы повесить его. А кроме того, подобное тиранство неизбежно затронет невинных людей. Может даже получиться, что нам придется стрелять в толпу и убить несколько человек. Народ любит меня, и я ни в коем случае не допущу кровопролития. Они не изменники, они просто заблуждаются. Нет! Нет! Если уж должна пролиться кровь, пусть лучше это будет моя кровь. Хоть в этом вы согласны со мной, Мадам?

Королева наклонила голову:

– Сир, вы знаете, что я пойму и приму любые меры, какие вы сочтете нужными. Что же вы ответили господину д’Эспременилю?

– Я… я поблагодарил его за совет, – пробормотал, запинаясь, несчастный, – и сказал, что мы против крайних мер, но что мы подумаем об этом. Видите ли, Мадам, мне не хотелось обижать его, ведь намерения у него хорошие, я уверен. Я очень рад, что вы согласны со мной. Теперь прошу меня извинить, я должен выслушать наставления этого нудного господина Неккера.

Король неуклюже поклонился своей жене и, словно нашкодивший школьник, выбежал из комнаты. Наступило краткое молчание, затем королева обратилась к Роджеру:

– Если бы вы были королем, мистер Брук, что бы вы подумали о совете господина д’Эспремениля?

– Я последовал бы ему, Мадам, той же самой ночью, – ответил Роджер, ни минуты не колеблясь. – Только не поймите меня превратно, ваше величество. Я не особенно сочувствую вашим дворянам, и еще меньше – большинству ваших священников. Оба эти сословия ведут жизнь паразитов. Я уверен, чтобы обеспечить Франции прочное будущее, необходимо использовать ум и энергию третьего сословия. Но нельзя позволять ему узурпировать королевские прерогативы. Если уж дело зашло так далеко, полагаю, его величество вправе принять любые меры, и даже прибегнуть к насилию, чтобы заставить замолчать его высочество герцога Орлеанского и восстановить авторитет монархии.

Королева рассеянно кивнула:

– Не вы один придерживаетесь такого мнения, мистер Брук; но я разделяю чувства его величества. Теперь вы можете уйти. Я буду рада видеть вас при дворе.

Возвращаясь верхом в Париж, Роджер с грустью думал о французской аристократии. Хотя в целом он был о них невысокого мнения, ему бы не хотелось быть сейчас одним из них и не иметь иной опоры, кроме столь жалкого короля. Их виды на будущее представлялись ему весьма плачевными, и это мнение подтвердилось на следующий же день.

Спор по поводу королевского выступления выиграл Барантен, но в следующий раз победа осталась за Неккером. По его настоянию король написал президентам старших сословий, кардиналу де Ларошфуко и герцогу Люксембургскому, с просьбой рекомендовать депутатам своих сословий присоединиться к третьему сословию. Оба ответили отказом, и король послал за ними, чтобы умолять их лично. Но они не уступили, предпочитая скорее навлечь на себя неудовольствие короля и проклятия толпы, раздававшиеся при каждом их появлении, чем пойти на уступку, которая, по их мнению, противоречила интересам государства.

Тогда короля охватила паника, и он прибегнул к некоей стратагеме, сильно смахивающей на подлость. Он приказал своему брату, графу д’Артуа, которого дворяне считали главой своего сопротивления, написать письмо, где говорилось бы, что, если они будут упорствовать, жизни его величества будет угрожать опасность из-за народного гнева. Это письмо зачитали в дворянской палате утром двадцать седьмого июня. Доблестный маркиз де Сен-Симон немедленно вскочил на ноги с возгласом:

– В таком случае идем к нему и заслоним его своими телами!

Но большинство решило, что не следует провоцировать вооруженное столкновение. Таким образом, в результате этой хитрости оставшиеся депутаты двух старших сословий, хотя и крайне неохотно, из преданности своему суверену присоединились к Национальному собранию.

Это был постыдный маневр, по мнению Роджера, который в это время находился в Версале и отлично мог судить о происходящем. Он знал, что за всем этим шумом пока не стояло реальной силы, а у двора еще была возможность подавить всякие мало-мальски серьезные волнения.

Уже целую неделю банды хулиганов шатались по улицам, нарушали порядок и осыпали угрозами каждого, в ком им случалось заподозрить противника их кумира, господина Неккера. В окрестностях парка начались столкновения крестьян с лесниками; трое браконьеров были зверски зарублены, один из них – всего лишь несколько дней назад, а окрестные крестьяне, не скрываясь, стреляли дичь в королевских лесах. Повсюду царило невероятное волнение, и за прошедшие четыре месяца в окрестностях Версаля произошло не менее трехсот вооруженных столкновений.

Даже на французскую королевскую гвардию больше нельзя было полагаться, поскольку агенты герцога Орлеанского использовали для разжигания смуты не только мужчин, но и женщин, даже огромное количество парижских проституток было задействовано для подстрекательства войск к мятежу. И в столице, и в Версале средь бела дня стало привычным зрелище группы пьяных солдат под руку с девками, выкрикивающих непристойности о королеве, явно почерпнутые в садах Пале-Руайяля. Более того, как стало известно, в полку организовали тайное общество, члены которого клялись не выполнять ничьих распоряжений, кроме приказов Национального собрания.

Но, несмотря на все это, пока ни один голос не прозвучал против короля, не говоря уже о действиях. С каждой новой уступкой он хоть ненадолго завоевывал популярность в народе и даже когда стоял на своем, к нему проявляли не меньшее почтение. В нескольких часах ходьбы от столицы он держал сорок тысяч войска. Среди швейцарских гвардейцев короля соблюдалась великолепная дисциплина, а поблизости у него имелось еще несколько швейцарских и немецких полков, давно составлявших часть французской армии. Они не говорили по-французски и потому толком не понимали, что происходит вокруг, и были абсолютно надежны, так как их невозможно было переманить на другую сторону. Так что королю нечего было бояться, и, видимо, он это понимал, поскольку при всяком его появлении даже самый разношерстный сброд приветствовал его криками: «Да здравствует король!»

Таким образом, он предал своих дворян, отняв у них последнюю возможность повлиять на экстремистов из третьего сословия, единственно ради того, чтобы избежать дальнейших препирательств с министром, которого он не любил и которому не доверял, но тем не менее не решался отправить в отставку.

Скоро были получены и другие свидетельства его ужасающей слабохарактерности. Герцог де Шатле, полковник французской гвардии, весьма встревоженный открытыми выражениями недовольства в своем полку, арестовал пятнадцать зачинщиков и отправил их в тюрьму аббатства. Одному из арестованных удалось переправить письмо в Пале-Руайяль. По оглашении этого письма поднялся страшный шум, толпа двинулась к тюрьме, сломала тюремные ворота, освободила нарушителей спокойствия и с торжеством вынесла их на руках.

Со времени выборов в Париже набрали огромную силу революционные клубы, которые использовали в качестве своего глашатая группу выборщиков, разместивших свою штаб-квартиру в ратуше. Вместо того чтобы, избрав депутатов в третье сословие, прекратить работу и разъехаться по домам, выборщики продолжали заседать, образовав неофициальный, но очень мощный комитет, ежедневно обрушивавший на своих представителей в Национальном собрании непрекращающийся поток приказов и требований. Теперь выборщики потребовали, чтобы собрание использовало свое влияние на короля и добилось у него помилования для взбунтовавшихся гвардейцев. У собрания, которое само уже было напугано буйством толпы, послушной выборщикам, достало ума выполнить это требование, и злосчастный король уступил их настояниям, одним махом уничтожив всякий авторитет офицеров собственного гвардейского полка.

Роджер теперь каждый день ездил в Версаль. Если бы мог, он и совсем переселился бы туда, но с самого начала заседаний Генеральных штатов город был переполнен, здесь не нашлось бы ни одного свободного чердака. Поэтому Роджеру часто приходилось возвращаться в Париж уже под утро.

Недолгое пребывание под арестом в Фонтенбло сослужило ему хорошую службу. Придворные при встрече в Версале предлагали ему свою дружбу, представляли его своим родным и приглашали на вечера. Хотя время было неспокойное, во дворце жизнь шла своим чередом, только публичные развлечения временно прекратились в связи с трауром по дофину. Дважды герцогиня де Полиньяк приглашала Роджера на свои музыкальные вечера, и оба раза королева милостиво говорила с ним. Теперь он встречал ее по нескольку раз на дню, хотя не всегда мог разговаривать с нею. Благодаря своим приятным манерам Роджер скоро прочно занял место в числе пятидесяти или шестидесяти человек, кого она считала своими личными друзьями.

Вследствие этого он теперь всегда был в курсе последних событий и скоро понял, что партия двора пока еще отнюдь не готова покориться Национальному собранию. Главнокомандующим армией был назначен маршал де Брольи, неустрашимый ветеран Семилетней войны. Он был готов действовать всерьез, если бы парижские толпы подняли оружие против короля. Де Безанваль, старинный друг королевы, был избран командующим войсками в столице. Под началом у этих двоих оказалось пятьдесят тысяч человек, размещенных в Париже и его окрестностях.

При дворе постепенно распространилось мнение, что, если только король по своей природной робости не уступит одно за другим все права, еще оставшиеся у короны, скоро неизбежно разразится гражданская война. Многие считали также, что, хотя за себя слабовольный король, возможно, не в состоянии бороться, он все же соберется с силами, если вспомнит, что власть принадлежит не ему одному, что его долг – передать власть своим детям и будущим, еще не рожденным потомкам.

Посему де Брольи и его подчиненные вели весьма активные приготовления на случай всевозможных чрезвычайных обстоятельств. Дворец и его окрестности превратились в вооруженный лагерь. Для прикрытия мостов через Сену воздвигали батареи, и тысячи людей были заняты на земляных работах по склонам Монмартра, откуда их пушки могли бы бить по восставшему Парижу.

Роджер сообщал мистеру Хейлсу все подробности, какие узнавал сам, но основные факты были общеизвестны. Нечего удивляться, что эти военные меры встревожили Национальное собрание, принявшее их на свой счет. По инициативе Мирабо собрание проголосовало за обращение к королю с просьбой удалить войска.

Десятого июля монарх ответил, что войска собраны единственно для предотвращения дальнейших беспорядков и что, если собрание опасается за свою безопасность, оно может переехать в Нуайон или Суасон. После этого вечером одиннадцатого числа король наконец собрался с духом и отправил Неккера в отставку.

Когда на следующий день эта новость достигла Пале-Руайяля, началось настоящее светопреставление. Масла в огонь подлило известие о том, что Монморен, Сен-При и другие министры, поддерживавшие Неккера, отправлены в отставку вместе с ним и что первым министром назначен вместо него барон де Бретей, близкий друг королевы.

Камиль Демулен, вскочив на стол с добрым десятком пистолетов в руках, призвал толпу к восстанию. Смуглокожие южане герцога Орлеанского и несколько дезертиров присоединились к толпе, которая волной прокатилась по улицам, вломилась в ратушу и захватила все имевшееся там оружие. Весь остаток дня и большую часть ночи в Париже царила анархия. Разбушевавшиеся толпы врывались в тюрьмы, грабили магазины и жгли ненавистные заставы у въездов в город.

Де Безанваль, уверенный, что поплатился бы собственной головой, если бы приказал своим войскам стрелять в народ без высочайшего соизволения, слал за распоряжениями в Версаль одного курьера за другим. Но король был на охоте, и, даже когда он вернулся, от него ничего невозможно было добиться. Тем временем люди де Безанваля начали брататься с мятежниками и дезертировать целыми десятками. Не видя другого средства остановить непокорных, де Безанваль увел на ночь свои войска за город.

Утром тринадцатого июля Роджер, как обычно, отправился в Версаль. Но, добравшись до окраины города, обнаружил, что дорога перегорожена баррикадой из опрокинутых повозок, награбленной мебели и булыжников, вывороченных из мостовой. Баррикаду охранял вооруженный сброд, никого не пропускавший ни в ту, ни в другую сторону. Всех пытавшихся проехать хватали и отнимали все ценное. Верный конь спас Роджера от такой участи, но при виде его дорогой одежды оборванцы разразились злобными криками, и вслед ему полетел град камней.

Вернувшись в гостиницу, он оделся как можно скромнее и снова вышел на улицу, выяснить, что происходит. Вскоре он узнал, что все выезды из города находятся в руках толпы, которая теперь считает Париж осажденным городом. С некоторой тревогой Роджер прикидывал, когда королевская артиллерия начнет обстрел с высот Монмартра, и проклинал тупость короля, который неделю назад мог покончить со смутой при помощи одного военного отряда, вчера утром обошелся бы батальоном, тогда как теперь для этого нужна была целая армия.

В садах Пале-Руайяля Роджер с изумлением увидел, что все каштаны остались без единого листика. Официант в одном из кафе объяснил ему, что, так как зеленый – цвет герцога Орлеанского, Камиль Демулен накануне сорвал листок и засунул его в петлицу, после чего толпа полезла на деревья, чтобы украсить себя таким же образом, прежде чем ринуться в ратушу.

Сад был почти пуст, поскольку наполнявшие его обычно праздношатающиеся нашли себе теперь другое занятие, и Роджер решил отправиться в ратушу, ставшую новым центром вдохновения для толпы. Оказалось, что ратушу окружает огромная волнующаяся масса народа. Роджер два часа упорно проталкивался сквозь толпу, пока пробился внутрь.

Из услышанных им обрывков разговора можно было понять, что выборщики теперь тоже встревожились, и за себя, и за город. События развивались по обычному для революций пути. Вначале наиболее либеральные дворяне и аристократические слои прежнего парламента выступили против короля; их отмели в сторону более решительные реформаторы из третьего сословия; третье сословие, в свою очередь, в последнее время начало уступать наиболее левым элементам клубов и выборщиков; а теперь уже сами выборщики оказались во власти толпы.

Тем не менее выборщики были в большинстве своем люди состоятельные, и они твердо решили не допустить дальнейшего уничтожения собственности, если только смогут этому помешать. Они самовольно взяли на себя функции парижского муниципалитета, но теперь обратились за помощью к господину де Флесселю, купеческому прево, и другим городским чиновникам. Де Флессель с отвагой, которая впоследствии дорого ему обошлась, отвлек большую часть мятежников, назвав им несколько мест, где они якобы могли найти большое количество оружия, но где на самом деле никакого оружия не было. Тем временем выборщики поспешили привести в исполнение проект, принятый ими за два дня до этого.

Проект состоял в формировании гражданской гвардии, по двести человек на округ, – всего двенадцать тысяч человек. Вначале это было задумано в противовес королевским войскам, чтобы при необходимости оказать вооруженную поддержку Национальному собранию; но теперь задуманное воплотилось в жизнь ради защиты безопасности и сохранения имущества почтенных граждан. К ночи отряды уже патрулировали улицы в богатых кварталах, но в предместьях по-прежнему безраздельно властвовала толпа, а в садах Пале-Руайяля происходила пьяная оргия при свете фейерверков стоимостью в тысячи экю, которые агенты герцога Орлеанского продавали народу за четверть действительной цены.

Проведя часа два в ратуше, Роджер кое-как выбрался наружу и вернулся в гостиницу. Уставший от шума и толкотни, встревоженный новым оборотом событий, да к тому же утративший прежнюю любовь к приключениям, которая могла бы его поддержать, Роджер поужинал в одиночестве, затем поднялся к себе в комнату и попытался читать. Он все еще гадал, когда же начнется обстрел, но король снова весь день охотился, а возвратившись во дворец, объявил, что очень утомлен и не в состоянии заниматься делами. Таким образом, в эту летнюю ночь в Париже раздавались только взрывы петард и римских свечей, которые запускали разгульные головорезы в Пале-Руайяле.

На следующий день Роджер выяснил, что, хотя многие районы города все еще в руках толпы, городским органам правопорядка удалось восстановить порядок в западной части столицы и разрушить баррикады на дорогах из города с этой стороны. Роджер оседлал коня и поскакал в Версаль.

В Версале было неожиданно тихо. К большому удивлению Роджера, жители занимались своими обычными делами, словно за последние два дня ничто не нарушало спокойствия в городе. Люди, с которыми он заговаривал, знали, что были какие-то волнения, но не принимали их всерьез, привыкнув за несколько месяцев к постоянным мелким беспорядкам. Тщетно пытался Роджер втолковать кое-кому из придворных, какая опасность нависла над самой структурой государства. Они только предлагали ему понюшку, благодушно уверяя, что «теперь, без этого надутого болвана Неккера, все пойдет как надо».

Немного позже со стороны Парижа отчетливо послышались звуки канонады. Поступили сведения, что толпа атакует тюрьму Инвалидов и Бастилию в надежде раздобыть новые запасы оружия и боеприпасов. Придворные мрачно улыбались и говорили, что несколько ружейных залпов с башен Бастилии скоро научат народ хорошим манерам.

Под вечер начался обычный королевский выход в Зеркальном зале, как вдруг появился герцог де Лианкур в сапогах со шпорами, весь покрытый дорожной пылью. Растолкав одетых в атлас придворных, он без всяких церемоний обратился к королю:

– Сир! Я должен сообщить вам, что народ разграбил тюрьму Инвалидов и, запасшись там оружием, взял штурмом Бастилию.

– Великий Боже! – воскликнул пораженный король. – Да это бунт!

– Это не бунт, сир, – угрюмо возразил герцог. – Это – революция.

Де Лианкур принадлежал к числу наиболее либерально настроенных дворян, к тому же его подозревали в сочувствии герцогу Орлеанскому; тем большее впечатление произвела нескрываемая тревога в его голосе. Но он почти ничего не мог сообщить, кроме самых общих сведений.

Тотчас вслед за ним явился де Безанваль с более обстоятельным отчетом. Он получил сведения от агентов, которых оставил в городе, уходя оттуда с войсками. Король предложил королеве перейти вместе с министрами в другое помещение, чтобы выслушать новости без посторонних. Они удалились в сопровождении Безанваля, де Бретея, де Брольи и еще нескольких человек, провожаемые неизменными церемонными поклонами и реверансами.

Вскоре просочились некоторые подробности. Толпа, захватив в арсенале тюрьмы Инвалидов несколько пушек, двинулась к Бастилии, намереваясь взять там еще оружия. Комендант крепости, маркиз де Лонэ, ответил отказом на их требования и пригрозил, что его солдаты будут стрелять. Тогда толпа атаковала подступы к тюрьме. Им удалось обрубить цепи, поддерживающие внешний подъемный мост.

В гарнизоне де Лонэ было всего тридцать два швейцарца и восемьдесят отставных солдат, а древние пушки годились только для салютов. Поэтому он согласился принять делегацию для переговоров с условием, что они не будут вести враждебных действий внутри крепости. В ворота прошла группа из сорока человек, и внутренний подъемный мост был опущен. О том, что произошло вслед за этим, рассказывали по-разному. Некоторые говорили, что де Лонэ перебил делегатов, но это было маловероятно, поскольку подобное зверство не могло принести ему никакой пользы. Более правдоподобной казалась другая версия: что один из артиллеристов, разнервничавшись, слишком близко поднес спичку к запалу пушки, нацеленной на делегацию на случай возможного обмана, и нечаянный выстрел убил несколько человек.

Как бы то ни было, толпа, дожидавшаяся снаружи, заподозрив ловушку, направила на ворота все пушки, имевшиеся в их распоряжении, разнесла ворота на части и прорвалась в крепость, сметая все на своем пути. При виде их де Лонэ выхватил у одного из канониров зажженную спичку и бросился к пороховому складу с намерением взорвать крепость, но его схватили его же люди и отдали толпе в обмен на обещание сохранить жизнь и ему, и им.

Дезертиры из французской гвардии, отчаянно сражавшиеся на стороне нападающих, проявили чудеса храбрости, пытаясь защитить де Лонэ и выполнить условия соглашения о сдаче. Но чернь одолела их, приволокла коменданта на Грев-скую площадь, где обычно казнили преступников, и там его умертвили со зверской жестокостью, а затем отрубили голову и с торжеством носили ее, надетую на пику, по садам Пале-Руайяля.

Зарубили и канонира, который стрелял в делегацию, и нескольких его товарищей. Кроме того, в тот же вечер другая толпа призвала к ответу господина де Флесселя, который накануне отправил их искать ветра в поле, вместо обещанного оружия. Его вытащили из ратуши и поволокли на суд в Пале-Руайяль, но по дороге какой-то неизвестный застрелил его. Тогда ему тоже отрубили голову и поместили вместе с головой де Лонэ в том же саду, где и затевались все эти позорные события.

Наслушавшись рассказов об этих жестокостях, Роджер не чувствовал никакой охоты возвращаться на ночь в Париж и с радостью принял приглашение переночевать в апартаментах герцога де Куаньи. На следующее утро пришло известие, что вокруг Парижа снова возвели заставы и что гражданская гвардия никого не пропускает в город. По этому случаю де Куаньи пригласил Роджера оставаться в его временном жилище, сколько он пожелает. Поблагодарив его, Роджер вышел в город купить кое-какие предметы туалета и немного белья.

Вернувшись, он узнал, что Национальное собрание снова прислало королю обращение с просьбой удалить войска из окрестностей столицы, полагая, что это единственный способ восстановить порядок, и что на эту просьбу король ответил отказом. Но немного позже слабовольный монарх передумал и уступил. В этот вечер даже придворные утратили свое обычное хладнокровие, и, хотя они, соблюдая условности, по-прежнему беседовали с дамами о всяких пустяках, при дворе царила мрачная, гнетущая атмосфера.

Шестнадцатого июля стали очевидны истинные масштабы поражения партии двора. Дополнительные гарнизоны покидали Версаль. Маршал де Брольи был отстранен от командования. Де Бретей, Барантен и другие министры-роялисты были смещены со своих постов. В Швейцарию был отправлен на почтовых курьер, дабы снова призвать единственного возможного теперь премьер-министра – господина Неккера.

В этот день Роджер, подавленный видом вытянувшихся физиономий обитателей дворца, отправился в Национальное собрание. Увиденное ужаснуло его. Теперь он понял, как верно было предсказание господина де Перигора, что при полном отсутствии опыта парламентской процедуры заседания Генеральных штатов будут напоминать медвежью свалку. Не было принято никаких правил ведения дискуссии, да никто и не стал бы их соблюдать. Случалось, что не менее пятидесяти депутатов вскакивали одновременно, стараясь перекричать друг друга, а когда кому-то наконец удавалось взять слово, он говорил не как участник продуманного спора, а просто вываливал все планы спасения Франции, какие в тот момент приходили ему в голову. В результате получалось, что слушатели соглашались с одной частью выступления, категорически возражая против другой, а когда наконец приступали к подсчету голосов, две трети участников и сами толком не знали, за что голосуют.

Хуже того, галереи для публики были забиты зрителями, которых никто даже не пытался призвать к порядку. Они выкрикивали шуточки, громко визжали, требовали, чтобы высказались депутаты, которые еще не говорили, приветствовали своих любимчиков пронзительными криками и освистывали тех, кого считали реакционно настроенными. Разумеется, при такой аудитории, состоящей в основном из хулиганов и агитаторов, стоило кому-то из умеренных депутатов попытаться высказать свое мнение, как его тут же заставляли замолчать.

Хотя Роджера ужаснула эта пародия на парламент, он был зачарован зрелищем и пробыл здесь намного дольше, чем рассчитывал. Когда он наконец вышел, уже темнело и время ужина во дворце давно прошло, так что он решил пообедать в городе, прежде чем отправиться к своим друзьям.

Возвращаясь из города, Роджер увидел на большой квадратной площади перед дворцом несколько сотен человек, среди которых было много французских гвардейцев в сопровождении женщин легкого поведения. Они строили баррикады. Революционная лихорадка, все еще будоражившая Париж, дошла и сюда, и теперь группы пьяных буянов распевали под самыми окнами королевы непристойные песни о ней.

Расстроенный, поднялся Роджер по парадной лестнице и пошел к де Водрею. К своему удивлению, он увидел, что его друг швыряет как попало в большой чемодан книги, башмаки и пистолеты.

– Скажите, Бога ради, что это вы делаете? – встревоженно спросил его Роджер.

– Собираю вещи. Слугу я послал за каретой, – коротко ответил граф.

– Вот как! Куда же вы так спешите?

– В Германию, в Голландию, в Англию! Один Бог знает куда.

– Ну же, – настаивал Роджер. – Объяснитесь, прошу вас.

– Я думал, все и так ясно. Я отправляюсь в изгнание.

– В изгнание?!

– Да. Меня отлучили от двора. Час назад ее величество велела мне сегодня же собрать вещи и покинуть Францию.

– Но ведь вы – один из самых старых ее друзей. Чем могли вы до такой степени оскорбить ее?

– Слишком откровенно высказался. Вот уже несколько недель ее брат, император Иосиф, шлет ей одно письмо за другим, уговаривает укрыться у него в Вене от всего происходящего. Сегодня вечером я сказал ей напрямик, что на короля больше не приходится надеяться. Он по самому своему складу не способен справиться с возникшими проблемами. Что она должна или сама поднять знамя монархии и позволить нам обнажить шпаги в ее защиту, или искать спасения в бегстве. Она ответила, что полностью доверяет суждению его величества, никогда не покинет его и свое место королевы, избранной Богом, и не потерпит около себя никого, кто будет плохо говорить о ее муже; таким образом, я должен немедленно уехать за границу.

– Не может быть, чтобы она сказала это всерьез! – порывисто воскликнул Роджер. – События расстроили ее сверх всякой меры, она сама не сознавала, что говорит. В такое время ей еще больше нужны верные друзья. Умоляю вас, не слушайтесь ее приказа. Готов поручиться, завтра она пожалеет о своих словах.

Де Водрей нахмурился и печально покачал головой:

– Нет. Я давно уже сыт по горло придворной суетой. Я полжизни потратил зря, кланяясь и принимая дурацкие позы вместе с толпой других глупцов, которые теперь навлекли на себя страшное бедствие. Я служил ей как мог; служил бы и дальше, если бы она только прислушалась к собственному мужеству вместо того, чтобы разыгрывать преданную и покорную жену при этом несчастном тупице, которого судьба сделала нашим королем. Но она не желает, и, если бы я остался, только еще больше огорчал бы ее, потому что высказывал бы ей истины, которые она и сама знает. Лучше мне уехать.

Напрасно Роджер упрашивал и уговаривал его. Наконец, он оставил графа продолжать сборы. А ведь Роджер знал, что Водрей искренне и бескорыстно любил королеву. Сам он за последние несколько недель так исстрадался по Изабелле, что теперь искренне понимал своего друга.

Невыносимо было думать, что королева и ее верный рыцарь расстанутся в гневе, и, собравшись с духом, Роджер пошел в ее апартаменты.

На его стук дверь в комнату открыла мадам Кампан. Когда он попросил принять его по срочному делу, она взглянула на него с изумлением и сказала, что не может доложить о нем в такой час, а кроме того, все равно ее величество занята беседой с герцогиней де Полиньяк.

В этот момент из комнаты вышла герцогиня. Она прижимала к глазам платок и горько плакала. Роджер снова стал умолять мадам Кампан попросить королеву принять его на одну минуту, и та наконец согласилась с большой неохотой.

Вернувшись через минуту, она сказала, что королева собирается ложиться в постель и никого не может принять. Но Роджер, раз приняв решение, не привык отступать. Он заявил, что его прислал господин де Водрей по необычайно важному делу. И снова мадам Кампан неохотно уступила. Вернувшись во второй раз, она широко раскрыла дверь и, не говоря ни слова, провела Роджера через всю комнату к огромным двустворчатым позолоченным дверям. Когда она коснулась их, одна из створок распахнулась, и Роджер вошел в просторную, богато убранную комнату с высоким потолком, где спала королева и где происходили ее утренние приемы.

Мадам Мария Антуанетта сидела за туалетным столиком и плакала, уронив голову на руки. Когда она обернулась к Роджеру, слезы стояли в ее голубых глазах и текли по щекам. В этом громадном помещении она казалась совсем маленькой и трогательной. Роджер вдруг ощутил необъяснимый порыв броситься к ней и обнять, защищая от бед.

Подавив этот приступ безумия, которое она пробуждала в мужчинах, он, как полагается, трижды поклонился и стал ждать, когда она заговорит с ним.

Вскоре она негромко сказала:

– Вы… вы пришли с поручением от господина де Водрея.

– Я смиренно прошу прощения у вашего величества, – ответил Роджер. – Я пришел передать вам не слова господина де Водрея, а только его мысли, и то лишь под свою ответственность. Он безмерно огорчен тем, как вы с ним поступили.

Королева выпрямилась:

– Сударь! Как вы смеете врываться сюда и требовать у меня объяснений!

Роджер упал на одно колено и низко склонил голову:

– Мадам, я только хотел умолять вас простить его.

Она приложила к глазам платок, затем сказала уже более спокойно:

– Я всего лишь выполнила свой долг, отчитав его за то, что он сказал.

Отбросив осторожность, Роджер воскликнул:

– Но, Мадам! Он так давно служит вам! Он так вам предан! Я знаю, за вас он без колебаний отдал бы жизнь. Как вы могли поступить с ним так сурово! Одно дело отчитать, и совсем другое – отправить верного слугу в изгнание только потому, что он высказался слишком смело, да и то исключительно из преданности вам.

Воцарилось молчание. Роджер по-прежнему стоял, преклонив колено и глядя в пол. Наконец королева сказала:

– Прошу вас, встаньте, мистер Брук. Благодарю вас за ваш приход. Теперь я смогу исправить недоразумение, о котором стала бы глубоко сожалеть. Я говорила с господином де Водреем о двух разных вещах. Во-первых, о его непрошеных советах; во-вторых, о его будущем. Между этими вещами нет никакой связи. Как я теперь понимаю, огорченный тем, что вызвал мое неудовольствие, мой бедный друг, должно быть, смешал все в одно. Я велела ему оставить службу у меня только потому, что, как решили его величество и я, теперь небезопасно находиться во Франции всякому, кто проявлял к нам личную… преданность.

При этих словах у королевы перехватило горло, и она снова заплакала, но скоро сдержала слезы и продолжала:

– Говорят, в Париже уже появились плакаты с требованием головы господина графа д’Артуа, так что король приказал своему брату покинуть страну. Точно такое же приказание получили принц де Конде и принц де Конти, господин де Бретей, маршал де Брольи и многие другие. Вот только что я попрощалась с моим дорогим другом, герцогиней де Полиньяк.

Слезы снова мешали ей говорить, но она с трудом продолжала:

– Де Куаньи, де Линь, всех, кого мы любим, мы отсылаем за границу ради их же безопасности. Они умоляли разрешить им остаться, но король помог мне многих убедить всего через несколько минут после ухода господина де Водрея. В конце концов его величеству пришлось строго приказать им; он велел им уезжать, не теряя ни минуты. И вы, мистер Брук, тоже должны уехать. Хотя вы здесь недавно, уже известно, что вы принадлежите к числу тех, кого называют «партией проклятой королевы». Прошу вас, вспоминайте обо мне иногда, но сейчас оставьте меня и поспешите в Англию.

Роджеру нечего было сказать; сам ничего не видя от слез, он низко склонил голову перед ней.

Когда он хотел поклониться в другой раз, она вдруг порывисто встала и вложила ему в руку свой платок.

– Пожалуйста, передайте это де Водрею, – пролепетала она. – Скажите ему, что я пролила сегодня много слез, но первые слезы, упавшие на этот платок, были пролиты при мысли, что мне приходится отослать его прочь.

Как только мадам Кампан закрыла за Роджером дверь, он бросился в комнату де Водрея. Но опоздал. И чемодан, и его владелец исчезли. Разбросанные по полу письма, лишь частично разорванные, говорили о его поспешном отъезде.

Надеясь догнать своего друга, Роджер кинулся бегом по длинным коридорам, вниз по величественной лестнице и выбежал на ступеньки парадного входа во дворец. Но Мраморный двор был пуст, кареты уже не было видно.

Площадь за оградой была ярко освещена кострами. У костров, взявшись за руки, кружились в дикой пляске мужчины и женщины, словно кошмарные создания на ведьмовском шабаше. Их пьяные крики оскверняли тишину летней ночи.

Роджер все еще сжимал в руке маленький влажный платочек.