Было десять часов вечера. Роджер сидел один в маленькой библиотеке, по другую сторону мраморного холла от салона донны Ливии. Было очень тихо. Казалось, во всем большом доме никто не двигался и можно было бы услышать, как упадет булавка.

Роджер мог бы заняться одним из тысячи томов, переплетенных в телячью кожу, с позолоченными корешками, заполнивших комнатку, но вместо этого он неуютно пристроился на самом краешке стула, уставившись на мозаичный пол. На этот пол стоило посмотреть: когда-то по нему ступали ноги древних римлян на вилле в Байе, там он был погребен несколько веков, пока его не откопали и не перевезли по кусочкам на нынешнее его место по приказу одного из Медичи.

Но Роджер не обращал на эти плиты никакого внимания. С душевной болью, причинявшей почти физические страдания, он думал об Изабелле и, совершенно убитый, не мог понять, какой бес в него вселился и заставил провести последние два часа так, как он их провел.

Он прекрасно знал, что не могло быть и речи о любви с первого взгляда между ним и донной Ливией. Если бы не исходившее от нее тонкое, неодолимое, опьяняющее приглашение к страсти, он смотрел бы на нее с тем же безликим восхищением, с каким осматривал другие, прекрасные, но неодушевленные произведения искусства во Флоренции. И сейчас он не чувствовал к ней любви. Не обязательно любить сочную, спелую грушу, сорванную у озаренной солнцем садовой ограды, только потому, что ты насладился ее роскошным вкусом. Напротив, Роджер чувствовал, что любит Изабеллу еще больше, чем раньше.

Его очень смущала мысль о своей измене. Одно дело – понимать, что со временем страсть может угаснуть и уступить место другим увлечениям, и совсем другое – предать любовь, пока она еще в самом расцвете. Он не мог разобраться в своих смятенных мыслях и только смутно ощущал, что совершил что-то, похожее на святотатство.

Из-за угрызений совести он начал нервничать и тревожиться. Он страшился новой встречи с Изабеллой и в то же самое время еще больше стремился вернуться к ней, чтобы они могли уехать как можно скорее. Его тревога усиливалась из-за закравшегося в душу ужасного подозрения, что боги могут наказать его за неверность. Он чувствовал себя заложником Фортуны и знал, что не успокоится, пока они с Изабеллой не покинут Италию.

Шум в холле вывел его из состояния мрачной задумчивости. Он надеялся, что эти звуки говорят о приезде великого герцога; так оно и оказалось. Через несколько минут за ним пришел слуга, который проводил его в салон.

Донна Ливия снова возлежала на кушетке. Ни один волосок не выбивался из ее прически, а прекрасное лицо было так безмятежно, словно она была картиной под названием «Невинность» кисти самого Тициана. Рядом с нею стоял великий герцог.

Отвесив положенные три поклона, Роджер позволил себе взглянуть на правителя Тосканы, дожидаясь, пока тот соизволит заговорить с ним. Петеру Леопольду было в то время сорок два года. Это был довольно высокий, стройный мужчина. У него был такой же высокий лоб и те же голубые глаза, что и у его сестры, но, в отличие от нее, нос несколько курносый. Приветливо улыбнувшись Роджеру, он сказал по-немецки:

– Герр Брук, как я понял, вы привезли мне письмо от ее величества, моей сестры.

– Ваше высочество! – Роджер снова поклонился и вынул из кармана пачку листов копировальной бумаги. – Мне была доверена эта честь. Вот письмо; но, как вы можете заметить, это не оригинал. Он был слишком велик, чтобы можно было безопасно носить его при себе, поэтому я снял с него копию, которую легче было спрятать.

Великий герцог взял письмо и бросил на него взгляд:

– Это наш семейный шифр, но он изменен, и его невозможно прочесть.

– Если будет угодно вашему высочеству, это еще одна из принятых мною мер предосторожности. Но эти изменения сделаны по составленным мною правилам, и тому, кто их знает, не составит труда выполнить обратный перевод. Если позволите, я запишу их для вас.

– Сделайте это, будьте любезны. – Великий герцог указал Роджеру на секретер донны Ливии, где были разложены перья и бумага.

Роджер присел за секретер, быстро записал ключ к своему коду и с поклоном вручил его суверену, который заметил:

– Я вижу, послание довольно длинное, так что я прочту его позже, на досуге. Возможно, я пожелаю послать ответ. В этом случае, полагаю, вы не откажетесь взяться за его доставку?

Гром с ясного неба! Роджер почувствовал, что его настигла карающая рука Немезиды. Но он твердо решил не допустить нарушения своих планов, если только в его силах будет этому помешать. Он колебался не более секунды, прежде чем возразить:

– Разумеется, я почту своим долгом выполнить любое приказание, какое вашему высочеству будет угодно дать мне. Но я не состою на службе у ее величества королевы Франции. Я выступил в роли посланца ее величества лишь потому, что любого из ее друзей-французов могли заподозрить враги Мадам, а сейчас срочные дела семейного характера призывают меня как можно скорее возвратиться в Англию.

К огромному облегчению Роджера, великий герцог не стал настаивать и дружелюбно сказал:

– Если так, я ни в коем случае не стану вас задерживать. Надеюсь, за вами хорошо ухаживали во время вашего недолгого пребывания в моем городе. У гостиницы Меггота отличная репутация, они умеют устроить своих постояльцев со всеми удобствами.

Роджер несколько растерялся, поняв, что тайная полиция Флоренции сообщила о его приезде с молниеносной быстротой, но немедленно заверил монарха, что ни в чем не нуждался.

– Давно ли вы покинули Версаль? – осведомился великий герцог.

– Увы, прошло уже пять недель, ваше высочество, – признался Роджер. – И я смиренно прошу всемилостивейшего прощения за то, что не доставил письмо ее величества раньше. Но по дороге на меня напали ее враги, и нанесенные ими раны, хотя и не особенно серьезные, вынудили меня проделать большую часть пути в карете.

– Мне жаль узнать об этом, и я рад, что теперь вы полностью оправились. Но по-видимому, вы не сможете рассказать мне ничего нового о событиях во Франции, так как я получил уже куда более свежие известия от своих агентов, которые выехали оттуда много позже, чем вы. Но скажите мне, герр Брук, почему, приехав во Флоренцию, вы искали встречи со мной через донну Ливию, вместо того, чтобы явиться ко мне во дворец?

– Я попытался сделать это, ваше высочество, но враги ее величества добрались до Флоренции раньше меня и помешали мне, напав на меня вчера вечером.

Великий герцог нахмурился:

– Мне сообщили, что вы остановились у Меггота сегодня, уже после полудня.

– Это верно. Но во Флоренцию я приехал в понедельник первого июня и на всякий случай снял комнату под вымышленным именем, хотя эта предосторожность оказалась бесполезной.

– Расскажите мне об этом нападении. Мне удалось сделать Флоренцию более или менее законопослушным городом по сравнению с многими другими; ночная стража понесет наказание за то, что допустила нечто подобное. Прошу вас, опишите все подробности.

Роджер рассказал, как его похитили и заставили предстать перед людьми в черных колпаках. Когда он рассказывал о тайном трибунале, великий герцог беспокойно заходил взад и вперед по комнате, сердито бормоча себе под нос:

– Проклятые масоны! Они всех нас погубят. Глупость нашей аристократии превосходит всякое понимание. Как могут они быть настолько слепы, чтобы позволить своим либеральным наклонностям сделать их пособниками анархистов? Они льстят себя надеждой, что смогут обуздать это движение, но тут они совершают чудовищную ошибку. Используя свое богатство и влияние, чтобы покрывать и пестовать их деятельность, эти глупцы сплетают петлю, которую когда-нибудь наденут им самим на шею.

Роджер почтительно умолк, чтобы не мешать королевскому монологу; но монарх нетерпеливо воскликнул:

– Продолжайте! Продолжайте. Я вас слушаю.

Роджер пока еще ничего не говорил об Изабелле и теперь по возможности кратко завершил свой рассказ, не упоминая о ней.

Когда он закончил, великий герцог с минуту стоял молча, затем заговорил, словно продолжая вслух свои невеселые размышления:

– Хотел бы я знать, замешан ли в это дело Сципионе Риччи? Это может быть. Или, возможно, только его мажордом – предатель. О, если бы знать! Как могу я выяснить это? Обязательно нужно выяснить! А вы? Какие у меня гарантии, что вы не солгали ради каких-то своих целей? Неужели никому нельзя доверять? Никому?

Тут впервые заговорила донна Ливия, обращаясь к великому герцогу по-немецки, поскольку они, как правило, разговаривали между собой на этом языке. Лукаво улыбнувшись Роджеру за спиной своего августейшего любовника, она сказала:

– По крайней мере, дорогой принц, вы знаете, что я никогда не стала бы обманывать вас. А герр Брук рассказывает так обстоятельно, что невозможно усомниться в его правдивости.

Великий герцог круто обернулся к ней:

– Я молю Бога, чтобы первая часть ваших слов была правдой, уважаемая фрау, потому что во второй вы, безусловно, ошибаетесь.

И снова Роджер ощутил над собой занесенную руку Немезиды, потому что подозрительный правитель повернулся к нему со злобным огнем в голубых, немного навыкате, глазах:

– Вы рассказали только половину правды! Если не меньше! Теперь, когда я знаю, что вы – человек, называющий себя де Брюк, который останавливался в гостинице «Английский портной», я могу многое добавить к вашему рассказу. Вы скрывались там вместо того, чтобы поселиться в более крупной гостинице, не из страха нападения, а из-за молодой женщины, желавшей скрыть свой приезд с вами во Флоренцию. Можете ли вы это отрицать?

Поскольку было очевидно, что великий герцог знает и об Изабелле, было бы бессмысленно рисковать еще больше прогневать его наглой ложью. Но, набрав в грудь побольше воздуха, Роджер попытался кое-как оправдать себя:

– Ваше высочество, правдивость того, о чем я только что имел честь рассказать вам, ни в коей мере не становится меньше, если я не упомянул, что прибыл во Флоренцию вместе с одной дамой. Ей я обязан своим исцелением от ран, полученных во время служения ее величеству, вашей сестре, и я пытался хотя бы частично оплатить долг благодарности, сопровождая ее на каком-то отрезке путешествия через Италию.

– И в придачу сделали ее своей любовницей, а?

– О нет, ваше высочество, – совершенно честно ответил Роджер. – Она не замужем, и я относился к ней с самым большим почтением.

Было очевидно, что великий герцог ему не верит. Презрительно скривив губы, монарх сказал:

– Я задам вам загадку: «Когда сеньорита бывает не сеньоритой?» А если у вас не хватает ума отгадать, я вам скажу ответ: «Когда она живет в гостинице вместе с молодым человеком, которого зовут так, как вас, и называет себя мадам де Брюк».

Нельзя возражать царствующим особам, и Роджер не знал, что и ответить, но за него вступилась донна Ливия. Притворяясь, что с трудом сдерживает зевоту, она сказала:

– Простите меня, дорогой принц, но я голодна, а ужин ждет. Вы же должны понять, что, если какая-то молодая дама подарила мьестеру Бруку свою благосклонность, элементарное рыцарство не позволит ему признать это при вас. Во всяком случае, его частные дела не могут представлять никакого интереса для столь высокопоставленной особы, как вы.

Он быстро глянул на нее.

– Беда в том, что его частные дела касаются и других частных лиц и сам я сегодня оказался втянут в эту историю. Он соблазнил племянницу Фрескобальди, и они жаждут его крови.

Роджер попытался скрыть свою тревогу при столь пугающем известии и, чувствуя, что теперь еще более необходимо убедить принца в невинности Изабеллы, вскричал:

– Ваше высочество, умоляю, позвольте мне возразить. Эта дама притворилась замужней только потому, что ее дуэнья умерла во время пути и ей было удобнее останавливаться в тех же гостиницах, где останавливался я, выдавая себя за мою невестку.

– Где она сейчас? – осведомился великий герцог.

– На дороге в Неаполь, ваше высочество.

– Вовремя она уехала. Если бы Фрескобальди поймали вас с ней, они бы убили вас на месте. Они еще могут вас настигнуть. Сегодня они просили меня предоставить им помощь моей полиции в поисках вас, чтобы привести вас ко мне на суд.

– Тогда я заявляю о своей невиновности и, пользуясь случаем, отдаю себя на волю вашего высочества, моля о милосердии и прося вашей защиты.

Великий герцог смотрел на Роджера в упор, без улыбки.

– Что касается вашей невиновности, я никак не могу в нее поверить. Обстоятельства против вас. А если я и ошибаюсь, все равно вы поставили себя в такое положение, что должны будете понести наказание за то, что могли совершить, если бы у вас возникло такое намерение. Вы, кажется, не до конца понимаете всю недозволенность своего проступка. Должно быть, вы сошли с ума, если решились скомпрометировать даму столь высокого происхождения.

– Ваше высочество, теперь я глубоко сознаю свое безумство, – признался Роджер, ошеломленный тем, какой оборот приняли события. – Но я прошу позволения напомнить вашему величеству, что дама пока еще не скомпрометирована и этого не случится, если у ее родных хватит ума воздержаться от публичного разглашения сего дела.

– Ваши надежды тщетны. Об этом уже говорит вся Флоренция. Если бы вас привели ко мне, я вынужден был бы сурово наказать вас. Без надежных гарантий, препятствующих молодым людям губить репутации незамужних девушек высшего круга, всякому обществу пришел бы конец. Семья Фрескобальди, бесспорно, вправе требовать, чтобы я отправил вас на несколько лет в тюрьму, поостудить ваш пыл. Их клан слишком могуществен, чтобы я пошел против их интересов в деле, не затрагивающем вопросов государственной политики. Кроме того, если бы я замял это дело, генерал граф д’Аранда обратился бы к его католическому величеству с просьбой выразить мне неудовольствие по этому поводу. А я не намерен позволить раздуть столь пустячное дело до такой степени, чтобы оно вызвало трения между Испанией и Тосканой.

Услышав, что ему грозит тюремное заключение, Роджер впал в не меньшее уныние, чем когда он находился под арестом у де Водрея в Фонтенбло, и даже в еще большее, потому что теперь, попав в тюрьму, он потерял бы свою возлюбленную Изабеллу. Он стал умолять великого герцога:

– Ваше высочество, поскольку сегодня в полдень я сбросил личину француза, возможно, ваша полиция еще не знает, что я остановился у Меггота. Как я уже говорил вашему высочеству, теперь, когда моя миссия окончена, я спешу вернуться в Англию. Если меня не поймают, я завтра же утром покину Флоренцию. Но возможно, ваши полицейские уже догадались, что я и де Брюк – одно и то же лицо. В этом случае, вернувшись к Мегготу, я сразу же или несколько часов спустя буду арестован. Могу ли я молить ваше высочество милосердно взять меня под свою защиту хотя бы на эту ночь?

Великий герцог отрицательно покачал головой:

– Невозможно. Для этого было бы нужно отменить приказ о вашем аресте, а я не собираюсь компрометировать себя таким образом. Я не питаю вражды к вам лично, поэтому не стану предпринимать никаких действий, чтобы помешать вам уехать из Флоренции, если это вам удастся. Но своим безрассудным поведением вы постлали себе ложе из шипов, и, если вас поймают, вам придется испытать их уколы.

В мозгу Роджера бешено кружились всевозможные отчаянные планы бегства. К Мегготу теперь нельзя было возвращаться. Удастся ли ему выбраться из города, перебравшись ночью через городскую стену? Если это неосуществимо, нужно будет где-то спрятаться до утра. Но в любом случае он остался без коня, и на дорогу до Понтасьеве уйдет несколько часов. Он уже хотел просить разрешения откланяться, но тут ему на помощь неожиданно пришла донна Ливия.

– Милый принц, – сказала она спокойно. – Я надеюсь, вы не разгневаетесь на меня, если я напомню, что вы в долгу перед этим джентльменом. Он приехал издалека по вашему делу и, выполняя его, проявил и мужество, и находчивость. Он даже был ранен, пока вез вам письмо ее величества, вашей сестры. Пусть его поступок вызывает у вас справедливое негодование, но ведь оказанная им услуга заслуживает большей награды, чем то, что он просит, – даровать ему вашу милость всего лишь на одну ночь?

– Правда, правда, – пробормотал великий герцог. – Жалобы Фрескобальди еще звучат у меня в ушах, и я совсем позабыл о письме. – Вдруг он подозрительно взглянул на донну Ливию. – Но что он значит для вас? Почему вы встали на его сторону? Скажите, что он значит для вас?

Сердце Роджера замерло. На миг ему показалось, что добросердечная донна Ливия спасла его. Но теперь все опять оказалось под угрозой. Решится ли она и дальше защищать его? А если и решится, не повредит ли это ему еще больше в глазах ее маниакально ревнивого любовника?

Певица пожала плечами:

– Он для меня всего лишь иностранец, чье мнение может повлиять на репутацию моего дорогого принца. Если ему удастся спастись без вашей помощи, это может создать плохое впечатление о вашем высочестве в Англии или где-нибудь еще. Поэтому во имя престижа Тосканы прошу вас, дайте ему пропуск, чтобы он мог сегодня же ночью уехать из города. Тогда у него будет хоть какой-то шанс ускользнуть от своих врагов.

Страдая от мучительной неизвестности, Роджер ждал ответа великого герцога. Наконец Леопольд кивнул:

– Вы правы. Мне не пристало допускать арест человека, который остался в городе из-за моих дел. А если я последую вашему совету, невозможно будет после доказать, знал ли я, что это и есть тот самый человек, которого разыскивают Фрескобальди, или нет.

Порывшись в жилетном кармане, он извлек на свет маленький золотой медальон с портретом самого герцога на одной стороне и фигуркой Меркурия на другой. Протягивая медальон Роджеру, он сказал:

– Этот знак носят только курьеры, занятые доставкой моих самых срочных посланий. Даже если у Меггота вас уже дожидается полиция, они не посмеют задержать вас, если вы предъявите этот медальон. Покажите его стражникам у Пизанских ворот, и ворота откроют для вас.

Приняв медальон, Роджер опустился на одно колено, бормоча слова благодарности. Затем, снова осмелев, он попросил разрешения поцеловать руку своей спасительницы, донны Ливии. Разрешение было ему даровано. Донна Ливия подала Роджеру руку и строго сказала:

– Вы чудом избежали наказания. Надеюсь, это станет для вас уроком, мьестер Брук, и, случись вам вернуться в Тоскану, вы будете помнить, что нравственные принципы его высочества не позволят ему в другой раз проявить к вам снисходительность, если вы позволите себе еще кого-нибудь соблазнить.

Роджер рассмеялся в душе, но лишь блеском глаз мог показать, что оценил ее остроумный выпад. Вновь рассыпавшись в благодарностях великому герцогу и непрестанно кланяясь, он вышел из комнаты и две минуты спустя был уже на улице.

У Меггота он с большим облегчением узнал, что никто о нем не спрашивал. Роджер приказал упаковать вещи, заплатил по счету, вскочил на коня и поскакал по пустынным улицам, направляясь к Пизанским воротам. Здесь ему пришлось немного подождать, пока ходили за старшим офицером, который при виде медальона немедленно приказал открыть ворота. Часы на башнях Флоренции били одиннадцать, когда Роджер выехал из города.

Он был почти уверен, что значок курьера позволил бы ему покинуть город и через любые другие ворота и что великий герцог указал ему дорогу к Пизе только потому, что полагал, будто его гость намерен ехать в Леггорн, а оттуда в Англию. Но, зная подозрительный характер великого герцога, Роджер опасался, что утром тот проверит, через какие ворота он выехал, и потому решил в точности выполнить его указания. Из-за этого ему пришлось описать огромную дугу вокруг городской стены, но через двадцать минут он уже выехал на дорогу в Понтасьеве. По ней он двинулся на восток, чувствуя, что Флоренция со всеми ее опасностями наконец-то осталась позади.

Но его мучили угрызения совести; он не мог отделаться от мыслей о том, как провел начало вечера. Какое-то время он уговаривал себя, что, если бы он не угодил донне Ливии, она не заступилась бы за него перед великим герцогом и к настоящему времени он, возможно, был бы уже на пути в одну из тюрем его высочества. Впрочем, Роджер знал, что этот довод не выдерживает никакой критики, ведь он уступил певице, еще не догадываясь, что ему может угрожать какая-то опасность.

Затем он задумался о том, был ли этот эпизод таким уж исключением в жизни донны Ливии, и, как бы ни было лестно предположить, что это так, склонялся к обратному. Ее слова о том, что можно не опасаться старой нянюшки, явно подразумевали, что ей не впервой обманывать своего царственного любовника. Разумеется, она наверняка очень осторожно выбирала тех, кому могла бы предоставить подобную возможность, и ограничивалась в своих похождениях людьми вроде него, иными словами, теми, которые оказывались в ее доме случайно и с которыми она не рисковала встретиться вновь. Был ли среди них хоть один, кто отказал ей? Вспомнив, как она красива, Роджер решил, что это маловероятно. А значит, скорее всего, кто-то из этих других тоже изменял молодой жене или любовнице, не устояв перед соблазном ее мимолетных ласк. Это мысль была по-своему утешительна, но ему по-прежнему было стыдно.

И снова мелькнула мысль, что насмешница судьба, возможно, еще заставит его заплатить за те два часа бездумного блаженства, что он провел в объятиях донны Ливии. Но потом Роджер так настрадался, что теперь надеялся: бог Верности, если он существует, должен был бы удовлетвориться таким наказанием.

Когда Роджер проезжал через Понтасьеве, в домах было темно и все окна закрыты ставнями. Минуя гостиницу, он поднял взгляд на окно Изабеллы, от всего сердца жалея, что утром ему пришлось расстаться с ней. Но что толку плакать над пролитым молоком? Главное – завтра утром они снова будут вместе, и чем скорее он позабудет о существовании прелестной и безнравственной донны Ливии, тем лучше.

Десять минут спустя он постучался в ворота фермы, разбудив ее обитателей. Хозяин фермы спал прямо в одежде; шаркая ногами, он повел серого в стойло. Роджер сбросил верхнюю одежду, завернулся в походные одеяла и через несколько минут спал сном неправедного, которому милосердное Провидение иногда позволяет быть не менее крепким, чем сон праведника.

Утром он проснулся, чувствуя себя просто великолепно. Исчезло тяжелое, давящее чувство, которое мучило его последние несколько недель. Он решил, что накануне сделал из мухи слона и теперь мог рассматривать свое краткое приключение с донной Ливией в правильном свете. Он испытал необыкновенные ощущения, которые не согласился бы упустить и за полмира. Овладеть любовницей великого герцога практически у того под носом – немалый триумф! Ни один молодой человек, наделенный мужеством и здравым смыслом, не мог бы отказаться от такого случая; а если бы по глупости и отказался, то всю жизнь потом жалел бы. Представить только, что он и на смертном одре вспоминал бы, что у него была подобная возможность, а он стал разыгрывать ханжу и не воспользовался ею! Как смеялась бы над ним милая Джорджина, если бы он сознался ей, что не поступил, как подобает мужчине, из-за дурацкой щепетильности! Нет, он не забудет страстную тосканку, она станет одним из самых драгоценных его воспоминаний, от чего ни в коей мере не пострадает его искренняя любовь к Изабелле.

Умывшись и одевшись, Роджер с огромным аппетитом проглотил простой, но обильный завтрак, состоявший из четырех свежих яиц и огромного ломтя домашней ветчины. Затем, весело напевая себе под нос, он принялся убивать время, слоняясь по двору фермы и сшибая макушки сорных трав кончиком шпаги. Ему казалось, что он мог бы сейчас перепрыгнуть через изгородь из пяти перекладин или в одиночку справиться с полдюжиной полицейских великого герцога.

В десять минут девятого он уложил все вещи в короба одного из мулов, а фермер помог ему оседлать остальных животных; затем, за несколько минут до половины девятого, радостно предвкушая скорый отъезд, он бодрым шагом вышел за ворота и пошел по дороге в ту сторону, откуда должна была приехать Изабелла.

Половина девятого – Изабеллы нет. Минут десять он расхаживал взад и вперед по дороге, не испытывая ни малейшей тревоги, но без четверти девять начал ощущать некоторое нетерпение. Без десяти его экзальтированное настроение лопнуло, как воздушный шар, который проткнули иголкой. Еще через пять минут его уже снедало ужаснейшее беспокойство.

Вдруг ему пришло в голову, что Изабелла могла перепутать время, решив, что встреча назначена на девять. На несколько минут эта мысль принесла ему огромное облегчение. Но вот уже пробило девять, а ее все не видно. Роджер с трудом заставил себя подождать еще пять минут. Больше он не мог вынести. Он бросился к своему серому, вскочил в седло и галопом поскакал к ее гостинице.

Кареты не было; слуги Изабеллы тоже не показывались. Городок притих на утреннем солнышке. Бледный от волнения, чувствуя себя так, словно небеса готовы обрушиться на него, Роджер спрыгнул с коня и бросился в дом.

В кухне он нашел хозяина, разделывающего кусок сырого мяса. Тот с любопытством поглядел на Роджера, затем двумя сальными пальцами вытащил из кармана фартука письмо.

– Я ждал вас, синьор, – сказал он по-итальянски. – Синьорина уехала вчера под вечер, ее служанка просила передать вам вот это.

Роджер схватил письмо, дрожащими пальцами разорвал конверт. Написанное едва можно было разобрать, местами буквы совсем расплылись – там, где письмо оросили слезы Изабеллы. Сам полуослепнув от слез, перескакивая с одной строки на другую в мучительном нетерпении узнать, что случилось, Роджер кое-как разобрал послание. Вот что было в письме:

«О любовь всей моей жизни!

Все наши стратагемы были напрасны. Тетя и мой кузен приехали сюда сегодня под вечер. Они обезумели от ярости и унижения, потому что, как они говорили, я навлекла бесчестье на весь наш род. Они обращались со мной и со слугами словно с преступниками. Педро не выдержал их угроз и сознался, что думал, будто ты – мой любовник. Только благодаря твоему рыцарскому благородству я смогла доказать тете, что я все еще девственница.

Тогда она немного смягчилась. Она думает, что это спасет меня от позора быть отвергнутой моим женихом. Но она настояла, чтобы я сразу же отправилась в Неаполь под охраной моего ужасного кузена и его людей. Два часа она мучила меня глупой болтовней о чувстве долга, но я не покорилась. Наконец, она предоставила мне ужасный выбор. Она сказала, что, если я буду упорствовать, тебя убьют.

Не знаю почему, но они подозревали, что ты хочешь снова встретиться здесь со мной. Она грозилась увезти меня во Флоренцию силой, а в гостинице оставить засаду из вооруженных людей, чтобы они убили тебя, когда ты приедешь.

Я люблю тебя больше жизни. Чтобы спасти тебя, я принимаю любое будущее, каким бы отвратительным оно ни было. Я согласилась сделать все, что она пожелает. Через несколько минут я отправлюсь в Неаполь под присмотром кузена.

Я умолила тетю ненадолго оставить меня одну перед отъездом, чтобы я могла укрепить свои силы молитвой. Это время я использую, чтобы написать тебе письмо. Мария попросит хозяина гостиницы передать его тебе.

Заклинаю тебя нашей любовью, не пытайся догнать меня. У Джузеппе Фрескобальди с собою дюжина людей. Любая попытка отнять меня может закончиться только твоей смертью. Тогда моя жертва окажется напрасной. Мысль, что я стала причиной твоей гибели, сведет меня с ума. Я лишусь рассудка и разобью себе голову о стену.

Я примирилась со своей участью. Право же, примирилась. Целый месяц я жила словно в прекрасном сне. Мысль о нем будет служить мне утешением всю мою жизнь. Но теперь я снова проснулась. Я должна быть сильной и выполнять свой долг, как обязывает меня мое рождение. Но у меня не хватит мужества, если я не буду знать, что ты еще жив и иногда думаешь обо мне.

Я никогда не полюблю другого. Никогда! Никогда!

Прощай, мой милый, благородный английский рыцарь! Прощай, дорогой друг моей души!

Доколе длится жизнь, твоя Изабелла».

Слезы застилали Роджеру глаза. Он сунул письмо в карман. Горло перехватило. Спотыкаясь, он вышел из кухни, весь дрожа от ярости при мысли о полном крушении всех своих планов. Несмотря на мольбы Изабеллы, он уже решил последовать за нею. Пусть ее сторожат двенадцать человек или целая сотня, мужество и находчивость помогут ему как-нибудь вернуть ее.

Он был на полпути к выходу, как вдруг в коридоре отворилась боковая дверь. Из двери вышел офицер, за его спиной Роджер смутно разглядел целый взвод солдат. Он хотел пройти мимо, но офицер загородил ему дорогу и, протягивая письмо, коротко сказал на скверном французском:

– Вам, сударь. По приказу его высочества великого герцога.

Роджер, словно в тумане, развернул послание и прочел:

«Как мы и предполагали, вместо того, чтобы ехать в Леггорн, вы предприняли попытку снова встретиться с сеньоритой д’Аранда. Можете почитать себя счастливым, что мы не отдали приказа вернуть вас во Флоренцию, чтобы вы предстали перед судом по обвинениям Фрескобальди. Нам угодно, чтобы в течение трех дней вы покинули пределы Тосканы. Можете направиться в Леггорн или в Милан, по вашему выбору. Офицер, который доставит вам это письмо, проводит вас до границы».