Роджер провел всю ночь без сна в великой тревоге и был очень утомлен, но при новой грозной опасности мозг его сразу просветлел.

– Я мог бы догадаться! – воскликнул он с горечью. – Де Рубек был там, когда тот, другой, о ком я говорил, упомянул о твоем родстве с Фрескобальди; такую возможность для шантажа мошенник, разумеется, не мог упустить. Что ты ему ответила?

– Чтобы оттянуть время хотя бы до девяти, я сказала, что постараюсь достать денег, – вздохнула Изабелла. – Но этот человек так коварен, – если бы мы и дали ему золота, очень сомневаюсь, что он выполнил бы наш уговор.

– Полагаю, в этом ты права. Он питает ко мне такую вражду, что дать ему тысячу дукатов – все равно что выбросить их в сточную канаву. Он выдаст нас в любом случае.

Изабелла кивнула, сдерживая рыдания.

– Боюсь, из-за этой неудачи нам грозит страшная опасность. Мы должны немедленно бежать, если ты не хочешь, чтобы меня силой отняли у тебя.

– Возможно, нас спасет его скупость! – сказал Роджер, чтобы приободрить ее. – Еще нет семи часов. Несомненно, он подождет тебя хотя бы четверть часа, так что едва ли он объявится во дворце Фрескобальди раньше половины десятого. Даже если графиня примет его немедленно, будет уже десять часов, когда она приступит к каким-либо действиям. Если быстро собрать вещи, мы опередим их почти на три часа.

– Вещи уже собраны, – отвечала Изабелла. – Я не ложилась всю ночь, я чуть не сошла с ума, беспокоясь о тебе. Мария уложила мои вещи, как только де Рубек ушел, а перед рассветом я послала ее разбудить Педро, чтобы он собрал твои. Сейчас я пошлю ее сказать, чтобы подали нашу карету. Она тоже готова; мы можем ехать, как только ты заплатишь по счету.

Когда Мария вышла из комнаты, Роджер заключил Изабеллу в объятия, нежно целуя ее и шепча:

– Благослови тебя Бог, любовь моя, что твоя прелестная головка мыслит так здраво. Твои родные не отнимут тебя у меня. Не бойся. Я скорее умру, чем отдам тебя им.

– Но куда нам ехать? – спросила она. – И как же письмо королевы? Из твоих слов я поняла, что оригинал письма спрятан среди твоих вещей. Значит, ты все еще связан обязательством передать его по назначению.

Роджер не рассказывал Изабелле о своей секретной деятельности. Он так любил ее, что невольно покраснел, отвечая:

– Оригинал было слишком трудно спрятать из-за его размеров, поэтому я избавился от него. Но прежде я снял копию, дополнительно зашифровав, как говорил тебе, и с этого текста тоже снял копию. Первый из этих перезашифрованных текстов я сделал такого же размера, что и оригинал, как раз на случай вроде сегодняшнего, а второй зашит в холщовой подкладке воротника моего камзола. Ты права, я должен исхитриться как-нибудь доставить его по назначению, поэтому, боюсь, нам придется расстаться на время.

– Нет! Нет! – воскликнула Изабелла.

– Да, любовь моя, – твердо сказал Роджер. – Мы разлучимся ненадолго. Это наш единственный шанс завоевать счастье на всю жизнь. Гнусная попытка шантажа, предпринятая де Рубеком, лишь ускорила на несколько часов тот шаг, на который мы в любом случае вынуждены были пойти, как только стало известно, что ты во Флоренции. Я все это обдумал за ночь, но времени у нас осталось немного, так что слушай внимательно.

Как можно короче он рассказал ей о ночном нападении и о своем похищении, о людях в черном и о том, что произошло во время тайного судилища. Добравшись до эпизода, касавшегося лично Изабеллы, Роджер пересказал, по возможности дословно, как он объяснил, почему она приехала вместе с ним во Флоренцию вместо того, чтобы сразу направиться в Неаполь.

– Видишь, – продолжал он, – если мои слова передадут графине Фрескобальди, у нее не будет никаких причин предполагать, будто ты хочешь бежать со мною. А если мы, как я сказал, расстанемся сегодня утром, это еще более убедит ее в том, что между нами ничего нет. Возможно, она не придаст значения вранью де Рубека. А если твоя тетка и будет опасаться, что я соблазнил тебя, но поверит, что я навсегда тебя оставил, что тогда она может предпринять, что пошло бы на пользу тебе и твоему семейству? Если она будет думать, что ты по собственной воле направляешься в Неаполь, чтобы выйти замуж, бессмысленно посылать за тобой погоню и возвращать тебя во Флоренцию. Более того, если она не совсем лишена разума, то поймет, что чем меньше привлекать внимания к твоей краткой остановке во Флоренции и к твоему возможному уклонению в сторону от стези добродетели, тем лучше. Надеюсь, она не станет будить спящую собаку и пригрозит де Рубеку, что, если он не придержит свой язык, на него обрушится гнев Фрескобальди.

Изабелла кивнула:

– Твои рассуждения очень проницательны, ты – умница. Что ж, хорошо; я сделаю, как ты хочешь. Но когда и где ты вновь присоединишься ко мне?

Весьма обрадованный ее согласием, Роджер изложил свой план:

– Дорога в Неаполь после выезда из Флоренции удаляется от моря и поворачивает на юг, лишь обогнув горы к востоку от города. Примерно в десяти милях пути отсюда находится городок под названием Понтасьеве. Поезжай туда не спеша и остановись в гостинице. Я задержусь здесь на несколько часов, чтобы купить верховых лошадей, с которыми мы кружным путем возвратимся в Леггорн. Надеюсь приехать к тебе вскоре после полудня, и тогда мы подробно обсудим наши планы.

При мысли, что они так скоро опять будут вместе, Изабелла просияла. Потом она сказала:

– Чтобы купить лошадей, тебе понадобятся деньги.

Он кивнул:

– Деньги не помешают, ведь чтобы купить хороших лошадей да еще вьючных мулов, которые нам тоже будут нужны, потребуется немалая сумма.

Опустившись на колени, Изабелла снова открыла сундук и достала оттуда сотню больших золотых монет. Роджер стал было возражать, говоря, что этого слишком много и что у него есть еще порядочно своих денег. Но она настояла, чтобы он взял всю сотню, на случай если во время их разлуки ему срочно понадобится крупная сумма на какие-либо непредвиденные расходы.

Не успела она вновь запереть сундук, как появилась Мария и доложила, что карета ждет у крыльца, а еще через минуту Педро и Эрнандо пришли за багажом.

Пока они занимались погрузкой, синьор Пизани прибыл на место действия в халате и весьма встревожился, видя, что они собираются уехать без предупреждения. Но Роджер быстро успокоил толстого хозяина гостиницы, объяснив, что мадам Жюль среди ночи получила через посыльного известие, что ее муж серьезно заболел в Неаполе, и ей, естественно, хочется как можно скорее оказаться у его постели. Роджер сказал еще, что сам он останется во Флоренции еще на одну или две ночи, так как его дела здесь еще не закончены, а потом вернется во Францию через Леггорн. Затем он показал несколько испанских золотых монет Изабеллы и попросил синьора Пизани разменять их для него, забрать себе, что полагается по счету, а остаток вернуть ему тосканскими деньгами, когда Роджер возвратится в гостиницу примерно через час.

Когда Пизани ушел разменять деньги, а слуги с оставшимся багажом спустились вниз, Роджер и Изабелла торопливо обнялись. Он заставил ее еще раз повторить название городка, где она должна была дожидаться его, напомнил, что в соответствии с его планом ей следует остановиться там в гостинице под своим собственным именем, и поклялся, что ничто не помешает ему приехать к ней самое позднее под вечер. Затем Роджер проводил ее до кареты. В присутствии людей синьора Пизани он простился с нею, как мог бы проститься близкий друг или деверь, пожал руку Кетцалю и попрощался со слугами, как если бы не рассчитывал встретиться с ними вновь.

Едва карета скрылась из виду, Роджер пошел по улице в противоположном направлении. После недолгих расспросов ему удалось найти человека, который достаточно хорошо понял его речь, чтобы указать ему торговца лошадьми. Затем, после небольшой заминки, из ближайшей аптеки призвали аптекаря, немного говорившего по-французски, чтобы он служил переводчиком. С его помощью Роджер осмотрел лошадей. Для себя он выбрал красивого серого мерина с легким шагом, для Изабеллы – гнедую кобылку, которая наверняка должна была ей понравиться. Роджер был убежден, что она не захочет оставить Кетцаля с остальными слугами, поэтому купил для мальчика упитанного пони, а еще двух гладких, лоснящихся мулов. Потом он вместе с аптекарем отправился к седельщикам, где приобрел всю необходимую сбрую, включая две пары коробов для мулов.

Не желая, чтобы аптекарь был слишком осведомлен о его делах, Роджер договорился, чтобы купленную сбрую доставили к торговцу лошадьми, поблагодарил переводчика и отпустил его. Затем он самостоятельно нашел дорогу на Лунгарно Корсини, где располагались лучшие магазины.

Здесь он нанял носильщика с тележкой, чтобы тот возил за ним покупки. Мысленно нарисовав стройную фигуру Изабеллы и маленькую фигурку Кетцаля, Роджер купил два полных комплекта одежды для мальчиков. Затем принялся выбирать новую шляпу, плащ и камзол для себя. Шляпу и плащ он купил довольно быстро, эти вещи должны были просто отличаться от тех, что были на нем, но выбор камзола требовал некоторой тонкости. В нем должно было быть не стыдно нанести вечерний визит в светский дом, и в то же время он должен был быть не слишком нарядным, чтобы не бросаться в глаза в дневное время. К счастью, в солнечной Италии достичь подобного компромисса много легче, чем в Северной Европе с ее переменчивым климатом. В конце концов Роджер остановил свой выбор на длиннополом камзоле из густо-красной парчи. Закончив покупки, Роджер воротился к синьору Пиза-ни вместе с носильщиком, который следовал за ним с тележкой.

До девяти часов оставалось еще несколько минут, и все же Роджер приближался к «Английскому портному» не без дрожи. Он был уверен, что де Рубек еще не успел сообщить о нем Фрескобальди, но при этом ни на минуту не забывал об опасности, грозившей со стороны «Великого Востока».

Когда в Париже Роджер изготавливал свою дважды зашифрованную копию письма Мадам Марии Антуанетты, он предполагал, что письмо могут похитить, но не будут пытаться расшифровать, пока его не получит его высочество герцог Орлеанский, а на это может уйти много дней. Но можно было предположить, и с довольно большой долей вероятности, что людям из тайного общества любопытно будет узнать, что пишет королева своему брату, и они попытаются ознакомиться с содержанием письма, прежде чем передадут его агенту герцога Орлеанского. Роджер сознавал, что, обнаружив свое бессилие прочесть письмо, они могут снова попытаться захватить Роджера, надеясь, что он знает шифр и что его можно будет заставить перевести для них письмо. Из-за этих-то опасений он во время своего заточения потратил столько времени на бесплодные попытки найти какой-нибудь способ вырваться из их когтей, не отдавая документа.

Нападение на улице средь бела дня казалось маловероятным, но было вполне возможно, что низенький убийца с бельмом на глазу успел вернуться со своими людьми в гостиницу «Английский портной», что они угрозами принудили синьора Пизани к молчанию и теперь дожидаются в комнате Роджера, готовые наброситься на него, едва он появится. Поэтому Роджер не стал входить в дом, а послал носильщика вызвать к нему синьора Пизани. Когда хозяин гостиницы явился, Роджер сказал ему:

– Сегодня утром мне привалила большая удача. Десять минут назад я совершенно случайно встретил человека, который может в полчаса уладить все мои дела, так что уже к полудню я смогу отправиться в Леггорн с почтовой каретой. Сейчас я зайду на почтовую станцию, закажу себе место, а раз уж со мной оказался этот носильщик, пусть он сразу заберет и мой багаж, чтобы больше не нужно было думать об этом. Вещи уже уложены, потому что слуги моей невестки утром в суматохе решили, будто я поеду с нею на юг. Будьте так любезны, прикажите принести их сюда.

Тосканец почесал за ухом (которое у него было весьма внушительных размеров), выразил сожаление по поводу столь скорой потери постояльца и вернулся в дом. Через несколько минут вещи Роджера принесли вниз и сложили в тележку, а Пизани появился вновь со счетом и сдачей. Лишь теперь Роджер уверился в необоснованности своих опасений, но все же он считал, что поступил разумно, приняв все меры предосторожности на случай повторной засады.

Щедро одарив слуг и дружески простившись с синьором Пизани, Роджер дал знак носильщику следовать за ним. Но пошел он не на почтовую станцию, а назад, к торговцу лошадьми. Там он велел погрузить свой чемодан и все покупки в плетеные короба, навьюченные на одного из мулов, вскочил на своего серого коня и, взяв в руки длинный повод, удерживающий остальных четырех животных, выехал вместе с ними со двора. Он осторожно вел шагом маленький караван по узким улочкам, где теперь уже вовсю толпился народ, пока не выехал к берегу Арно. Здесь он свернул на дорогу, по которой утром проехала карета Изабеллы, и двинулся прочь из города.

Путь его лежал по северному берегу реки. Лошадь шла легкой рысью, и Роджер вдруг с восторгом догадался, почему у ранних флорентийцев были столь чудесные пейзажи. Вся Флоренция лежала перед ним в чаше гор, перед его глазами предстали река, зеленые поля, разбросанные там и сям деревья и башенки замков на отдаленных склонах, которые эти художники так часто помещали на заднем плане своих мадонн.

Мысли Роджера немедля обратились к картине, купленной для него Изабеллой, а от картины – к самой Изабелле. Он принял все меры, какие смог придумать, чтобы прикрыть задуманный отъезд с нею, но знал, что меры эти нельзя считать стопроцентно надежными. Если бы кто-то стал расспрашивать синьора Пизани, этот господин и его слуги могли бы рассказать только, что рано утром она уехала в своем экипаже, направляясь в Неаполь, а он несколько часов спустя отправился в Леггорн с почтовой каретой; но дальнейшие расспросы на почтовой станции сразу обнаружили бы, что ни один человек, похожий по описанию на Роджера, не заказывал себе место. Кроме того, торговец лошадьми, аптекарь или носильщик могли рассказать, что утром имели дела с иностранным джентльменом; но даже и в этом случае Роджер считал маловероятным, чтобы шпионы «Великого Востока» или же графа Фрескобальди смогли собрать воедино эти обрывки сплетен в таком большом городе, как Флоренция.

Одного невозможно было скрыть: что Изабелла останавливалась в гостинице «Английский портной» под именем мадам Жюль де Брюк. Роджер понимал теперь, что, когда об этом узнают Фрескобальди, это прибавит весу словам де Рубека, будто Изабелла нарушила свое целомудрие. Нельзя было также скрыть, что они с Изабеллой оба покинули Флоренцию с промежутком всего в несколько часов, хотя, по всей видимости, в разных направлениях.

Ее родные вполне могли заподозрить истину: что их разлука – не более чем тактическая хитрость и что они собираются встретиться позже в условленном месте.

Если такие подозрения возникнут, родные Изабеллы могут последовать за нею, рассчитывая застать ее вместе с ее соблазнителем. Но Роджер, учитывая такую возможность, не сомневался, что успеет предотвратить катастрофические последствия подобной погони; он рассчитывал принять необходимые предосторожности, чтобы их не могли застать вдвоем. А если Фрескобальди найдут ее одну, думал он, едва ли они помешают ей продолжать путешествие в Неаполь.

Таким образом, хотя беспокойство его не совсем улеглось, Роджер уже меньше тревожился о будущем, считая, что у него есть неплохие шансы благополучно доставить Изабеллу в Леггорн, а оттуда – в Англию.

За месяц, что они провели вместе, Роджер много рассказывал Изабелле о своем доме и о своей стране, но они ни разу не обсуждали в подробностях, какую жизнь будут там вести. Все время находилось столько приятных или же насущно необходимых вещей в настоящем, занимавших его мысли, что он как-то не задумывался об этом.

Теперь же он с болезненным чувством вдруг осознал, что, женившись, должен будет покончить с работой на мистера Питта. Отказаться от путешествий и захватывающих приключений, которые уже успели стать его второй натурой, – тяжелый удар, но он не мог и подумать оставить Изабеллу в Англии одну на много месяцев, отправившись с какой-нибудь тайной миссией. С другой стороны, Изабелла, выйдя за него замуж, станет англичанкой. Она умна, талантлива, знатна и заслуживает безусловного доверия. Она могла бы принести ему неоценимую помощь в работе, если бы им дали такую возможность. Но согласится ли на это премьер-министр, всегда сторонившийся женщин? Вот в чем загвоздка. Если бы он позволил Изабелле участвовать в работе Роджера, они могли бы вести чудеснейшую жизнь. Они вращались бы в высшем обществе европейских столиц, встречались с самыми интересными людьми, а от скуки праздной светской рутины их спасала бы увлекательная тайная погоня за государственными секретами.

Но что, если мистера Питта не удастся уговорить? Правда, всегда можно попробовать войти в парламент. Всего несколько месяцев назад отец Роджера предлагал ему это, обещая финансовую поддержку из тех немалых денег, что он получил за время последней войны в награду за взятые им неприятельские суда. Роджер был уверен, что премьер-министр нашел бы для него подходящий избирательный округ к следующим выборам, а женитьба на дочери испанского гранда, к тому же премьер-министра, значительно повысит его престиж в обществе.

Эта перспектива понемногу захватила его. Он знал за собой способность гладко говорить. Мысленно он уже рисовал себе, как мистер Роджер Брук своей убедительной речью в палате общин ломает общее мнение, обеспечивает государственным предложениям перевес всего лишь в несколько решающих голосов и тем заслуживает одобрение и благодарность своего обожаемого хозяина. Как приятно будет после подобного триумфа прийти домой и скромно рассказать обо всем Изабелле, намеренно преуменьшив свою роль, и потом наблюдать ее изумление и восторг, когда на следующий день она прочтет в газетах безудержные хвалы своему великому мужу.

Разумеется, они будут жить в Лондоне, но им обязательно нужен дом с садом. Несмотря на свою любовь к веселому обществу и ярким огням большого города, в душе Роджер был сельский житель. И детям хорошо будет играть в саду. Он был уверен, что Изабелла захочет иметь детей. У самого Роджера не было младших братьев, сестер, племянников или племянниц, так что самому ему почти не приходилось иметь дела с детьми, но он считал, что дети – наилучшее средство обеспечить семейное счастье.

Интересно, как долго он будет хранить верность Изабелле? Поразмыслив, Роджер решил, что немногим более года. В те времена мужчина его возраста и общественного положения лишь в исключительных случаях оставался однолюбом долее этого срока; жены, как правило, и не ожидали большего от мужей. Но дела такого рода можно устраивать либо грубо и открыто, либо на французский манер, с деликатным изяществом. Он знал, что Изабелла подвержена ревности, и собирался принять все возможные меры предосторожности, чтобы не сделать ее несчастной. Когда она впервые обнаружит, что он изменяет ей, вероятно, разразится ужаснейший скандал, но, если он будет тверд, это только поможет прояснить обстановку раз и навсегда. А он, конечно, собирался проявить твердость, ведь его воспитали в духе традиционных представлений, что мужчина от природы – многоженец и потому у него особые права. Скоро она примирится с этим, как и все остальные женщины, и после нескольких мучительных недель горьких слез и жалоб в их доме воцарится терпение и довольство.

Но зачем воображать себе то, что неизбежно приходит вслед за насыщением страсти, когда самая страсть еще впереди? До Леггорна всего лишь два дня пути, а там они будут вне опасности. Если повезет, они будут в Англии до конца месяца. Несомненно, Изабелла и мать Роджера потребуют неделю или две на приготовления, чтобы свадьба прошла подобающим образом. Эти лишние недели будут тяжелым испытанием, ведь Роджер и так уже весь кипел от едва сдерживаемой страсти, но как-нибудь он их переживет. А потом наконец исполнятся все розовые мечты, что терзают его с того самого поцелуя Изабеллы в карете. Продолжая размышлять о предстоящих радостях и о счастье не разлучаться со своей возлюбленной ни днем ни ночью, Роджер добрался до Понтасьеве. Но он не стал въезжать в город.

Поля в этой части Италии были разделены не изгородями, как в Англии, а неглубокими канавами, поэтому Роджер без труда съехал с дороги и повел свой маленький караван через реку. Он дал животным напиться, а затем двинулся по берегу реки, потом снова в поля и, наконец, вернулся на дорогу уже по другую сторону городка.

Некоторое время он ехал, критически разглядывая изредка попадавшиеся строения, пока не увидел за поворотом как раз такое место, какое искал. Это был довольно большой крестьянский дом, окруженный двором с несколькими амбарами, на порядочном расстоянии от дороги. Подъехав к дому, Роджер принялся кричать: «Эй, вы, там!» – пока из-за дома не показалась женщина средних лет.

Спрыгнув с коня, Роджер поклонился ей и, сунув руку в карман, достал золотую монету достоинством в полцехина. Он знал, что им не понять речь друг друга, но был убежден, что его улыбки и деньги стоят целого моря слов. Женщина ответила ему улыбкой, потом быстро перевела глаза на золотую монетку в его ладони.

Роджер без дальнейших церемоний отдал ей золотой, привязал своего серого к столбику у ворот, поманил женщину за собой и пошел вокруг дома во двор вместе с остальными своими животными. За домом работал мужчина. Женщина что-то сказала ему, и он занялся животными. Роджер посмотрел, как он устроил их в стойлах, затем снял короба с мула, и вдвоем они понесли багаж Роджера в дом.

Внутри, как он и ожидал, обстановка была бедная, но глинобитный пол в гостиной сравнительно чист. Развернув походную постель, Роджер разостлал ее в углу, показывая жестами, что собирается здесь спать. Затем он распаковал свой новый костюм и знаками же объяснил, что хочет переодеться. Понимающе кивая и улыбаясь, супруги удалились.

Сменив белье, Роджер причесался при помощи дорожного зеркальца, затем надел красный парчовый камзол. Прежде чем упаковать старый, он надрезал его жесткий воротник и вытащил оттуда копировальную бумагу с перезашифрованным письмом королевы.

Снова позвав чету хозяев, он вынул часы, показал на них цифру десять, пожал плечами и дважды обвел пальцем циферблат, остановившись на семерке. Этим он хотел сказать, что вернется либо сегодня вечером, либо на следующее утро, но по их растерянным лицам догадался, что они не умеют определять время по часам. Тем не менее они, скорее всего, бывали иногда во Флоренции, так как до города от их фермы было не более десяти миль, а там наверняка видели часы на башнях и должны были понять, что он намерен вернуться в ближайшем будущем. Затем он показал им еще две монеты в полцехина, снова убрал их в карман, вскочил в седло и, приветственно помахав рукой, поскакал по направлению к Понтасьеве.

Он предупредил Изабеллу не ждать его раньше полудня, чтобы она не волновалась, если все приготовления займут у него больше времени, чем ожидалось, но все прошло так гладко, что, когда Роджер спешился возле одиноко стоявшей гостиницы, до одиннадцати еще оставалось несколько минут.

Несмотря на усталость после бессонной ночи, беспокойство не позволило Изабелле лечь в постель, пока Роджер не присоединится к ним. Когда он подъехал, она дремала в кресле у окна на втором этаже. Стук лошадиных копыт сразу разбудил ее. С радостным восклицанием она бросилась вниз по лестнице ему навстречу.

Уверив ее, что все прошло хорошо, и передав своего серого гостиничному конюху, Роджер вошел вместе с нею в дом:

– Любовь моя, я вижу, что ты крайне нуждаешься в отдыхе, но, боюсь, тебе пока еще нельзя будет лечь спать, потому что мне многое нужно сказать тебе, и у нас достаточно дел на сегодня. Будет лучше, если мы немедленно обсудим наши планы.

– Хотя у тебя красивый новый камзол, но ты выглядишь усталым почти до изнеможения, – сказала она с нежной заботой. – Ты уже ел или, может быть, велеть приготовить тебе что-нибудь?

– Нет, прошу тебя, не нужно ради меня возиться с жарким; но я бы не прочь слегка перекусить, если это можно быстро устроить.

Она взяла его под руку:

– Тогда пойдем в мою комнату. Там блюдо со свежими фруктами, и ты сможешь поесть, пока мы будем разговаривать.

Когда они пришли в комнату Изабеллы, там сидел Кетцаль, занятый игрой; он улыбнулся Роджеру и больше не обращал на них никакого внимания. Они сели в кресла у самого окна.

– Что означает твой новый костюм? И волосы у тебя причесаны по-другому! – спросила Изабелла, передавая ему фрукты.

Роджер улыбнулся:

– Камзол немного тесноват, но это отличная, дорогая вещь. Вместе со старым камзолом я отбросил личину француза и снова стал мистером Роджером Бруком. Когда играешь в такую игру, какой сейчас заняты мы с тобой, совсем не плохо иметь возможность по своему желанию менять национальность.

– Что же может дать такая внезапная метаморфоза?

Роджер вздохнул. Затем, следуя своему старому правилу прежде всего преодолевать самые трудные препятствия, сказал:

– Если мне случайно встретится кто-то из знакомых, я надеюсь остаться неузнанным, не столкнись мы, конечно, нос к носу. Видишь ли, любовь моя, не позднее чем через час я должен вернуться во Флоренцию.

Изабелла выронила сумочку, упавшую с глухим стуком; ее густые брови сошлись на переносице, а в больших карих глазах показались слезы, но Роджер поспешил утешить ее:

– Ты же должна понимать, что у меня все еще не было возможности доставить наконец по назначению письмо королевы. Оно – словно жернов у нас на шее. Из твоих слов сегодня утром я понял, что ты ни в коем случае не захочешь, чтобы я отказался от попыток выполнить это поручение до конца.

Изабелла кивнула с несчастным видом, и Роджер продолжал:

– Так вот что я предлагаю. Когда мы только что прибыли во Флоренцию, синьор Пизани рассказал мне, что великий герцог ужинает в доме оперной певицы донны Ливии чуть ли не каждый вечер, кроме пятницы и воскресенья. Поскольку сегодня четверг и завтра благочестие вынудит его высочество соблюдать пост в любовных утехах, как и во всем прочем, можно ожидать, что сегодня вечером он придет в объятия своей фаворитки. Я, так или иначе, исхитрюсь добиться у нее приема, открою ей тайную цель своего приезда во Флоренцию и буду умолять ее помочь мне передать письмо.

– Когда, по-твоему, ты сможешь вернуться? – спросила Изабелла, прилагая заметные усилия, чтобы ее голос не выдал огорчения.

– Это будет зависеть от того, в котором часу его высочество приходит к донне Ливии. Дни сейчас стоят долгие, возможно, он придет к ней еще до захода солнца. В таком случае я смогу вернуться сегодня вечером. Но я очень сомневаюсь в этом. Едва ли они станут ужинать раньше восьми, а городские ворота закрывают на закате. Скорее всего, мне придется остаться в городе до утра. Тогда я выеду на рассвете и буду здесь немногим позже семи часов. Но, по моему плану, мы в любом случае не должны встречаться до завтра.

– Почему, если ты вернешься сегодня вечером? – удивленно воскликнула она.

– Потому что, вернувшись, я не собираюсь появляться здесь, в гостинице. Я поеду в крестьянский дом лимонного цвета с красной крышей, он стоит справа от дороги примерно в полумиле после выезда из Понтасьеве. Ты, может быть, заметила, что я приехал с той стороны.

– Да, и это меня удивило.

– Так вот, я уже договорился с хозяевами этого дома. Если я закончу свои дела во Флоренции до заката, то переночую на ферме. В противном случае позавтракаю там, когда вернусь утром. Затем, скажем в половине девятого, я хочу, чтобы ты приехала туда ко мне.

– Я по-прежнему не понимаю, какова цель всей этой мистификации.

Роджер надкусил сливу.

– Поверь мне, милая, так мы, скорее всего, избежим дальнейших неприятностей. Я бы совсем не приезжал сюда сегодня, но ты покидала Флоренцию в такой спешке, что у нас не было возможности как следует продумать наши планы. Если де Рубек рассказал все твоей тетке, то к настоящему моменту она считает, что я – твой любовник.

Скорее всего, она сейчас разыскивает нас по всему городу. Нельзя упускать из виду, что она может послать кого-нибудь за тобой сюда. По этой самой причине мне следует как можно скорее убраться с глаз долой.

Изабелла испуганно смотрела на него:

– Так ты думаешь, она все еще преследует меня?

Роджер взял ее руку и ободряюще пожал:

– Я надеюсь, она думает, что ты направляешься в Неаполь и поэтому дальнейшая погоня не имеет смысла; но она может пожелать убедиться в том, что я не присоединился к тебе.

– Если она вышлет всадников на неапольскую дорогу, они, безусловно, расспросят всех и узнают, что я в этом доме и что ты приезжал ко мне.

– Понимаю, но такая возможность меня не слишком беспокоит. Вполне естественно, что я постарался воспользоваться случаем в последний раз побыть с тобой несколько часов. Главное, они узнают также, что я опять вернулся во Флоренцию. Если они найдут тебя здесь одну, у них не будет предлога чинить тебе препятствия. Можно рассчитывать на то, что они вернутся к твоей тетке и доложат ей, что у нее нет никаких причин беспокоиться за твою репутацию. Но на случай, если они оставят возле гостиницы шпиона, следует, я думаю, для полноты обмана создать видимость, будто ты завтра утром продолжишь свое путешествие в Неаполь.

– А что потом?

– Я буду ждать тебя на ферме. Там у меня уже приготовлена лошадь для тебя, пони для Кетцаля и два вьючных мула, чтобы нести сундуки с твоей казной и наиболее ценные вещи. Я купил для тебя одежду юноши, а для Кетцаля – одежду мальчика. Когда вы переоденетесь, мы отправим твою карету дальше по дороге, а сами кружным путем, в объезд Флоренции, поскачем в Леггорн.

– Но, Роже! – ахнула она. – Не хочешь же ты сказать, что я должна расстаться со всеми своими слугами?

Роджер не подумал о том, что для Изабеллы, привыкшей всегда иметь в своем распоряжении несколько человек, беспрекословно выполняющих ее приказы, потеря свиты может оказаться тяжелым испытанием. Он обуздал свое нетерпение и сказал мягко:

– Любовь моя, твоя карета не проедет горными тропами и не сможет двигаться прямиком по полям, как мулы и верховые лошади. Она может двигаться только вперед. Стоит ей повернуть назад, и любой из агентов твоей тетушки или же «Великого Востока» увидит твою карету со слугами в ливреях, проезжающую через Флоренцию, значит, ты не едешь в Неаполь. Точно так же это поймет любой, кто знает твоего пажа и увидит его с нами в его индейском наряде. Кроме того, я ведь говорил тебе, что, когда мы поженимся, то не сможем держать несколько слуг, так совсем не плохо будет, если ты уже сейчас начнешь привыкать обходиться без них. Прошу тебя, чтобы лишний раз не рисковать, завтра утром как следует награди их и отошли к своему отцу.

– Я отпущу слуг, раз ты этого желаешь, – сказала Изабелла, помолчав немного. – Но Мария должна остаться при мне. Без нее я даже одеться не смогу.

Роджеру снова пришлось бороться со своим нетерпением. Но, поскольку ему не раз приходилось помогать молодым дамам в увлекательном занятии, каким является раздевание, он хорошо представлял себе всю сложную систему крючков и петель, застегивающих женское платье на спине, так же как неимоверные усилия, необходимые для затягивания корсета. Поэтому он сказал:

– Хорошо, можешь взять ее, если это необходимо. Но тогда придется пожертвовать частью багажа, потому что она поедет на одном из мулов.

Еще около двадцати минут они обсуждали подробности предстоящего путешествия в Леггорн. Затем Роджер вышел на лестничную площадку и, окликнув слуг, потребовал своего коня. Пока коня седлали, Роджер и Изабелла нежно простились на время. Посоветовав Изабелле лечь в постель и хоть немного выспаться, в чем она сильно нуждалась, Роджер спустился вниз, вышел на улицу, вскочил в седло и поскакал во Флоренцию.

Несмотря на усталость, теперь он двигался быстрее, чем на пути оттуда, потому что ему не приходилось вести за собой на поводу других животных. В четверть второго он остановился у английской гостиницы Меггота.

Привратник сказал ему, что у них, кажется, нет свободных комнат, но, если Роджеру будет угодно подождать минутку, он спросит самого мистера Меггота.

Роджер, прибывший не в сопровождении слуги, ожидал что-то вроде подобного приема. В разговоре с синьором Пизани он узнал, между прочим, что у мистера Меггота всегда имеются в запасе свободные комнаты, но он – величайший сноб на свете и скорее оставит их пустовать, чем допустит в свою гостиницу человека не высшего круга. Рассказывали даже, что однажды он отказал одной графине, потому что она была разведена. Но Роджер не сомневался в своей способности справляться с подобной ситуацией; поэтому он бросил конюху поводья серого, велел привратнику взять чемодан и последовал за ним в дом.

Величественный мистер Меггот, выйдя из небольшого кабинета, окинул Роджера быстрым взглядом, отметил, что камзол не совсем ему впору, и холодно сказал:

– Боюсь, сэр, у нас сейчас все переполнено; но привратник не сказал мне вашего имени.

– Моя фамилия Брук, – ответил Роджер с необычайной надменностью.

– Брук, – с некоторым сомнением повторил мистер Меггот. Но, по-видимому, манера Роджера произвела на него впечатление, так как он добавил: – Вы, случайно, не из шропширских Бруков?

– Нет, – отвечал Роджер скучающим и безразличным тоном. – Я из хемпширской ветви. Мой отец – адмирал Брук, а моя мать, леди Мэри, – сестра графа Килдонена. Лорд часто путешествует по Италии, и, возможно, время от времени ему случалось оказать вашему заведению честь своим посещением. А почему вы спрашиваете?

Мистера Меггота словно подменили:

– Только потому, сэр, что почитаю своим долгом заботиться о подходящем обществе для своих клиентов. Наш посланник, лорд Гервей, оказывает мне честь часто обедать здесь, и мне не хотелось бы, чтобы его превосходительству пришлось встретиться здесь с кем-нибудь… э-э-э… с кем-нибудь не совсем… ну вы меня понимаете. В настоящий момент у нас здесь остановился граф Фицвильям, он, без сомнения, вам знаком, также лорд Юм и его очаровательная сестра, высокородная миссис…

– Конечно, конечно, – перебил его Роджер. – Но найдется ли у вас комната для меня?

– Разумеется, мистер Брук, разумеется. Сюда, пожалуйста. Я хорошо знаю вашего дядю. Он часто останавливался у нас переночевать по дороге в Рим, к королю Иакову. Конечно, он не был настоящим королем, но многие шотландские дворяне, как ваш дядя, продолжали считать его таковым вплоть до самой его смерти в прошлом году. Я всегда считал, что лорд Килдонен – очень любезный джентльмен, очень. Однажды он мне сказал…

Роджер снова перебил словоохотливого мистера Меггота:

– За последние двадцать четыре часа мне пришлось очень много ездить верхом, а вечером я должен буду посетить его высочество великого герцога. Так что мне хотелось бы немедленно лечь в кровать, и пусть меня разбудят в пять часов пополудни. Будьте добры распорядиться.

– Конечно, мистер Брук, конечно. В таком случае вы, несомненно, захотите принять ванну. Я прикажу служанкам принести несколько кувшинов горячей воды, пока вы будете раздеваться.

В глазах Роджера этот чудесный, чисто английский штрих перевесил всю напыщенность мистера Меггота, и он живо выразил свое согласие, разом отбросив всю надменность. Через полчаса, все еще розовый после купания, он лежал на превосходных ирландских простынях мистера Меггота и почти мгновенно крепко заснул.

Когда пришли его будить, он встал с неохотой, но почувствовал, что сон весьма освежил его. Пока он спал, кто-то из гостиничной прислуги немного переделал его новый камзол, чтобы лучше сидел, и теперь этот слуга помог ему одеться. Роджер надел белые шелковые чулки и свои лучшие шелковые панталоны, ему заново завили и напудрили волосы, затем он щедро побрызгался духами, прилепил на щеку мушку и повесил на шею монокль. Таким образом, когда в шесть часов вечера Роджер спустился вниз, держа под мышкой шляпу, он являл собою зрелище, способное наполнить восторгом сердце любой молодой женщины, и заслужил почтительно-одобрительный взгляд мистера Меггота.

Попросив у этого достойного господина письменные принадлежности, он сел за стол и написал следующую записку каллиграфическим почерком, чтобы ее мог легко прочесть иностранец, не вполне владеющий английским языком:

«Мистер Гилберт Кортни, директор Оперного театра его величества, Хеймаркет, Лондон, свидетельствует свое почтение леди Ливии Галличини.

К величайшему сожалению, мистер Кортни во время своего настоящего путешествия не может задержаться во Флоренции более чем на одну ночь. Но, даже находясь проездом в этом прославленном городе, он не может отказать себе в удовольствии высказать восхищение талантом леди, которая ныне более чем кто-либо другой украшает древнее великолепие Флоренции.

Если леди Ливия сочтет возможным уделить мистеру Кортнею несколько минут, он будет считать эту встречу величайшей честью, оказанной ему за время своего пребывания в Италии».

Во время своей десятимильной поездки из Понтасьеве Роджер посвятил все время обдумыванию вопроса о том, как будет легче всего добиться немедленного приема у донны Ливии. Результатом этих размышлений и стала сочиненная им записка. Ему представлялось крайне маловероятным, чтобы примадонна отказалась принять директора Лондонской оперы. Он был уверен, что, даже если Великий герцог уже будет у нее, она попросит у него дозволения впустить такого посетителя.

Тем не менее его не радовала необходимость принять подобную личину. Во-первых, хотя в его возрасте нередко можно было сделаться членом парламента или получить высокий армейский чин, Роджер сильно сомневался, чтобы такой молодой человек, как он, когда-либо становился директором Королевской оперной труппы. Во-вторых, хотя, как и всякий образованный человек своей эпохи, он посвящал музыке немалую часть досуга, Роджер отнюдь не был страстным меломаном и не разбирался в тонкостях вокального искусства. Если он застанет донну Ливию одну, это не будет иметь значения, но, если обстоятельства вынудят его притворяться, будто он знаком с творчеством всех ведущих композиторов, он может оказаться в весьма неловком положении. Но со своим обычным оптимизмом Роджер отбросил столь тревожные мысли, велел подать наемный экипаж и отправился к донне Ливии.

Зная, что светские приемы были любимым развлечением флорентийских дам, он полагал вполне возможным застать ее за этим занятием. Но слуга, открывший дверь, сказал, что она сегодня не принимает. Тогда Роджер вручил лакею записку вместе с серебряным дукатом.

Несколько минут он дожидался в прихожей, пол которой был вымощен квадратными плитами черного и белого мрамора. Затем лакей вернулся и повел его через кованые ворота тонкой работы, за которыми висели тяжелые парчовые занавеси, в просторный салон.

В салоне находилось пять человек, но Роджер сразу же безошибочно определил, кто из них донна Ливия. Она полулежала на кушетке с изголовьем в виде львиной головы, в просторном белом одеянии, отделанном серебряной каймой с прямоугольным греческим узором, и Роджер с первого взгляда решил, что ему не часто приходилось встречать более красивую женщину. Она явно гордилась своими роскошными каштановыми волосами, как на полотнах Тициана, и потому не пудрила их. Нижняя часть лица была несколько тяжеловата, но зеленые глаза, бесспорно, великолепны, высокий лоб, прямой нос, чувственно изогнутые губы едва ли могли оставить кого-нибудь равнодушным. Приветливо улыбнувшись Роджеру, она открыла два идеально ровных ряда ослепительно белых зубок.

Компанию ей составляли две немолодые дамы аристократической наружности, одна очень старая дама, дремавшая в кресле-качалке в дальнем углу комнаты, и пожилой господин с круглым лицом херувима. Этот последний держал в руке записку Роджера и немедленно обратился к нему на весьма посредственном английском:

– Леди Ливия говорить ошень большой спасибо ваш приход, сэр. Но она не говорить английский. Она иметь только итальянский и немецкий. Может, вы говорить немного один или другой?

Роджер почувствовал большое облегчение, поскольку неплохо говорил по-немецки. Поцеловав пухленькую ручку, которую протянула ему донна Ливия, он поблагодарил ее за прием.

Она представила ему двух дам, которые, насколько он понял, обе были маркизы, хотя имен их он не разобрал, а толстенький человечек оказался синьором Барбарони, балетмейстером балетной труппы великого герцога. Старую даму она оставила без внимания. Раскланявшись со всеми, Роджер присел на предложенный ему стул, и, как он и опасался, речь тут же пошла об опере.

К счастью для Роджера, синьор Барбарони совсем не говорил по-немецки, и только одна из дам понимала этот язык; другая немного говорила по-английски и спросила Роджера, не говорит ли он по-французски, но он быстро отрекся от всякого знакомства с французским и, таким образом, получил возможность ограничиваться в дальнейшем двумя языками, так что его высказывания могли подвергнуть сомнению не более двух слушателей за раз.

Когда донна Ливия поинтересовалась, какие оперы теперь представляют в Лондоне, он ответил, что перед самым его отъездом там давали «Похищение поселянки», потому что они с Изабеллой слушали эту оперу в Марселе.

Тогда она стала спрашивать, какого он мнения о Бьянки, и Роджер ответил, что считает «Похищение поселянки» далеко не лучшим творением этого композитора.

Это был выстрел наугад, и, по-видимому, не очень удачный, потому что донна Ливия взглянула на него несколько удивленно. Более того, за этим вполне естественно последовал вопрос:

– Какой же из его опер, мьестер Кортни, вы отдаете пальму первенства?

Этот вопрос окончательно выбил Роджера из колеи, поскольку до своего визита в Марсель он и слыхом не слыхивал о таком композиторе. Он все-таки выкрутился благодаря своей находчивости, хотя краска залила его лицо:

– Любой из них, которую вы соизволите возвысить, согласившись выступить в ней, милостивая государыня…

Довольная комплиментом, она с улыбкой повторила его по-итальянски своим друзьям. Затем певица спросила, где он слышал ее прежде и в какой роли.

Из этого вывернуться было уже намного труднее. Роджер рискнул назвать Милан, считая, что это будет надежнее всего, и упомянул «Телемаха» Скарлатти, так как в этой классической опере она наверняка не раз выступала.

И снова Роджеру как будто удалось выкрутиться, потому что она не сказала, что такого не могло быть, а заметила только, что он, вероятно, приезжал в Италию почти мальчиком, потому что его величество не разрешал ей покидать пределы Тосканы со времени ее первого сезона во Флоренции.

На это Роджер тут же ответил:

– Миледи, я молодо выгляжу, и это многих обманывает при первой встрече со мной. Готов поспорить, что сверх двадцати лет я мог бы дать вам по два года за каждый ваш один.

Поскольку Роджеру явно было много меньше тридцати, из этого замечания следовало, что хозяйке дома едва ли исполнилось двадцать четыре, а так как в действительности ей было двадцать восемь, выходило, что ему удалось сказать еще один милый комплимент.

Снедаемый горячим желанием избежать дальнейших вопросов на музыкальные темы, Роджер, едва дав ей время улыбнуться, ринулся восхвалять красоты Флоренции и собранные здесь сокровища искусства.

Тут он почувствовал твердую почву под ногами, но после того, как он несколько минут с большим пылом распространялся о шедеврах дворца Питти, она вдруг сказала:

– Но я думала, мьестер Кортни, что вы во Флоренции проездом? Вы говорите, словно пробыли здесь несколько дней, и если это так, очень нехорошо с вашей стороны ждать так долго, чтобы прийти ко мне чуть ли не перед самым отъездом.

Роджер, невольно вырывший сам себе яму, поспешно поправился, заверив ее, что посвятил осмотру достопримечательностей всего лишь несколько часов нынче утром. Но это заявление снова выбило почву у него из-под ног, ведь теперь он не мог продолжать разговор, как собирался, рассказами о соборе, о Бадиа – доме, где жила Бьянка Капелло, и о других достопримечательностях.

Синьор Барбарони воспользовался наступившей паузой, чтобы, с трудом подбирая слова, сказать по-английски, что в молодости он бывал в Лондоне и слышал в театре Друри-Лейн великую Франческу де л’Эпине.

Роджер выказал подобающий случаю почтительный восторг, хотя никогда в жизни не слышал об этой давно почившей примадонне. Затем балетмейстер сообщил, что его отец многое сделал, чтобы облегчить последние годы жизни сопернице этой певицы, не менее знаменитой англичанке миссис Катерине Тофтс, которая в конце концов сошла с ума и умерла в Венеции. После того как он перевел эти свои замечания дамам, разговор снова зашел об опере и о триумфах различных артистов прошлого и настоящего.

Роджер кое-как поддерживал беседу, время от времени вставляя несколько слов, как он надеялся, уместных. Он от души проклинал себя за неосторожно принятую на себя роль; но, поскольку одна из маркиз понимала по-немецки, он не смел сказать донне Ливии, что проник сюда под чужим именем и что ему необходимо поговорить с ней о конфиденциальном деле. Он каждую минуту опасался совершить какой-нибудь непоправимый промах.

Наконец он получил долгожданную передышку; хозяйка дома сказала:

– Несомненно, мьестер Кортни, вы, как и многие англичане, интересуетесь садоводством. Не хотите ли осмотреть мой сад?

Роджер ухватился за это предложение с почти неприличной поспешностью. Томно поднявшись с кушетки, она подала остальным знак оставаться на месте и повела Роджера в дальний конец комнаты.

Оттуда они вышли на веранду, окруженную железной решеткой прекрасной работы, украшенной золочеными лилиями. Наружный край крыши поддерживали стройные колонны веронского розового мрамора, увенчанные резными капителями из белого камня в форме листьев аканта. За колоннами виднелся сад. В сущности, это был просто большой двор, огороженный высокими стенами, с прелестным маленьким фонтаном в окружении кипарисов, увитой зеленью беседкой, изящными каменными скамьями, кустами камелий и магнолий и множеством восхитительных ползучих растений, пробивавшихся меж каменных плит, которыми был вымощен дворик.

Когда они спустились по ступеням с веранды, певица негромко проговорила:

– Для директора Королевской оперной труппы вы необычайно мало смыслите в музыке, мьестер Кортни, и я решила, что будет лучше увести вас оттуда, пока вы не сделали какой-нибудь роковой ошибки.

Она говорила таким дружеским, заговорщическим тоном, что Роджер вздохнул с облегчением и ответил улыбаясь:

– Признаюсь, миледи, я был как на иголках, ибо искал встречи с вами, чтобы говорить совсем не о музыке.

Она окинула его быстрым взглядом с головы до ног и, не пытаясь скрыть, что на нее произвели впечатление его привлекательная внешность и непринужденные манеры, сказала с лукавой улыбкой:

– Мало найдется женщин, кому бы не польстило внимание такого кавалера, как вы; но вы очень неосторожный молодой человек. Ни один из моих флорентийских поклонников не рискнул бы пойти на подобный обман. Они бы слишком боялись, что обман раскроется и они окажутся в тюрьме, когда на них обрушится гнев его высочества.

Роджер мгновенно сообразил, в чем дело. Он попал из огня да в полымя! Очевидно, прекрасная донна Ливия решила, будто он так отчаянно влюблен, что, рискуя попасть в тюрьму, пробрался к ней, чтобы, упав к ее ногам, открыть ей свою страсть. Как она примет его истинное признание? Но она, не дожидаясь ответа, повернула назад со словами:

– Столь дерзкая галантность напоминает старинные романы и заслуживает хотя бы некоторой награды. Я склоняюсь к тому, чтобы вознаградить вас, так что сейчас я отделаюсь от этих людей, и вы расскажете мне о настоящей цели своего визита.

Совсем смешавшись при таком обороте событий, Роджер пошел за нею в дом. Она заговорила по-итальянски с остальными гостями, и, когда они стали прощаться, синьор Барбарони сказал Роджеру:

– Я ошень сомневается, чтобы ево височство позволять лондонский сезон своей труппа. Но я ошень мечтать ишо раз побывать в Лондон и потому желать вам всего самый хороший.

Роджер, сообразив, каким предлогом воспользовалась донна Ливия, чтобы остаться с ним наедине, вежливо поблагодарил балетмейстера и сказал, что надеется все уладить, но, естественно, хотел бы прежде всего заручиться согласием примадонны.

Когда они ушли, прекрасная тосканка снова томно раскинулась на кушетке и знаком пригласила Роджера сесть в кресло рядом с нею. Зная, что рано или поздно придется раскрыть истинную цель своего прихода, он решил сделать это сразу, пока она не успела снова выказать ему свое благоволение, и таким образом избавить ее от лишней неловкости при его признании, что он отнюдь не влюблен в нее. Стараясь как можно тактичнее подойти к этому щекотливому вопросу, Роджер начал:

– Милостивая государыня, прежде всего я должен сказать, что мое настоящее имя Роджер Брук и что я приехал сюда не из Англии, а из Франции. Пока я был во Франции, королева Мария Антуанетта оказала мне честь доверить некое поручение, которое и привело меня во Флоренцию. Я везу тайное послание от ее величества к его высочеству, а кое-кто из врагов ее величества пускается на самые отчаянные меры в надежде помешать мне доставить это письмо. Умоляю вас, не думайте обо мне слишком дурно, когда я признаюсь, что прибегнул к обману, чтобы заручиться вашей помощью в выполнении своей миссии.

На мгновение ее зеленые глаза сузились, а изящно изогнутые брови нахмурились, потом она рассмеялась:

– После такого удара по моей гордыне мне, должно быть, следовало бы выказать горькую обиду или же холодной, отстраненной манерой попытаться доказать, что мысли, которые я только что открыто выражала, никогда не приходили мне в голову. Но раз я признала, что мне приятна ваша внешность, к чему теперь отрицать это? Назовите меня дерзким, несдержанным созданием, если угодно, но я рада, что вы пришли сюда, какова бы ни была цель вашего визита.

Она сказала это с такой милой откровенностью, что Роджер просто обязан был польстить ее самолюбию, которое только что ранил; поэтому он улыбнулся, говоря:

– Я считаю большим несчастьем для себя, что мой приход сюда не был вдохновлен более деликатными чувствами, чем доставка письма третьему лицу. Я не встречал ни одной леди, ради которой с такой охотой рискнул бы угодить в тюрьму.

– Благодарю вас, мьестер Брук. Ваши манеры не уступают вашей внешности. Но довольно комплиментов. Чем могу вам служить?

– Говорят, его высочество ужинает здесь по нескольку раз в неделю. Если он собирается быть у вас сегодня и если вы окажете мне милость представить меня ему, то я смогу передать письмо в его собственные руки.

Она кивнула:

– Я сделаю это с удовольствием, но он придет не раньше десяти часов, а сейчас еще нет и семи.

– Душевно благодарен, донна Ливия. Могу ли я надеяться, что вы позволите мне вернуться к десяти?

Она на минутку задумалась, потом глаза ее шаловливо блеснули.

– А почему бы вам не остаться здесь до его прихода? Вы не можете себе представить, какая для меня радость в кои-то веки побыть наедине с приятным молодым человеком.

– Неужели его высочество так ревнив? – спросил Роджер с улыбкой.

– Ревнив! – Она вскинула руки, и ткань платья скользнула вниз, обрисовав прекрасные округлости. – Он обращается со мной так, словно я какая-то монашка. Когда я выступаю в опере, меня провожает до театра и обратно целый отряд его слуг, которые шпионят за каждым моим шагом. На моих приемах ни один мужчина младше пятидесяти не осмеливается говорить со мною больше двух минут подряд, чтобы не навлечь на себя высочайшую немилость. Даже в присутствии старых дам, как сегодня, мне дозволяется принимать только старичков вроде Барбарони. Если бы их не было здесь и если бы ваш предлог для встречи со мной не был так убедителен, я никогда бы не рискнула позволить вам войти.

– Но если так, не разгневается ли его высочество, найдя меня здесь?

– Ваше тайное послание должно защитить вас от подозрений. К тому же вы никогда прежде не встречали меня и собираетесь немедленно покинуть Флоренцию, так что у него не будет никаких оснований предполагать сговор между нами. Но иногда он ведет себя непредсказуемо, поэтому я не могу ничего гарантировать. Это ваш выбор; вы вольны удалиться, если не хотите рисковать.

Против такого рода вызова Роджер никогда не мог устоять. Он ответил, не колеблясь ни минуты:

– Если только, оставшись, я не причиню вам неудобств, даже перспектива прогневать всех коронованных особ Европы не сможет прогнать меня от вас.

Уголки ее рта чуть заметно дрогнули.

– За это вы нравитесь мне еще больше, чем прежде, мьестер Брук. А сейчас я вас успокою. Незадолго до того, как его высочество должен будет прийти, я отправлю вас в одну из отдаленных комнат. Так что можете не бояться, что он подумает о нас что-нибудь нехорошее.

– Говорят, он очень умный человек, – заметил Роджер. – Несомненно, его общество вознаграждает вас за его неумеренную ревность.

Она надула губки.

– Он недурен и мог бы составить неплохую компанию, если бы не был так возмутительно подозрителен и вечно не опасался, будто все что-то скрывают от него. Даже его родной брат, император Иосиф, однажды написал ему: «Лучше позвольте людям иногда обманывать вас, чем вечно напрасно мучить себя». Но он не слушает таких советов и сам отравляет приятное впечатление от своей природной доброты, постоянно стараясь разузнать все про все.

– Обычно человек с таким характером невольно толкает на обман всех, кто с ним связан.

Не успел Роджер вымолвить эту банальную истину, как уже пожалел о своих словах, ибо донна Ливия быстро глянула на него и ответила:

– Я могу себе представить, что при определенных обстоятельствах у меня могло бы возникнуть искушение позабавиться на его счет.

Этот ее взгляд встревожил Роджера, но, прежде чем он мог бы направить разговор в другое русло, она продолжала как ни в чем не бывало:

– Он практически постоянно подозревает меня в желании завести роман чуть ли не с каждым мало-мальски привлекательным мужчиной во Флоренции; но ни один из них не умеет держать язык за зубами, а я не так глупа, чтобы ради нескольких часов удовольствия лишиться своих драгоценностей и обеспеченной старости с хорошим пенсионом. Но если бы нашелся мужчина, который понравился мне и если бы я могла надеяться, что назавтра он навсегда исчезнет из моей жизни, тогда мысль о том, что я обманываю своего августейшего любовника под самым его носом, только прибавила бы очарования подобному приключению.

– Я хорошо понимаю ваши чувства, – кивнул Роджер, но тут же поспешно прибавил: – Интересно, подозревает ли он когда-нибудь свою великую герцогиню; хотя, судя по тому, что я слышал, бедняжка так некрасива, что у него нет для этого причин.

– Тут вы правы, – улыбнулась донна Ливия. – К тому же она – образцовая жена. Она родила ему шестнадцать детей – столько же, сколько было в его собственном выводке – и, несмотря на все его измены, по-прежнему обожает его. Но даже мы с нею вместе не можем удержать его порывов. Он часто лжет мне, но я отлично знаю, что в те дни, когда он не приходит сюда, если это не пятница и не воскресенье, он ужинает с какой-нибудь молоденькой особой, которая сумела привлечь его внимание.

Почти целый час беседовали они на подобные интимные темы. Донна Ливия вовсю пользовалась неожиданно подвернувшейся возможностью облегчить душу в беседе с привлекательным и дружелюбным незнакомцем; а Роджер, заинтригованный необычайной ситуацией, в которой оказался, и очарованный красотой певицы, ни разу не вспомнил об Изабелле. Оба не пытались скрывать, что физически их влечет друг к другу.

Несколько раз они ступали на опасную почву, когда одно лишнее слово могло оказаться искрой, которая воспламенила бы их; но всякий раз он или она успевали вовремя сменить тему, переводя разговор с частного на общее и тем сдерживая электрический разряд, готовый вспыхнуть между ними.

Наконец она спросила, не хотел бы он выпить бокал вина. Он выразил согласие, она поднялась, и он последовал за нею к низкой, занавешенной портьерами двери в дальнем конце комнаты. Старуха, которая была здесь, когда он пришел, все еще дремала в своем уголке. Бросив на нее небрежный взгляд, донна Ливия сказала:

– Не беспокойтесь из-за старой Пиппы. Она – старая нянюшка его высочества, и ей одной он доверяет; но я давно перекупила ее. К тому же она и сама была когда-то молода и понимает, что время от времени мне необходимо развлечься.

Пройдя между занавесями, Роджер сглотнул, увидев, что она привела его в маленькую комнатку, куда, по-видимому, не допускался никто, кроме великого герцога. Совершенно очевидно, это была комната любви. Весь потолок был покрыт зеркалами; стены украшали фрески, изображавшие превращения Юпитера в быка, в лебедя и в золотой дождь, дабы в этих обличьях соблазнять прекрасных дам. Вся обстановка комнаты состояла из огромного дивана, по сторонам которого приютились два маленьких столика, и единственного шкафа, верхняя часть его предназначалась для книг, а нижняя представляла собой буфет.

Из буфета донна Ливия извлекла бутылку шампанского и бокалы. Пока Роджер открывал бутылку и наливал искрящийся напиток в бокалы, она взяла с одной из полок тоненькую книжку и принялась рассеянно перелистывать страницы.

– Что это у вас? – спросил он не совсем твердым голосом.

– Это одна из любимых книг его высочества, – тихо ответила она. – Здесь вы найдете прекрасно исполненные иллюстрации к работам божественного Пьетро Аретино. Поскольку это комната его высочества и вы находитесь здесь, может быть, вас позабавит проглядеть их со мной.

Роджер был уже знаком с творениями этого необыкновенного человека, бывшего товарищем по попойкам Тициана и Сансовино три столетия назад в Венеции. С бешено бьющимся сердцем он шагнул вперед и заглянул ей через плечо. В те дни эта книга была величайшим из трактатов об искусстве любви, а иллюстрации, изображавшие вершины человеческого блаженства, принадлежали величайшему художнику. Но ни одна из изображенных там женщин не была прекраснее донны Ливии.

Рука Роджера обвила ее талию. Под струящимися складками платья на ней не было корсета. Она обернулась, и ее зеленые глаза, затуманенные желанием, встретились с его глазами. Вдруг она уронила книгу, прижалась к нему всем своим горячим телом и шепнула:

– Как бы я хотела продлить это мгновение. Но у нас мало времени. Насладимся же друг другом, не теряя ни минуты.