Если бы у экипажа вдруг отвалилось дно, Роджер не чувствовал бы себя более потрясенным. С самого начала возможность жениться на Изабелле представлялась столь фантастичной, что он даже не задумывался об этом. Конечно, она могла на короткое время стать его тайной любовницей; если соблюдать осторожность, она могла бы сделать это, не жертвуя ничем, кроме, быть может, своей девственности. Но, выйдя за него замуж, она сразу лишится как положения знатной дамы, так и блестящей будущности, не говоря о том, что ее проклянет семья и отлучат от Церкви.

Он безуспешно пытался скрыть изумление и растерянность; но, так как ей ни на минуту не приходило в голову, что он, возможно, не стремится жениться на ней, она была лишь приятно польщена и сказала шутя, но без малейшего сомнения:

– Возьмете ли вы меня в жены, сударь, или мне придется броситься в реку и умереть девицей?

Ее слова разрешили для него по крайней мере один вопрос, хотя уже больше недели он почти не сомневался в этом. Слегка задыхаясь, он сказал:

– Изабелла, любимая, я так поражен честью и счастьем, которые ты мне предлагаешь, что не нахожу слов, чтобы выразить мои чувства. Но как же твоя родня? Готова ли ты в самом деле принести ради меня в жертву семью и все, что она, должно быть, значит для тебя? Боюсь, твои отец и мать никогда не простят тебе столь неравного брака.

– Разве не сказано, что женщина должна оставить все и прилепиться к мужчине, которого она любит?

– А как же различие наших религий?

– Не буду притворяться, что меня не огорчит, если я окажусь отторгнутой от обрядов моей Церкви. Но, как я говорила тебе в субботу, я не верю, что путь на небеса состоит в соблюдении ритуалов. Если ты не хочешь перейти в католичество, я обвенчаюсь с тобой по протестантскому обряду.

Роджеру стало стыдно при виде столь самоотверженной любви, но он знал, что его долг – указать ей оборотную сторону этого брака, к которому она так стремилась, и он заставил себя продолжать:

– Деньги – низменная вещь, но часто счастье зависит от того, обладает ли человек, по крайней мере, достаточным их количеством, чтобы жить соответственно своему воспитанию. Ты с детства была окружена величайшей роскошью, а я далеко не богат. Мое сердце будет разрываться на части, если я буду видеть, как ты тоскуешь по тем вещам, к которым привыкла и которые я не смогу тебе предоставить.

– Этого я не боюсь. Я ненавижу все показное, и у меня достаточно простые запросы. Судя по твоим рассказам, у тебя есть постоянный доход, и, хотя он невелик, от голода мы не умрем. К тому же, так как ты – единственный сын, а отец твой – человек состоятельный, можно предполагать, что, если ты женишься, он увеличит твое содержание. Но сделает он это или нет, как бы ни гневался на меня мой отец за то, что я вышла замуж без его согласия, он слишком любит меня, чтобы не дать мне средств на пристойную жизнь.

– Так ты думаешь, что через некоторое время твои родители простят тебя? – спросил Роджер в изумлении.

– Мать не простит – она глубоко религиозна и под каблуком у своего духовника. Но отец совсем другой. Он уже слишком стар и слишком многого достиг в жизни, чтобы оставаться рабом своего честолюбия. Естественно, ради славы нашего рода он хотел бы для меня подходящей партии, но я уверена, мое счастье для него важнее подобных второстепенных соображений. Ему нечего будет стыдиться моего брака с достойным джентльменом, сыном английского адмирала, а широта взглядов не позволит вопросам религии заслонить отцовскую привязанность.

По ее словам выходило, что перспективы у них куда лучше, чем Роджер осмеливался вообразить при подобных обстоятельствах. Все инстинкты говорили ему, что он может без дальнейших угрызений совести принять эту прелестную, богатую, нежную невесту; но в ушах у него все еще звучали слова умирающей сеньоры Пуэблар. Правда, речь уже не шла о том, чтобы сделать Изабеллу своей любовницей, когда их отношения неизбежно навлекли бы на нее несчастье и позор; но сеньора, очевидно, была убеждена, что, если дать Изабелле время, пламя ее страсти постепенно угаснет. Не обязан ли он дать ей такую возможность, прежде чем они совершат столь непоправимый шаг, который перевернет всю ее жизнь? Думая об этом, он сказал:

– Поскольку существует возможность, что твой отец в конце концов примирится с тобой, возможно, будет лучше, если ты сперва напишешь ему, объяснишь все обстоятельства и попросишь согласия на наш брак, хотя бы и давая понять при этом, что в любом случае не переменишь решения. Тогда у него будет меньше оснований для обиды и он, возможно, согласится с нашими планами.

– Нет! – вскричала она поспешно. – Этого я не сделаю. У меня слишком много родни, а у него – слишком много могущественных друзей, чтобы я могла так рисковать. Кто-нибудь из них обязательно узнает, где мы, и постарается отнять меня у тебя. Они не постесняются даже применить силу, если не помогут другие средства.

Он заставил себя привести еще один довод:

– И все же я против венчания украдкой. Такая свадьба недостойна тебя. Согласишься ли ты довериться мне до тех пор, пока я смогу отвезти тебя в Англию, к моей матери? Я не сомневаюсь, что она непременно полюбит тебя и мы сможем пожениться там с подобающей торжественностью и веселым застольем; здесь, во Франции, на это не приходится надеяться в нашем положении.

– Я бесконечно верю тебе, – улыбнулась она. – Теперь, когда мы обручены, я не тороплюсь выйти за тебя. Я готова сделать это хоть завтра, если ты пожелаешь; но, если ты предпочитаешь подождать месяц-другой, я буду терпелива – радостное ожидание более чем вознаградит меня.

– Черт возьми! Я вовсе не предпочитаю ожидание! – вырвалось у него. – Я и представить себе не могу, где взять силы, чтобы перенести такую долгую отсрочку, прежде чем ты станешь моею. Но чувство приличия говорит мне, что это необходимо.

– Я думаю, ты прав. Твое добровольное самоограничение заслуживает восхищения, и я еще больше люблю тебя за это. Но чем скорее мы сможем оказаться в Англии и стать мужем и женой, тем будет мне приятнее.

– Боюсь, что прежде я обязан доставить письмо ее величества, – сказал он с непритворным вздохом.

Она кивнула:

– Я не забыла об этом. Из-за твоей раны письмо и так сильно задержалось. Отправимся же завтра во Флоренцию и, как только твоя миссия будет завершена, найдем в Леггорне корабль, который отвезет нас в Англию. Но мы должны быть очень осторожны, пока будем во Флоренции. Великая герцогиня, дочь покойного короля Испании Карлоса Третьего, выйдя замуж, взяла с собой во Флоренцию мою тетку как одну из своих фрейлин. Года через два тетя вышла замуж за флорентийского дворянина по имени граф Фрескобальди и живет там до сих пор. Если она прознает, что я в городе, то станет удивляться, почему я не поселилась у нее в палаццо; а если ей станет известно, что я остановилась в гостинице в обществе красивого англичанина вместо дуэньи, нам придется совсем плохо.

Поразмыслив, Роджер сказал:

– Может быть, будет безопаснее тебе остаться в Марселе, пока я отвезу письмо его высочеству; хотя мне очень не хочется оставлять тебя одну, особенно теперь, когда во Франции так неспокойно.

– О нет! – вскричала она и схватила его за руку, охваченная внезапной тревогой. – Умоляю тебя, никогда больше не покидай меня. Я этого не вынесу. В душе я уже твоя жена и готова на все лишения. Но если мы расстанемся хотя бы на неделю, я умру от беспокойства, страшась, что случится что-нибудь ужасное и помешает тебе вернуться ко мне. Нет! Ты должен ехать во Флоренцию, но и я поеду с тобой.

– Тогда лучше ехать под вымышленным именем, и постараемся покончить с этим делом как можно быстрее.

– Ты прав и в том и в другом, – немедленно согласилась она. – Я не успокоюсь, пока мы не окажемся на корабле, плывущем в Англию. А теперь расскажи мне еще о стране, которая готовит для меня сладчайшее будущее. Мне не терпится услышать абсолютно все.

Он рассмеялся:

– У нас есть обычай: сразу после обручения нужно поцеловаться. Мы еще не сделали этого и вряд ли можем осуществить это здесь, на видном месте. Вернемся в гостиницу, чтобы я мог наконец отдать дань красоте моей прекрасной невесты.

Когда они возвратились, Роджер достал драгоценное кольцо, подаренное ему Мадам Марией Антуанеттой. Оно было немного великовато для безымянного пальца Изабеллы, но она пришла от него в восторг; Роджеру было приятно думать, что Фортуна дала ему возможность подарить ей столь ценное украшение, купить которое было бы ему не по средствам.

В тот вечер после ужина она попросила его вытащить из-под ее кровати два тяжелых, кованых сундука. Он много раз их видел, они путешествовали в потайном отделении под фальшивым дном ящика под козлами, но каждый вечер их относили в комнату Изабеллы, и вместе с нею они проводили ночь под защитой Педро или Эрнандо, спавших, завернувшись в одеяло, у порога ее комнаты.

Опустившись на колени, она выбрала три ключа из связки, которую носила на поясе, и открыла тот сундук, что побольше. Роджер, естественно, предполагал, что в нем находятся деньги, но его положительно ошеломили количество и ценность хранившихся там монет. Помимо нескольких столбиков серебряных экю на ежедневные расходы, сундук на три четверти был полон испанского золота. Стоимость большинства монет равнялась пяти фунтам стерлингов; они были величиной с крону и весили не меньше унции. Большая часть их была отчеканена в Америке, на них была изображена голова короля Карлоса III с особыми отметками Мексики или Перу. Он никогда еще не видел такого количества золота и не мог даже приблизительно оценить его общую стоимость.

Глядя на него снизу вверх, Изабелла рассмеялась:

– Это основная часть содержания, которое посылал мне отец в последние годы. Я жила при дворе преимущественно за счет ее величества, так что мне не нужно было столько денег. Здесь, должно быть, не меньше тысячи дублонов; видишь, нам не придется бедствовать первое время.

Повернувшись к маленькому сундучку, она выбрала другой ключ и отперла его. Здесь лежали драгоценности: нитки жемчуга, распятия, инкрустированные драгоценными камнями, дюжины перстней, украшения для волос, шеи, рук и корсажа. Она открывала один футляр за другим; бриллианты, изумруды, рубины и сапфиры сверкали и переливались при свете свечей. Она снова засмеялась:

– Все они – мои. Большинство их оставила мне в наследство двоюродная бабушка, герцогиня Альба. Если их продать, получится по меньшей мере сто тысяч экю, так что я у тебя не совсем бесприданница. Если понадобится, мы сможем продавать их понемножку, чтобы позволять себе иногда небольшие излишества.

Роджер не был ни скупым, ни расточительным, и, хотя щедрость была от природы в его характере, от родни со стороны матери он унаследовал весьма здравое уважение к ценности денег. Поэтому позже, раздеваясь в своей комнате, он не мог удержаться от мысли, что богатство Изабеллы, заключавшееся в золоте и драгоценностях, заметно улучшает их виды на счастливое и безмятежное будущее.

Около тридцати тысяч фунтов – сумма не маленькая, неплохое начало для семейной жизни. Теперь он избавился от единственного тревожившего его вопроса. Роджер понимал, что выбора у него и не было, поскольку честь дворянина не позволяла ему ответить ей иначе; но он охотно взял бы ее в жены и за одну только красоту и милый нрав, теперь же оказалось, что она еще и принесет ему немалое состояние. Он был убежден, что, откладывая на месяц свадьбу, более чем выполняет предсмертную просьбу сеньоры Пуэблар, тревожившейся о благополучии своей подопечной. Но он почти не сомневался, что Изабелла уже не передумает. Поэтому, засыпая, Роджер решил, что ему чертовски повезло.

Теперь, когда они приближались к концу своего путешествия по суше, больше не было нужды щадить лошадей, и потому в четверг и пятницу они совершили два длинных перегона, провели ночь в Салоне и прибыли в Марсель поздно вечером двадцать второго мая.

На следующее утро Роджер спозаранку отправился в гавань, разузнать о кораблях, направляющихся в Леггорн. Оказалось, корабль, идущий в тосканский порт, выйдет из гавани не раньше двадцать восьмого числа. Это был красивый четырехмачтовый барк, уже некоторое время стоявший в порту, пока на нем производился небольшой ремонт. Узнав, что капитана часто можно встретить в кафе «Акажон», Роджер отправился туда завтракать, надеясь застать его там.

В кафе ему сообщили, что капитан редко появляется раньше десяти часов, так что, дожидаясь его, Роджер решил воспользоваться случаем узнать последние новости. В отличие от мелких городков, где ему приходилось останавливаться по пути из Парижа, здесь газетные листки и памфлеты имелись в изобилии, и за едой он просмотрел несколько штук.

Три сословия не особенно продвинулись в своих обсуждениях, все еще продолжалась грызня по вопросу об отдельной или совместной проверке верительных грамот. Ле Шапелье, депутат из Бретани от третьего сословия, предложил для прекращения дальнейших споров объявить, что законными представителями будут признаны лишь те, чьи полномочия удостоверены объединенным собранием. Но все же возобладала более умеренная точка зрения, и восемнадцатого мая были назначены комиссары для совещания с представителями дворян, в то время как представители духовенства присутствовали при дебатах, соблюдая дружелюбный нейтралитет.

Позавтракав, Роджер завел беседу с состоятельным на вид господином, который представился судовладельцем по имени Голар.

Когда Роджер заметил, что его приятно удивили спокойствие и порядок в городе после всех зловещих слухов, господин Голар мрачно покачал головой:

– Пока санкюлоты притихли. Теперь, когда Генеральные штаты наконец собрались, они ожидают, что их представители завоюют для них землю; но, поскольку этого никто сделать не в силах, скоро они опять выйдут безобразничать на улицы. Побывали бы вы здесь в апреле!

Роджер впервые услышал выражение «бесштанные» применительно к толпе, но это было, безусловно, довольно точное название для жалкого, одетого в лохмотья сброда, кишевшего в бедных кварталах крупных городов Франции. Предложив собеседнику понюшку из своей табакерки, Роджер спросил:

– Так, значит, здесь действительно были серьезные беспорядки?

– Временами многие из нас опасались, что они спалят весь город с нами заодно, – ответил господин Голар, с одобрительным видом взяв понюшку крепкого нюхательного табака Роджера. – Неприятности начались, когда дворяне собрались на выборы своих депутатов в Генеральные штаты. Толпа окружила Дворянское собрание и так разбушевалась, что ее невозможно было утихомирить. Собрание пришлось прервать, и дворяне, вынужденные спасаться через черный ход, спешили как можно незаметнее разойтись по домам. Но санкюлоты вместо того, чтобы успокоиться, стали выискивать тех, кто был им особенно ненавистен, вламывались к ним в дома и все там разоряли. Среди прочих их особую ярость вызывал епископ Тулонский. Ему удалось скрыться, переодевшись рыбной торговкой, но они полностью разграбили его дворец и сбросили в море его лошадей и экипажи.

– Но что же делали в это время военные? – осведомился Роджер.

– Они собирались в нескольких местах, но скоро мятеж приобрел такой размах, что начальство сочло неблагоразумным рассеивать войска. Мэр приказал одному из отрядов стрелять в толпу, но в результате его вырвали у защищавших его солдат и тут же зарубили самым зверским образом. Гарнизоном командовал граф де Караман; он сделал все, что мог, но его люди вскоре были подавлены превосходящими силами противника. Ему удалось вывести уцелевших и укрыться вместе с ними в крепости. Многие из мятежников были вооружены, так что они осадили крепость, где граф и его люди неизбежно погибли бы, если бы он не послал за господином Мирабо, умоляя его вмешаться.

– Значит, это правда, – спросил Роджер, – что граф Мирабо сумел обуздать бунтовщиков одной лишь силой своего красноречия?

– Если бы не он, крепость наверняка бы сожгли и много человеческих существ погибли бы в ней ужасной смертью. Ему удалось также прекратить мятеж в Эксе, когда войска не смогли справиться с бунтом. Но у нас даже этот златоуст оказался не в силах помешать дальнейшему распространению анархии и насилия. Еще много дней группы санкюлотов повсюду жгли дома, грабили, избивали и даже убивали тех, кого считали противниками их жуткой пародии на свободу; хорошо одетым людям было весьма опасно появляться на улицах или даже выглядывать в окна.

– Что вы думаете о графе Мирабо? – спросил Роджер.

– Безусловно, это очень способный политик, и хотя он и кумир толпы, но сам, по-моему, далеко не экстремист. Но здесь все считают, что ему нельзя доверять. На мой взгляд, своим избранием он обязан тому, что наши марсельцы вечно жаждут действий, – по ним, пусть уж лучше нашим представителем будет талантливый плут, чем честный человек, не наделенный выдающимися способностями.

– Если третье сословие все-таки добьется совместного голосования, у него, видимо, будут немалые шансы стать новым государственным лидером.

– Будем молиться, чтобы это у них не прошло, – отозвался господин Голар весьма твердо. – Если такое случится, более умеренные взгляды окажутся в меньшинстве и власть в государстве захватят экстремисты, прикрываясь видимостью законности. Через год в городах будет править толпа, а в деревнях – крестьяне, и лекарство от всех наших хворей окажется бесконечно хуже самой болезни.

– Какое решение вы бы предложили?

– Ни один здравомыслящий человек не станет отрицать, что для оздоровления страны необходимы самые обширные реформы. Но умирающему от голода нельзя позволить объедаться непрожаренным мясом. Голод следует утолять постепенно. То же самое применимо и к делам государства. На мой взгляд, должна быть не одна палата и не три, а лучше всего две, как в Англии. Тогда, какие бы кардинальные меры ни предлагались нижней палатой, верхняя могла бы сгладить их остроту, сделав их осуществимыми на практике, прежде чем придать им силу закона.

Роджер уже не в первый раз слышал предложения именно такого решения проблемы, поскольку почти все ведущие французские политики-реформаторы были искренними почитателями английской системы; очень большая часть представителей французских средних классов вместе с господином Голаром были озабочены необходимостью обширных реформ, но в то же самое время предпочитали, чтобы эти реформы проводились обдуманно и поэтапно, чтобы не расшатать национальную экономику.

Как только судовладелец умолк, в кафе вошел рослый чернобородый человек, оказавшийся капитаном барка. Тут выяснилось, что встреча Роджера с господином Гола-ром была большой удачей, ибо он и был владельцем барка. Вследствие этого они скоро договорились о перевозке Изабеллы и ее спутников вместе с каретой и лошадьми в Леггорн за весьма разумную плату, и Роджер вернулся в гостиницу рассказать обо всем своей невесте.

Несколько дней ожидания, пока корабль будет готов к отплытию, они провели, исследуя город и совершив множество приятных экскурсий. Изабелла, приехавшая из Испании через Бордо, утверждала, что тамошние здания, театр и гавань несравненно лучше марсельских, но что окрестности здесь гораздо живописнее.

Теперь их окружал настоящий юг, страна олив, виноградников, тамариска, мимозы и оштукатуренных домиков лимонного цвета с плоскими крышами. Изабелла удивительно расцвела здесь, и Роджер не уставал любоваться ею, пока они проезжали по пыльным дорогам вдоль берегов голубого Средиземного моря. Но душными, жаркими ночами бывали минуты, когда он не мог не пожалеть, что не поймал ее на слове и не обвенчался с нею, отыскав первого попавшегося протестантского пастора. Он замечал, что на ней тоже сказывается напряжение неразделенной страсти, а так как они проводили все часы бодрствования в обществе друг друга, облегчения этому напряжению не предвиделось.

Он нетерпеливо подсчитывал, сколько времени займет у них переезд во Флоренцию, а оттуда в Англию, хотя и понимал, что все эти подсчеты неизбежно носят самый приблизительный характер, потому что многое зависит от условий плавания под парусами, от ветра и погоды. Когда наступило двадцать седьмое число, он испытал огромное облегчение при мысли, что скоро они снова двинутся в путь.

Кетцаль в Марселе большую часть времени исследовал город вместе с Эрнандо и развлекался от души; но теперь, вспомнив длительность, неудобства и убожество своего переезда через Атлантику три года назад, никак не хотел вступить на корабль. Лишь нежные уговоры Изабеллы помогли ему преодолеть страх, и в этот день они переночевали на борту; затем, ранним утром двадцать восьмого мая, судно вышло из гавани в направлении островка, где находилась знаменитая тюрьма – замок Иф. Плавание проходило без происшествий; море было спокойно, ветер попутный, и во второй половине дня тридцатого числа они бросили якорь в живописной гавани Леггорна, Фортецца-Веккия – Старой крепости.

Ни Роджер, ни Изабелла не бывали прежде в Италии и, сойдя на берег, были поражены контрастом между Марселем и Леггорном. Марсель, строившийся беспорядочно, не мог похвастать большим количеством памятников древности или красивых образцов архитектуры, тогда как Леггорн своим превращением в большой город был обязан преимущественно богатству и отменному вкусу семейства Медичи, и многие дома и церкви здесь были отмечены спокойной элегантностью великих флорентийских зодчих. В то время как подавляющее большинство обитателей французского порта были одеты плохо и неряшливо, выглядели подавленными и угрюмыми, тосканцы были намного чище, лучше одеты и занимались своими делами с веселым и довольным видом.

Роджер занял комнаты на постоялом дворе неподалеку от собора, чей прекрасный фасад спроектировал Иниго Джонс, пока изучал архитектуру в Италии, прежде чем его гений воплотил многие изысканные черты флорентийского стиля при строительстве многочисленных зданий, которыми он позднее украсил Англию. Поскольку влюбленные хотели осмотреть город, но не могли задерживаться здесь больше чем на одну ночь, они оставили Марию и Педро разбирать вещи и, наняв карету с чичероне, говорившим по-французски, отправились с Кетцалем на прогулку.

Старый город был построен в форме пятиугольника и со всех сторон окружен каналами, размещаясь на полоске плодородной земли, постепенно поднимавшейся к гряде холмов, на склонах которых были разбросаны белые виллы и крестьянские домики. В мягком свете летнего вечера пейзаж дышал покоем и благополучием, опять-таки составляя резкий контраст с бесплодными нищими окрестностями Марселя.

Роджер заметил, что у многих прохожих был восточный тип лица, какой он не ожидал увидеть у итальянцев, и проводник объяснил им причину такого явления. В XVI веке Фердинанд Медичи пригласил людей всех национальностей селиться в городе и заниматься здесь торговлей, и помимо иммигрантов со всей Европы сюда съехалось большое количество семей мавров, евреев, турок и армян. К тому же, поскольку около столетия Леггорн был свободным городом, нейтралитет которого гарантировали крупнейшие державы Европы, все эти национальные меньшинства никем не угнетались, и, напротив, поощрялись смешанные браки между ними. Проводник также с гордостью сообщил, что все граждане Леггорна пользовались полнейшей веротерпимостью; после чего он отвез их посмотреть иудейскую синагогу, которой было уже двести лет, и большое протестантское кладбище, где за восемнадцать лет до этого был похоронен Тобиас Смоллетт.

В ту ночь, все еще ощущая аромат духов Изабеллы после их последнего пылкого объятия и зная, что английская Церковь со священником находятся на расстоянии брошенного из его спальни камня, Роджер испытал сильнейший соблазн немедленно воспользоваться ее готовностью обвенчаться с ним. Но в тот день прошло всего две недели со дня смерти сеньоры Пуэблар; еще слишком жива была память о предсмертной просьбе старой леди дать время Изабелле, чтобы, возможно, ее страсть остыла, и он решил обуздать свое нетерпение.

Все же он лежал без сна до самого рассвета и рано утром уже расспрашивал в доках о корабле, направляющемся в Англию. Через три дня ожидалось отплытие одного британского судна, но Роджер знал, что не успеет добраться до Флоренции, выполнить свою миссию и вернуться назад менее чем за пять дней. Больше ни один корабль не отплывал в нужном направлении раньше середины месяца, но седьмого числа генуэзский торговец должен был отправиться в Индию с заходом в Гибралтар, где было бы нетрудно пересесть на какой-нибудь другой корабль, плывущий в Лондон, так что он договорился о местах на этом корабле и поспешил к Изабелле с новостями.

Рассказав ей обо всем, он добавил:

– Хотя мне очень не хочется расставаться с тобой даже на час, не кажется ли тебе, что будет разумнее мне поехать во Флоренцию одному?

– Отчего же? – воскликнула она, встревоженно глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Из-за твоей тетки, графини Фрескобальди, – ответил он. – Помнишь, любовь моя, в день нашего обручения ты сказала, что, если ей станет известно, что ты во Флоренции…

– Откуда ей станет это известно? – перебила Изабелла. – Мы уже обезопасили себя на этот счет, когда решили, что я должна переменить имя; я могу положиться на своих слуг, они не выдадут меня.

– И все же, – настаивал Роджер, – одна мысль, что тебя могут вырвать у меня, наполняет мое сердце таким ужасом и тоской, что мне не хочется рисковать.

Смеясь, она обвила рукой его шею и поцеловала в щеку.

– Значит, ты, должно быть, очень сильно меня любишь. Как чудесно! Какая я счастливица! Но ты ничего не бойся. Я не буду выходить на улицу, пока мы будем во Флоренции, а если выйду, надену маску. С такими предосторожностями я буду в полной безопасности.

Роджера все еще одолевали сомнения, и он продолжал свои уговоры:

– Я согласен, меры, которые ты предлагаешь, кажутся довольно надежными, но все-таки у меня было бы спокойнее на душе, если бы ты осталась здесь. Я не решился оставить тебя одну в таком неспокойном месте, как Марсель, но здесь, в Леггорне, царит мир и порядок. К тому же мое отсутствие будет недолгим. Один я мог бы за два дня добраться верхом до Флоренции, а в карете мы потратим на это четыре дня. Генуэзский корабль отплывает седьмого, так что у нас остается только семь полных дней, и, если получить доступ к его высочеству окажется трудно, от этих двух сэкономленных дней, возможно, будет зависеть, успеем мы на корабль или нет.

– Ах! – воскликнула она. – Ты сам себе противоречишь, любимый. Сначала говоришь, что твое отсутствие будет недолгим, а потом – что, возможно, задержишься во Флоренции на несколько дней, прежде чем сможешь передать письмо. Нет! Нет! Если нужно, мы отплывем на другом корабле, но разлуки я не вынесу. Возьми меня с собой, я настаиваю на этом.

– В таком случае я сделаю это с радостью, – улыбнулся Роджер; но, хотя он и уступил, сомнения в разумности принятого решения все еще тревожили его.

В девять утра карета Изабеллы снова была в пути, и, так как горы, окружавшие Леггорн, закрывали прямую дорогу внутрь страны, они направлялись на северо-запад, в Пизу. В полдень они остановились поесть в этом древнем университетском городе, на увитой виноградом террасе маленького ресторанчика поблизости от знаменитой падающей башни, затем двинулись в Понтаилеру, где и остановились на ночь.

Гостиница в этом небольшом базарном городке оказалась такой же примитивной таверной, как и многие из попадавшихся им во Франции, но здесь она выглядела намного приветливее, и обслуживали их быстро и доброжелательно. В течение дня Роджер также обращал внимание на то, что сельские жители были здесь не только другой расы, но и казались более развитыми, чем французские крестьяне. Во Франции согбенные существа неопределенного возраста, работавшие на полях, едва ли могли называться женщинами; но жительницы Тосканы с оливковой кожей, статные и полногрудые, носили яркие шарфы, у многих были густые, блестящие черные волосы, ясные глаза и крепкие белые зубы, величественной красотой они напоминали Юнону.

Если бы не стремление как можно скорее вернуться домой и жениться на Изабелле, Роджер с удовольствием задержался бы в Италии. Помимо любви к путешествиям, его всегда привлекали история и искусство, и он знал, что Италия в этом отношении гораздо интереснее любой другой европейской страны. Проехав лишь через два древних города, он жаждал увидеть больше, а кроме этого, голубые небеса, приветливый пейзаж и веселые местные жители были как нельзя более созвучны его жизнерадостной натуре.

На другой день они продолжали путь по тосканской равнине. Дороги во многих местах были обсажены аккуратно подстриженными деревьями, которые оплел виноград, свисая между ветвями пышными фестонами. За ними виднелись обширные плантации олив, между которыми, что было весьма непривычно для глаз англичанина, росла пшеница; а кое-где девушки в широкополых соломенных шляпах пасли стада овец, обеспечивавших сырьем шерстяную промышленность, которая обогащала Тоскану задолго до того, как в Англии научились изготавливать тонкое сукно.

Уже под вечер они прибыли во Флоренцию, и Роджер, восхищавшийся архитектурными жемчужинами Леггорна и Пизы, был несравненно сильнее потрясен архитектурным совершенством города на Арно. Даже в предместьях едва ли можно было увидеть новое здание, а большинству больших домов было от трех до четырех столетий. По берегам реки стояли десятки великолепных зданий, словно поэмы в камне, одно краше другого, каждое по-своему прекрасное, не похожее на другие; и на каждой улице открывались новые красоты в виде башен, церквей и палаццо.

Наконец они добрались до моста Святой Троицы, который считался красивейшим мостом в мире; здесь, как условлено, их дожидался Эрнандо. Его отправили вперед заранее со строгим наказом не искать комнаты у «Черного орла», у Ванини или в знаменитом английском отеле мистера Меггота, но найти какую-нибудь скромную гостиницу, где говорили бы по-французски, и там заказать комнаты для господина шевалье де Брюка и его невестки, мадам Жюль де Брюк. Эрнандо сообщил, что нашел для них место у некоего синьора Пизани в гостинице «Английский портной» на Виа деи Фосси; приехав туда, они обнаружили, что это как раз такое тихое, респектабельное местечко, какое они имели в виду.

Из соседней лавки им прислали превосходный обед, и, к удивлению Роджера, цена за него, включая стоимость литра кьянти, составила всего лишь по три паоли с человека. Так как завтрак и легкий ужин стоили соответственно намного дешевле, а за комнаты с них брали всего по два паоли, получалось, что во Флоренции можно было отлично прожить на скромную сумму в три шиллинга шесть пенсов на человека в день.

После обеда Роджер, оставив Изабеллу забавляться игрой с Кетцалем, спустился вниз и завязал беседу с хозяином гостиницы. Привыкнув соблюдать секретность во всем, что касалось государственных дел, он не сказал прямо, что ищет аудиенции у великого герцога; вместо этого он начал разговор с нескольких восторженных фраз о красоте Флоренции и, видимо, счастливой жизни народа Тосканы.

Синьор Пизани был пожилой толстяк с огромными ушами и маленькими глазками, которые окружали веселые морщинки.

– Первое бесспорно, сударь, – ответил он, – второе же мнение высказывает большинство посещающих нас иностранцев, но не думаю, что многие из моих земляков согласятся с ним.

– Отчего же, синьор? – осведомился Роджер. – Я слышал, что в лице его высочества великого герцога Леопольда вы имеете самого просвещенного правителя в Европе, да и местность, по которой я сегодня проезжал, не назовешь иначе как процветающей.

Толстяк закивал:

– Я думаю, что вы правы, сударь; но это потому, что я много путешествовал, когда был моложе. Я работал агентом по продаже тосканских вин и оливкового масла во Франции, Англии, Австрийских Нидерландах, Кельне и Ганновере, и знаю, как живут люди в других странах. Но средние тосканцы консервативны по привычке и не любят новшеств. За те двадцать четыре года, что его величество правит нами, он сделал множество нововведений, и вместо должной благодарности почти все классы считают, что имеют основания для жалоб.

Роджер сразу увидел, что хозяин – человек широких взглядов, знакомство с которым стоит поддерживать, и потому сказал:

– Я никогда прежде не бывал в Тоскане и ничего не знаю о здешних делах, но очень хотел бы узнать. Почту за честь, если вы найдете время разделить со мной бутылочку вина.

– Охотно, сударь, – немедленно ответил тот, и через пять минут они уже уютно устроились в гостиной синьора Пизани с оплетенной соломой бутылкой кьянти. – Во всяком случае, нам повезло больше, чем нашим соседям в герцогстве Миланском, – начал толстый итальянец. – Как вы несомненно знаете, многие годы Северная Италия находилась под властью Австрии, но в 1765 году нам удалось добиться, чтобы император дал нам своего собственного суверена. И вот в том году, когда Иосиф Второй стал императором после своего отца, его младший брат Петер Леопольд сделался нашим правителем, хотя ему было в то время всего лишь восемнадцать лет. Оба брата придерживаются весьма передовых взглядов, и оба – великие реформаторы; но в то время как Иосиф – горячая голова и его нововведения принесли миланцам и другим подвластным ему народам одни несчастья, Леопольд гораздо уравновешеннее и его новшества принесли Тоскане великое благо.

– Откуда же эти жалобы, о которых вы говорили? – спросил Роджер.

– Большей частью из-за ненависти к нему Церкви.

– Но я слышал, он воспитывался для Церкви и очень религиозен.

– Так и было, и есть. Он стал правителем только из-за смерти своего старшего брата Карла; но его взгляды на религию весьма неортодоксальны. Он считает себя обязанным не только наблюдать за нравственностью священнослужителей, но и реформировать сами церковные обряды.

– Так он склоняется к протестантизму?

– Ни в коем случае, хотя он и выражает большое отвращение к обычаям, граничащим с суевериями, и к привычке превращать религиозные церемонии в пышные парады. Например, один из его эдиктов, касательно похорон, возмутил почти всех. По этому указу все тела должны в день смерти, еще до ночи, быть отправлены в ближайшую церковь, завернутые в простой покров. Там они получают краткое благословение, после чего отправляются в общую покойницкую. Ни свечи, ни пение не допускаются. На следующий день тела в деревянной повозке отвозят за город на кладбище и там хоронят без дальнейших церемоний, все подряд, по два тела в одной могиле и без гробов. Закон относится ко всем без исключения, так что знатная дама может оказаться в могиле бок о бок с каким-нибудь шелудивым нищим, а священник – с распутной девкой.

– Что за необычайная мысль! – воскликнул Роджер. – Поистине жестоко лишать родственников возможности окружить подобающим ритуалом прощание со своими любимыми. Меня удивляет, что такое вопиющее ущемление свободы не встретило открытого сопротивления и что его высочество не принудили отменить столь чудовищный указ.

Тосканец пожал плечами:

– Мы от природы законопослушны и не можем принудить его к чему-либо. Он – наш абсолютный монарх и даже не делает вид, будто советуется с сенатом, как делали Медичи. Нам повезло, что он, вообще говоря, великодушный властитель, но его абсолютная власть – еще одна причина его непопулярности, так как требования народного правительства, раздающиеся во Франции, и здесь находят отклик.

– Чем еще он досадил святой Церкви?

– Он и его главный советник, Сципионе Риччи, епископ Пистории и Прато, поощряют богослужения на тосканском вместо латыни.

– Не вижу тут большого вреда.

– Я тоже, но приверженцы старых обычаев недовольны. Но больше всего духовенство затаило на него злобу из-за того, что он лишил их богатства и власти, которыми они пользовались многие столетия. Двадцать лет назад Тоскану буквально заполонили священники. Тысячи странствующих монахов ходили от двери к двери с просьбами о подаянии, больше напоминающими шантаж, и еще многие тысячи монахов бездельничали в монастырях, жирея за счет крестьянского труда. К тому же, по обычаю, всякая девушка, у которой нет приданого, должна была постричься в монахини, а вы можете себе представить, к чему приводила противоестественная сегрегация такого количества здоровых молодых женщин. Отцы-исповедники и прелаты, посещающие монастыри, привыкли смотреть на них как на свои серали, в результате чего детоубийства в том или ином монастыре происходили чуть ли не ежедневно. Но Петер Леопольд положил этому конец. Он повысил возраст пострига и в других отношениях затруднил пострижение в монахини, так что число молодых монахинь резко сократилось, а чтобы занять их ум чем-нибудь, кроме похотливых мыслей, он завел во всех женских монастырях школы для местных ребятишек.

– По-моему, это отличная идея.

– Верно, но не приходится ожидать, чтобы и святые отцы так относились к этому. Представьте себе еще, как завопили толпы странствующих фриаров, когда был издан закон, сокративший их число на четыре пятых, так что большинству из них пришлось вернуться на землю и честно трудиться на ней; и как раскричались монашеские ордена, когда часть их запретили и отобрали у них доходы.

– Выходит, великий герцог последовал примеру других монархов и обогатился за счет Церкви.

– Совсем напротив, сударь. Полученные таким образом средства он израсходовал на то, чтобы отменить десятину и обеспечить беднейших священников.

– В таком случае и крестьяне, и сельские священники должны быть ему благодарны.

Синьор Пизани покачал головой:

– Если бы сельские жители имели хоть какое-то соображение, так бы и было, но они невежественны и суеверны и становятся легкой добычей для множества монахов и фриаров, которые лишились сытой жизни и теперь настраивают народ против герцога.

– Но наиболее образованные миряне несомненно поддерживают подобные меры?

– До некоторой степени, но у них есть свои причины для недовольства другими его реформами. Он отнял у аристократии почти все старинные привилегии. В Тоскане теперь никто не освобождается от налогов. Каждый должен платить в зависимости от величины имущества. В этом его высочество не щадит и себя. Он даже проводит ежегодную оценку своих собраний произведений искусства и платит налог с этой суммы.

Роджер поднял брови:

– Вот это действительно бескорыстный жест. Если не считать этого странного установления насчет похорон, он представляется мне образцовым монархом.

– Он, конечно, лучше многих, ведь за два десятка лет он удвоил богатства Тосканы. Обязав все классы платить налоги, он добился снижения средней суммы налога на восемнадцать паоли на душу населения в год, так что налоги у нас, наверное, самые необременительные в Европе. Говорят, даже в Англии налоги намного больше.

Быстро подсчитав в уме, Роджер получил сумму в восемь шиллингов против двух фунтов стерлингов, но синьор Пизани продолжал:

– Несмотря на это, он полностью выплатил государственный долг, а разрешив свободную торговлю зерном, так понизил его стоимость, что жизнь у нас самая дешевая во всей Италии. К тому же он постоянно изобретает все новые способы поощрения торговли и сельского хозяйства. Недавно он предложил ежегодно вручать золотую медаль землевладельцу, который посадит больше всего олив; в этом году посадки победителя достигли более сорока тысяч деревьев!

Роджер, качая головой, потянулся за бутылью, чтобы вновь наполнить стаканы, и проговорил:

– Право, при всем этом, хотя он и восстановил против себя духовенство, не представляю, почему народ в целом не относится к нему с большей любовью.

Всесторонне осведомленный хозяин понизил голос:

– Я уверен, сударь, что вы не станете повторять мои слова, но у его высочества есть один недостаток, который вызвал бы неприязнь у любого народа. Он самый скрытный и подозрительный человек на свете. Говорят, что иногда он обманывает даже своих ближайших советников, и совершенно точно, что к ним приставлены шпионы. Тайной полиции у него – легион, любопытство его не знает границ, и он вечно разнюхивает подробности частных дел каждого официального лица и вообще каждой заметной личности в стране.

– А когда он узнает, что они совершили какой-то проступок, обращается ли он с ними как тиран? – спросил Роджер.

– О нет! Как правитель, он отличается замечательным человеколюбием. Он заметно улучшил отправление правосудия, отменив феодальный суд господина, обеспечив даже самому ничтожному из подданных право обращаться в верховный суд. Кроме того, он покончил с пытками и преобразовал тюремную систему. Но никому не нравится думать, что за каждым его шагом следят и доносят об этом.

– А что он за человек? – спросил Роджер, подбираясь к особенно занимавшему его вопросу. – Легко ли к нему попасть?

– Что вы?! – последовал быстрый ответ. – Он слишком много работает, чтобы появляться на публике иначе как во время государственных церемоний. Благодаря прирожденной скрытности он не стремится слишком свободно общаться со своими дворянами. Он автократичен по характеру, считает, что народ не в состоянии совершенствоваться самостоятельно и что улучшить положение людей можно только посредством божественного озарения, проводниками которого и служат правители. В этом главная движущая сила его религиозных реформ, потому что он считает, что ему самим Господом Богом назначено быть опекуном и учителем своего народа. Но, хотя он по натуре благочестив, все же не отказывает себе в праве заводить любовниц.

– То же было и с фанатичным Яковом Вторым Английским, – усмехнулся Роджер, – и с Людовиком Четырнадцатым Французским, даже когда он находился в тенетах иезуитов.

– Верно! – рассмеялся толстый синьор Пизани. – Но если бы вы видели нашу великую герцогиню, едва ли стали бы упрекать его высочество за измены. Она, как вам, может быть, известно, испанка, сестра недавно коронованного короля Карлоса Четвертого. Более безобразную женщину трудно сыскать: она желта, как лимон, и к тому же вся в прыщах и шишках; чему же удивляться, если ее муж предпочитает постели других дам, и в особенности прекрасной донны Ливии.

– Эта его любимица – благородная дама или же куртизанка?

– Она – оперная певица, и голос, хотя он и хорош, – наименьшее из ее достоинств. У нее каштановые кудри, как у тициановских красавиц, зеленые глаза и фигура… Ах! – Синьору Пизани не хватило слов, и он лишь звучно поцеловал кончики своих пальцев в знак восхищения.

– Она принята у великой герцогини и живет во дворце, как мадам Дюбарри при дворе Людовика Пятнадцатого? – спросил Роджер.

– Религиозная щепетильность его высочества не позволяет открыто признать ее, – ухмыльнулся Пизани, – так что она проживает в собственном доме близ палаццо Питти, а он ужинает у нее почти каждый вечер, кроме пятницы и субботы. Но великая герцогиня так терпимо относится к слабостям своего супруга, что частенько скрашивает свое одиночество, посещая его фаворитку. Она – великая рукодельница и часто берет с собой вышивание в дом донны Ливии и работает там после полудня.

Роджер с новым интересом смотрел на толстого хозяина гостиницы:

– Я надеюсь, вы простите меня, синьор Пизани, если я замечу, что для обычного горожанина вы очень уж хорошо осведомлены о секретах двора.

Тосканец снова рассмеялся:

– Это нетрудно объяснить, сударь. Так случилось, что я уже давно пользуюсь дружеским расположением герра фон Штрайнефберга, доверенного секретаря его высочества.

– В таком случае позвольте узнать, – проговорил Роджер с должным почтением, – не могу ли я, пользуясь вашей добротой, просить вас устроить для меня встречу с герром фон Штрайнефбергом? У меня есть дела во Флоренции, в которых, я уверен, он мог бы мне очень поспособствовать.

– Я охотно сделал бы это для вас, если бы это было возможно, но, к несчастью, мой друг всего несколько дней назад уехал в Вену по срочному делу в связи с болезнью императора Иосифа.

– Тогда к кому бы вы посоветовали мне обратиться, чтобы заинтересовать моими делами его высочество?

Синьор Пизани поразмыслил минутку, затем сказал:

– Герцог никому не доверяет вполне, но господин Сципионе Риччи более, чем кто-либо другой, пользуется его доверием. Его апартаменты находятся во дворце Питти, так что я посоветовал бы вам отправиться туда и добиться приема через кого-то из его секретарей или, еще лучше, через его мажордома, синьора Цуккино. Этот последний – человек не особенно симпатичный, но он имеет влияние на хозяина. Я уверен, он устроит вам встречу, если вы подмажете его парочкой цехинов.

Роджер поблагодарил своего нового друга и, поскольку бутылка уже опустела, пожелал ему спокойной ночи, а затем, весьма довольный полученными сведениями, доставшимися ему так дешево, поднялся наверх провести часок в обществе Изабеллы, прежде чем ложиться спать.

К девяти часам на следующее утро он был во дворце Питти и справлялся о синьоре Цуккино. Вначале его не понимали, так как он не говорил по-итальянски, а от французского здесь не было никакого толка, так что пришлось обходиться латынью и теми крохами испанского, которым его обучила Изабелла. Но в конце концов его провели через лабиринт величественных коридоров в комнатку, обставленную как кабинет, где за письменным столом, заваленным счетами, восседал низенький человечек в черном бархатном одеянии.

Поклонившись, Роджер заговорил с ним по-французски и, к своему великому облегчению, обнаружил, что мажордом в достаточной мере владеет этим языком, чтобы понимать его. Он назвался господином шевалье де Брюком и сказал, что только что прибыл от французского двора по делу, которое желал бы обсудить с господином Риччи.

Окинув Роджера оценивающим взглядом пронзительных черных глаз, синьор Цуккино осведомился, что это за дело.

Когда Роджер ответил, что дело строго конфиденциальное, мажордом проявил некоторую надменность, но, когда посетитель забренчал у себя в кармане золотыми монетами и, вытащив две из них, подсунул их под какую-то бумагу, лежавшую на уголке стола, его манеры немедленно переменились.

С трудом подбирая французские слова, он сказал, что его господин, к несчастью, уехал в Пизу, но вернется во Флоренцию на следующий день, и он, синьор Цуккино, приложит все усилия, чтобы устроить Роджеру аудиенцию.

Тогда Роджер вручил ему листок бумаги, на котором заранее написал свое имя и адрес. Мажордом пообещал дать ему знать, и Роджер удалился.

Теперь, когда впереди был целый свободный день, ему не терпелось воспользоваться случаем, чтобы осмотреть наиболее выдающиеся достопримечательности Флоренции. Вернувшись в гостиницу, он немедленно отправился к Изабелле с этим проектом. Поскольку они занимали отдельные комнаты и слуги теперь называли ее не иначе как мадам Жюль, никто здесь даже знаком не выказал сомнения в том, что она – его невестка, и они решили, что она не рискует быть узнанной, если только, выходя на улицу, наденет маску.

К половине одиннадцатого Эрнандо нашел для них наемную карету и, оставив Кетцаля на его попечении, они, словно чета новобрачных во время свадебного путешествия, отправились осматривать городские достопримечательности. Прежде всего они посетили Венеру Медичи, как тогда называли Венеру Милосскую, и согласились друг с другом, что виденные ими копии не передавали в полной мере несравненную красоту подлинного творения Клеоме-на. Остаток дня они почти полностью посвятили великолепному собранию картин в резиденции великого герцога дворце Питти, которое было всегда открыто для публики.

Роджер давно интересовался живописью, но полотна Рафаэля, Тициана, Рубенса и Корреджо привели его в такой неописуемый восторг, что он заявил: когда у них будет свой собственный дом, они непременно должны начать собирать произведения живописи, сколь бы скромной ни была поначалу их коллекция.

После этого Изабелла настояла на том, чтобы на обратном пути заглянуть к торговцу картинами и купить для него картину, дабы тем самым заложить основу его нового увлечения. Им посчастливилось найти небольшое оплечное изображение святой Лючии – это было второе имя Изабеллы. То была очень красивая маленькая картина размером девять на шесть дюймов; святая Лючия была в ослепительно ярком голубом облачении, а на заднем плане художник изобразил пейзаж, словно из волшебной сказки, с лесами и крошечным замком на вершине горы. Торговец клялся, что это – подлинное произведение Андреа дель Сарто, и требовал за картину сто двадцать золотых цехинов. Услышав такую сумму, Роджер заколебался, а когда Изабелла не обратила внимания на его протесты, хотел, по крайней мере, попытаться сбить цену; но она сказала, что не желает осквернять свой подарок, торгуясь о цене, и велела принести картину к ним в гостиницу, где она заплатит торговцу столько, сколько он запросил.

Во второй день пребывания во Флоренции они снова выехали рано утром, взглянуть на знаменитую статую Ниобеи, пытающейся защитить своих детей от смертоносных стрел Аполлона, и, кроме того, увидеть новые картины. Но в одиннадцать часов они с трудом покинули галерею, где не могли оторваться от лучших образцов изукрашенных драгоценными камнями произведений золотых дел мастера Бенвенуто Челлини, и поспешили возвратиться в гостиницу синьора Пизани на случай, если во время их отсутствия принесли письмо для Роджера с указанием часа аудиенции у монсиньора Риччи.

Но весточка от синьора Цуккино еще не была получена, и Роджеру, к его величайшему неудовольствию, пришлось всю вторую половину дня слоняться без дела по гостиничному номеру. Только когда они с Изабеллой уже садились ужинать, прибыл посыльный с короткой запиской следующего содержания:

«Монсиньор Риччи после своего возвращения в полдень был весьма занят государственными делами; но он уделит вам несколько минут, если вы посетите его сегодня, в половине двенадцатого вечера».

Послание было на итальянском, но Изабелла достаточно хорошо понимала этот язык, чтобы перевести, и Роджер, узнав содержание письма, вздохнул с облегчением. Поужинав, они заказали еще бутылку вина и сидели, любовно строя планы на будущее, до тех пор, пока не наступило время отправляться во дворец. Тогда, несчетное число раз поцеловав Изабеллу и пожелав ей спокойной ночи, Роджер пристегнул шпагу, закутался в плащ и вышел на темные ночные улицы древнего города.

Слабый свет луны падал на каменные фасады роскошных зданий, отчего они становились еще величественнее, и Роджер, стремительно шагая по узким мощеным улочкам, в который раз дивился, что такая маленькая страна, в которой едва ли набрался бы миллион жителей, смогла так прочно увековечить величие своих правителей, в то время как французские короли, имея в двадцать раз больше возможностей, не достигли и десятой доли великолепия Медичи.

Переходя по мосту через Арно, Роджер думал об Изабелле и о картине ее святой-покровительницы, что она купила для него в то утро. Ему пришло в голову, что хорошо было бы в не слишком далеком будущем вернуться во Флоренцию и провести здесь запоздалый медовый месяц. Изабелла, казалось, находила в здешних уникальных сокровищах искусства не меньшее наслаждение, чем он сам; ни в одной стране мира, за исключением родины, он не чувствовал такого родства со всем окружающим. Хотя народ и ворчал по поводу нововведений австрийского великого герцога, все же люди выглядели на удивление беззаботно. На полночных улицах не видно было ни нищих попрошаек, ни бездомных, забывшихся беспокойным сном у чужого порога. Весь город спал, его граждане безмятежно отдыхали в безопасности своих жилищ. Перейдя реку, он углубился в улочку, ведущую ко дворцу.

Вдруг из тени стремительно выступило несколько черных фигур. Он заметил терпеливого мула, которого держал на поводу один из них, в то время как остальные набросились на Роджера. Отпрянув назад, он схватился за рукоять шпаги. Его крики заглушил топот бегущих ног. Он успел всего лишь дюймов на шесть вытащить клинок из ножен, как кто-то схватил его за руку мертвой хваткой. В следующий миг на него навалились, и он вниз головой полетел в канаву.