Прошло минут десять, пока карета перевалила через вершину холма и остановилась подобрать пассажиров. За это время ни Роджер, ни Изабелла не проронили ни слова. Эти десять минут показались им мгновением, настолько они были захвачены первым порывом страсти. Только после поцелуя Роджер понял, как велико было напряжение последних дней, когда он всячески сопротивлялся искушению; она же снова и снова искала его губы, словно утоляя жажду после долгих блужданий по пустыне.

Когда карета остановилась, они отпрянули друг от друга и быстро заняли свои обычные места. Сиденье было глубокое, и, хотя снаружи все было залито ярким солнечным светом, в экипаже всегда царил полумрак; поэтому сеньора, забравшись внутрь, не заметила, как раскраснелись их лица; а когда карета двинулась дальше, она решила, что непривычная молчаливость Изабеллы объясняется плохим самочувствием, на которое та жаловалась.

Склоны стали более пологими, а сеньора, пройдя уже мили три за это утро, чувствовала усталость, поэтому никто больше не выходил из кареты до самого Бриуда.

На другой день было воскресенье, и отряд Изабеллы не должен был бы продолжать свой путь, но она согласилась с Роджером, что это необходимо, чтобы сколь возможно быстрее доставить письмо королевы. Все же вместо половины девятого, когда они обычно выезжали, в этот раз решено было отложить отъезд до одиннадцати, чтобы успеть посетить мессу. Одевшись, чтобы идти в церковь, Изабелла внезапно объявила, что снова чувствует сильное головокружение и никуда не пойдет. И сеньора Пуэблар отправилась вместе с остальными, по-видимому ничуть не опасаясь оставить ее с Роджером, все еще не способным передвигаться.

Как правило, Роджер, где бы ни находился, следовал принятому в высшем английском обществе обычаю два или три раза в неделю принимать ванну, но на континенте эту привычку до сих пор считали эксцентрической и опасной. Вместо мытья состоятельные люди обоего пола щедро брызгались духами, а купались с великими церемониями три или четыре раза в году или когда врач прописывал им принимать ванны с травами для лечения какой-нибудь болезни.

Путешественники на ночь снимали только верхнюю одежду, и в этом Роджеру помогал Педро, лакей. В то утро он был уже одет и брился, когда остальные собирались в церковь, но при этом сидел на своей дорожной постели, поскольку ему необходимо было держать ногу слегка приподнятой.

Пока сеньора и все остальные спускались по лестнице, Изабелла сидела неподвижно и смотрела на Роджера. Вся кровь отхлынула от ее побелевшего как полотно лица, на котором по контрасту поразительно ярко выделялись черные брови и полные алые губы. Услышав их шаги на мощенном булыжником дворе под окном, она вскочила на ноги и кинулась к нему через комнату. Он раскрыл объятия, и прекрасная испанка упала к нему на грудь.

Задыхаясь, она несколько раз поцеловала его, затем, отодвинувшись, воскликнула:

– Скажи, что ты любишь меня, Роже! Скажи, что любишь меня! Пожалуйста, Роже! Я умоляю тебя!

– Поистине я люблю тебя, моя прекрасная Изабелла, – отвечал он, снова целуя ее. И он верил в то, что говорил. После вчерашней сцены в карете Роджер понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно – сила ее бурной страсти уже передалась и ему.

– Ты клянешься в этом? – требовательно спрашивала она.

– Клянусь! Ведь ты же видела, что я уже много дней боролся с желанием высказать тебе мою любовь? Твоя прелесть покорила меня, но я боялся, что, открыв свои чувства, принесу тебе только горе.

– О, хвала Господу! Хвала Господу! – восклицала она, не обращая никакого внимания на его последние слова. – Никогда в жизни мне не было так стыдно, как вчера. Что мог ты подумать обо мне? Но уверяю тебя, я далеко не всегда так себя веду, напротив, я всегда презирала женщин, которые делают мужчинам авансы.

– Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы такая мысль могла прийти мне в голову, – поспешил успокоить ее Роджер. – Разве можно было провести в твоем обществе целую неделю и не понять, что твое поведение так же безупречно, как твоя красота?

– Но, Роже, я никогда ни к кому не чувствовала того, что чувствую к тебе, – торопливо проговорила она. – При одном прикосновении твоей руки я готова помешаться от счастья, и это ужасает меня. Как смогу я теперь выносить дона Диего, невозможно себе представить.

– Дона Диего? – повторил он.

– Да. Я ничего не говорила об этом, потому что всякий раз, как я заговаривала о любви или замужестве, ты переводил разговор на другую тему. Но я еду в Неаполь, чтобы выйти замуж.

– Ты… ты питаешь какие-то нежные чувства к своему жениху?

– Я с ним даже не знакома. Его выбрал для меня отец. Мне двадцать два года, и я уже давно должна была бы выйти замуж, но Мадам Мария Антуанетта упросила отца позволить мне остаться с нею до весны; потом он настоял на моем возвращении, ведь я должна занять подобающее место в испанском обществе.

– Этот дон Диего, вероятно, весьма родовитый господин? – спросил Роджер с горечью.

Она кивнула:

– Он граф Диего Сидония-и-Улоа. У него огромные поместья в Кастилии, а после смерти своего дяди он станет герцогом. Его отец был одним из тех дворян, что помогли дону Карлосу завоевать Неаполь, поэтому он владеет поместьями и там, и в Сицилии. Большую часть своей жизни он прожил в Неаполе, он один из камергеров короля Фердинанда. Даже отец считает, что лучшей партии для меня не найти.

– Что он за человек?

– Ему немногим меньше тридцати, говорят, он красив.

– Тогда, возможно, ты и полюбишь его. – Едва успев произнести эти слова, Роджер уже готов был откусить себе язык. Он сказал это безо всякого цинизма, но она могла воспринять все иначе, к тому же подобное легкомысленное замечание совершенно не соответствовало моменту. К его облегчению и огорчению одновременно, она восприняла его слова буквально и призналась:

– Я надеялась, что так будет. Если бы мне это удалось, я, быть может, принесла бы ему немного счастья. Но как же это возможно теперь?

Он взял ее руки в свои и нежно пожал.

– Ах, Изабелла, моя драгоценная бедняжка, ни за что на свете я не хотел причинить тебе столько горя.

– Тут нет твоей вины, Роже. И моей тоже. Я ничего не хотела бы изменить, если бы даже могла.

– Я вне себя от восторга, когда ты так говоришь. Но я знаю, что не достоин такой любви.

– Почему ты так думаешь? – серьезно спросила она.

– Потому что я много любил и… и никогда не был особенно верен, – отвечал он с усилием.

Она улыбнулась:

– Мужчины редко хранят верность! Я немного о них знаю, но не считаю это преступлением. Зато во всем остальном ты совсем не похож на тех, которых я встречала. Может быть, это отчасти потому, что ты – англичанин. Если так, какие счастливицы английские женщины! Моими соотечественниками можно восхищаться, они справедливы, добры и рыцарственны, но они считают ниже своего достоинства разговаривать с женщинами как с равными.

Французы умны и забавны, но они редко бывают искренни и думают только о том, как соблазнить женщину. Но в тебе сочетаются галантность и мягкость; ты без малейшей снисходительности обсуждаешь со мной вопросы, по которым мнению женщины не принято придавать значения; ты обращаешься со мной как с добрым товарищем, как мог бы говорить с другим мужчиной. Это я и полюбила в тебе, даже больше, чем твое красивое лицо.

Слишком поздно Роджер понял свою ошибку. Если бы он в разговоре с нею был насмешливо-снисходителен или, еще лучше, при первой же возможности начал позволять себе вольности, он оттолкнул бы ее и, по всей вероятности, убил бы в зародыше едва проклюнувшееся чувство; но он избрал для этой цели метод, который привел его к полному поражению.

Но теперь Роджер был не настолько сверхчеловеком, чтобы помешать самому себе наслаждаться любовью, которой она так щедро одаривала его. Он снова заключил ее в объятия, и какое-то время они обменивались счастливыми вздохами и поцелуями.

Только когда приблизилось время возвращения остальных из церкви, Роджер предпринял еще одну, последнюю попытку не дать им обоим вступить на опасный путь. Тихонько отстранив ее, он сказал:

– Послушай, Изабелла, любовь моя. Я простой дворянин с весьма ограниченными средствами, и мы оба знаем, что твой отец не стал бы даже слушать, если бы я попросил у него твоей руки.

– Увы, – вздохнула она. – В этом, боюсь, ты прав, вне всякого сомнения.

– Так, может быть, лучше пресечь нашу страсть, пока она не завладела нами безраздельно? Мы целых восемь дней не видели и следа де Рубека, это говорит о том, что он отказался от своих замыслов завладеть письмом королевы. Я же теперь достаточно оправился от ран, чтобы путешествовать самостоятельно. Если ты скажешь сеньоре Пуэблар, что я везу правительственную депешу, это будет лучшим объяснением моего поспешного отъезда в Марсель. Прошу тебя, ради нас обоих, позволь мне сегодня же уехать с почтовой каретой.

– Нет, Роже! Нет! – вскричала она, снова бросившись ему на шею. – Умоляю тебя, не делай этого! У нас осталась всего неделя, самое большее – десять дней. Моя милая сеньора совсем не глупа, и, хотя она ничего не говорит, я уверена, она догадывается, куда ветер дует. Но она слишком любит меня, чтобы чинить нам препятствия, если только мы будем осмотрительны. По дороге до Марселя мы сможем украсть еще много минут счастья. Для меня они станут бесценными воспоминаниями, которые я буду лелеять все будущие годы. Я умоляю тебя, не отнимай их у меня.

На этот нежный призыв мог быть только один ответ, и Роджер дал его с не меньшим жаром, чем ее собственный:

– Пусть будет так, любовь моя! Когда наступит время, нам придется расстаться. Но до тех пор мы не станем думать о будущем.

В одиннадцать часов они, как и собирались, двинулись в путь, намереваясь заночевать в городке под названием Фикс. Местность была по-прежнему живописной и холмистой, и вновь сеньора, Кетцаль и Мария выходили из кареты, чтобы пройти часть пути пешком; но Изабелла под предлогом притворного недомогания каждый раз оставалась с Роджером. Оставшись одни, они обнимались в теплой полутьме кареты и, даже когда остальные были с ними, незаметно держались за руки.

Вечером в Фиксе они узнали подробности первого знаменательного заседания Генеральных штатов. В предыдущий понедельник состоялась торжественная церемония. Депутаты собрались в соборе Нотр-Дам и, возглавляемые версальскими священнослужителями, двинулись к церкви Святого Людовика прослушать мессу и призвать на свои труды благословение Божие. Третье сословие, скромно одетое в черное, занимало середину процессии, тогда как король и королева в окружении принцев крови в роскошных нарядах, сверкая бриллиантами, замыкали шествие. Выбор столь тусклого одеяния для представителей народа определялся старинными прецедентами, но вызвал большое недовольство. Многие состоятельные люди, привыкшие одеваться весьма богато, сочли намеренным оскорблением, что им пришлось явиться одетыми как попрошайки рядом с дворянами и высшим духовенством, облаченными в шелка, атлас и бархат, переливающиеся всеми цветами радуги.

Все население Версаля, числом шестьдесят тысяч, высыпало на улицы, чтобы увидеть процессию, и примерно столько же гостей прибыло из Парижа и всех французских провинций. Хотя церемония происходила в королевском городе, где практически каждый жил за счет двора, наибольшей овации удостоилось третье сословие. Дворянство и духовенство проследовали по улицам почти в полном молчании; короля встретили приветственными возгласами, но даже его присутствие не помешало некоторым из зрителей встретить королеву пронзительным свистом. Говорили, что, когда процессия подошла к церкви, королева была в слезах.

Во вторник три сословия собрались в зале Меню-Плезир. Этот зал избрали для заседания, поскольку он был огромных размеров, но его приготовляли в большой спешке и не предусмотрели ничего, чтобы отделить депутатов от зрителей, пробравшихся внутрь. Депутатам велено было прийти к восьми часам, но заседание началось только в десять; во время долгого ожидания дворянам и священнослужителям позволили прогуливаться по просторному залу, тогда как третье сословие загнали в узкий коридор.

Когда в конце концов все заняли свои места, в зал вошел король и официально объявил заседание открытым. Хранитель печати произнес пространную речь, обрисовав разнообразные реформы, которым депутаты должны были уделить внимание. Затем господин Неккер начал еще более длинную речь, описывая состояние финансов. Когда ему изменил голос, он передал рукопись секретарю, который зачитал оставшуюся часть, и вдвоем они продержали депутатов, теснившихся на неудобных скамьях, в течение четырех часов. Так закончилось первое заседание.

На нем выяснились две вещи огромной важности. Во-первых, хотя собрание было призвано обсудить широчайший спектр вопросов, правительство короля не представило на их рассмотрение никаких конкретных предложений. Во-вторых, король и его министры трусливо обошли вопрос о том, будут ли три сословия заседать совместно или раздельно. Это был вопрос величайшей важности, так как общее число депутатов составляло 1214 человек, из которых 621 были представителями третьего сословия. Поэтому, если собрание будет действовать как одна палата, учитывая, что многие беднейшие священнослужители и некоторые дворяне сочувствуют сторонникам радикальных реформ, третьему сословию будет обеспечено безусловное большинство. Но король из-за своей нерешительности предоставил трем сословиям самим определять порядок работы.

Одиннадцатого мая Изабелла и ее спутники выехали из Фикса в Тюиц. Скоро они миновали Полиньяк. Даже в этой гористой романтической местности замок, давший титул фаворитке королевы, выделялся своим величием. Он был очень древний, почти кубической формы, сооружен на вершине горы, возвышавшейся над городом.

Пока карета ползла по дороге на милю ниже замка, Роджер спросил у Изабеллы, какого она мнения о мадам де Полиньяк и правда ли, что та столь дурно влияет на королеву, как говорят.

– Она совсем не плохая женщина, – ответила Изабелла, – только легкомысленная и довольно глупая. Их род очень древний, но отнюдь не богатый, так что трудно упрекать их за то, что они принимали те богатства, которыми осыпала их ее величество. Королеву привлекли к Габриели де Полиньяк ее простота и прямота, когда она впервые была представлена ко двору. Ее величество пригласила ее стать одной из фрейлин, но та откровенно ответила, что они с мужем не могут себе позволить жить в Версале, поэтому королева щедро обеспечила ее.

– Говорят, что Полиньяки получили миллионы из королевских сундуков.

– Это преувеличение; но, конечно, королева щедро наградила Габриель за удовольствие, которое доставляло ей ее общество. Мужа Габриели, графа Жюля, сделали герцогом и назначили на доходную должность главного интенданта почт. Но самая жадная в семье – ее сестра, графиня Диана; она не упускает случая злоупотребить щедростью королевы, и в основном из-за ее мотовства их семья пользуется дурной славой корыстных лицемеров.

– Как печально. Все же королева, которой судьба навязала такое количество неприятных родственников, могла бы получше выбирать друзей.

– Друзья у нее такие же разные, как и ее вкусы, и некоторые из них вполне достойны ее дружбы. Но, к несчастью, она часто видит только то, что на поверхности. Пример тому – твоя собственная первая встреча с нею. Вначале ты ей понравился, но, когда ей сообщили, что ты – убийца и соблазнитель, чувство справедливости заставило ее, не раздумывая, решить, что ты должен заплатить за преступления; будь она более проницательна, сразу поняла бы по твоему лицу, что ты не способен совершить недостойный поступок.

– Благодарю тебя за доброе мнение обо мне, – засмеялся Роджер, но в то же время у него мелькнула мрачная мысль: что бы она подумала о нем, если бы знала, что он везет с собой только копию письма королевы, а оригинал отправил в Лондон?

На подступах к Тюицу они оказались среди сосновых лесов, которые чудно благоухали, освещенные солнцем, но гостиница здесь была едва ли не худшей из всех, где им до сих пор приходилось останавливаться.

Перегон от Фикса до Тюица был одним из самых длинных, на какие они отваживались. На следующий день они планировали за еще один длинный перегон добраться до Монтелимара, но удача отвернулась от них. За несколько миль до города Вильнёв-де-Берг на неровном участке дороги задняя ось кареты треснула, и, хотя она не развалилась, Мануэль объявил, что продолжать путь опасно.

Они всегда возили с собой большой запас продовольствия, как раз на такой случай, и, послав за подмогой, устроили пикник на опушке прекрасного каштанового леса, простиравшегося на много миль и покрывавшего нижнюю часть гранитных горных склонов. Появились деревенские телеги, на которые переложили багаж, а карета, избавленная от груза, медленно покатила к городу. На то, чтобы поставить новую ось, ушел остаток дня. Только в среду, тринадцатого мая, уже после полудня они на пароме переправились через широкую Рону и добрались до Монтелимара.

Здесь дорога, по которой они прибыли из Парижа, соединялась с почтовой дорогой из Лиона, и количество средств передвижения, таким образом, удвоилось. Теперь карета Изабеллы держала курс на большой портовый город Марсель, и в кои-то веки, остановившись в гостинице «Месье», путешественники могли наслаждаться хорошей едой и первоклассным обслуживанием.

Они стали расспрашивать, нет ли новостей о Генеральных штатах, но там события развивались не слишком интенсивно. После первого заседания дворянство и духовенство удалились совещаться в отдельные палаты, оставив зал Меню-Плезир в распоряжении третьего сословия; позже оказалось, что это была тактическая ошибка, потому что первоначально этот зал был предназначен для заседаний всего собрания в целом и он был единственным помещением, куда допускалась публика.

Затем начался этап проверки верительных грамот, когда каждый депутат должен был предъявить своим коллегам бумаги, подтверждающие, что он был избран должным порядком и действительно является тем самым лицом, которое назначено представлять соответствующий округ. Очевидно, данная процедура должна была занять несколько дней, но порядок выполнения этой формальности стал первым яблоком раздора. Вопрос состоял в том, следует ли проводить проверку всех вместе или отдельно каждого сословия?

Поскольку решение, принятое по этому вопросу, очевидно, составило бы прецедент, неудивительно, что и духовенство, и дворяне решили проводить проверку по отдельности, первые – 133 голосами против 114, вторые – 188 против 47. Таким образом, третье сословие осталось ни при чем, поскольку оно было не вправе самостоятельно принимать решения. Его представители принялись бурно протестовать против отказа остальных двух сословий присоединиться к ним.

В Монтелимаре путешественники, кроме всевозможных удобств гостиницы, наслаждались еще и вкусной пищей, в частности восхитительной свежей нугой, которой славится город; хотя маленький Кетцаль так объелся, что у него заболел живот.

Из-за того же Кетцаля на следующий день произошел эпизод, который явил Изабеллу в совершенно новом свете. Выехав из Монтелимара, они по все еще холмистой, но скучной, бесплодной местности добрались до древнего римского города Оранжа, куда приехали после полудня. Если бы Роджер был в состоянии ходить, он непременно отправился бы осмотреть развалины гигантского каменного цирка и триумфальной арки, но пришлось ограничиться лишь обзором издалека, прежде чем его отнесли наверх, в лучшую спальню гостиницы.

Так как день был очень жаркий, Роджер удобно устроился у открытого окна; гостиница, сравнительно новая, была расположена на окраине города, и ему было видно, как дорога, петляя, теряется в полях. Через некоторое время к нему присоединились Изабелла и сеньора, и начался их ежедневный урок испанского. Они занимались примерно три четверти часа, как вдруг из-за угла ближайшей лачуги показалась группа взволнованных людей и заспешила по дороге к гостинице. Во главе группы шагал Кетцаль, которого подталкивал в спину высокий, худой крестьянин; за ним поспевали две неопрятные женщины и несколько оборванных детишек.

При виде подобного обращения со своим индейцем Изабелла с гневным восклицанием вскочила на ноги и бросилась вниз по лестнице. Роджер, видя, что Кетцаль, в сущности, невредим, решил, что не стоит зря волноваться, но с легким интересом выглянул в окно, любопытствуя узнать причину суматохи.

Кетцаль ему нравился. Это был забавный парнишка, иногда очень смешной; но обычно он вел себя весьма сдержанно, отличался прекрасными манерами и никому не надоедал; казалось, ему было вполне достаточно часами играть со своими игрушками или подолгу прогуливаться в одиночестве. Пожалуй, больше всего Роджера восхищало в нем мальчишеское бесстрашие. Со своим красно-коричневым лицом, ярко расшитыми одеждами и головным убором из перьев он в любой деревне неизменно вызывал любопытство, а иногда и враждебность суеверных крестьян, которые легко могли принять его за беса из преисподней. Но, хотя поселяне часто ходили за ним толпой, он вел себя с великолепной самоуверенностью истинного аристократа. Очевидно, он считал, что ацтекский принц, находящийся на службе у одной из первых леди Испании, может себе позволить игнорировать существа более низкого происхождения, потому что он не обращал решительно никакого внимания на чумазых ребятишек, которые иногда вопили ему вслед и показывали на него пальцами.

Подбежав к мальчику, Изабелла вырвала его из рук крестьянина, одновременно громко призывая своих слуг. Когда Эрнандо и Мануэль прибежали из конюшни, она что-то громко приказала им по-испански. Они немедленно схватили крестьянина и поставили его на колени перед своею госпожой. Затем, выхватив у Мануэля хлыст, который он держал в руке, Изабелла высоко подняла его в воздух и обрушила на плечи коленопреклоненного.

– Эй! – крикнул Роджер со своего места у окна, так сказать, в бельэтаже. – Минуточку, сеньорита, прошу вас! Прежде чем измолотить этого бедолагу, нужно хотя бы выяснить, в чем тут дело.

Она обернулась к нему, нахмурив черные брови, сверкая карими глазами:

– Зачем я стану это делать? Этот подонок поднял руку на Кетцаля! Как он смеет касаться моего маленького индейца своими грязными лапами?

Когда она повернулась, чтобы нанести второй удар, Роджер окликнул ее еще громче; он умолял ее остановиться и выслушать этого человека. Его настойчивые уговоры заставили ее опустить руку; к этому времени со всех сторон уже сбегался народ. Несколько крестьян, смотревших исподлобья, пытались подойти поближе к своему земляку, стоявшему на коленях, но к Изабелле прибыло подкрепление в лице Педро и двух наемников, и было ясно, что местные жители не осмелятся напасть на ее вооруженных спутников. Затем появился хозяин гостиницы и, едва поклонившись Изабелле, осведомился, чем провинился крестьянин.

Тощий крестьянин и его жена не говорили по-французски, но хозяин стал переводить, таким образом выяснилось, что Кетцаль убил козу крестьянина. То ли Кетцаль дразнил козу, то ли его необычная внешность вызвала у козы беспричинную ярость, этого так и не удалось установить. Как бы там ни было, коза бросилась на него, и вместо того, чтобы дать деру, отважный малыш поступил точно так же, как делал на его глазах матадор на бое быков в Испании. Выхватив томагавк, он до последней секунды стоял неподвижно, затем отступил в сторону и точным движением вогнал острие своего оружия в череп козы, убив ее на месте.

Изабелла и ее испанские слуги пришли в восторг от подвига Кетцаля, сеньора и Мария в окне захлопали в ладоши, да и Роджер чувствовал, что, сам ли мальчик раздразнил козу или нет, его отвага заслуживает похвалы. Но все же британское чувство справедливости требовало, чтобы крестьянину возместили убытки.

Несчастный уверял, что погибшая коза была его главным сокровищем, так как молоко, которое она давала, составляло основу пищи всей семьи; и, зная, в какой нищете живут низшие слои французских крестьян, Роджер готов был ему верить. Поэтому он стал уговаривать Изабеллу дать бедняге пол-луидора, чтобы он мог купить себе другую козу, но она не хотела и слышать об этом, пока Роджер не предложил заплатить за нее, но и тогда она изобрела решение, в котором милосердие сочеталось с жестокостью.

Эрнандо, служивший им курьером, всегда носил с собой некоторое количество наличных денег; и вот, передав ему хлыст, она приказала дать крестьянину восемь ударов и по кроне за каждый из них. Как она и ожидала, Эрнандо дал тому восемь ударов и швырнул на землю только четыре кроны, но при виде денег крики боли моментально смолкли. Этой суммы хватило бы на несколько коз, так что зрители, стоявшие вокруг, захлопали в ладоши, аплодируя щедрости иностранной дамы, а сам крестьянин вместе со своей семьей зашаркал прочь, втихомолку ухмыляясь.

В тот вечер за ужином Роджер попытался спорить с Изабеллой по поводу этичности происшедшего, но она отказывалась считать свое обращение с крестьянином жестоким или несправедливым. Она утверждала, что подобные создания, в сущности, ничем не отличаются от животных и, если не обращаться с ними как с таковыми, они быстро отобьются от рук и станут представлять угрозу всему цивилизованному обществу; что бы ни сделал Кетцаль, этот молодчик не имел никакого права тронуть его даже пальцем и заслужил наказание точно так же, как если бы он был собакой, которая укусила бы мальчика. Она поставила точку в споре, заявив, что, если бы этот крестьянин был одним из крепостных ее отца в Испании, она могла бы приказать, чтобы за подобный проступок ему отрубили руку, так что он еще счастливо отделался и только благодаря тому, что поблизости оказался столь эксцентричный зритель, как Роджер, получил вознаграждение за порку.

Зная ее как нежнейшую из женщин, Роджер был удивлен подобными взглядами; но они, несомненно, не являлись частью ее натуры, а были привнесены воспитанием. Ему пришла в голову циничная мысль, что Людовик XVI, возможно, не оказался бы в столь трудном положении, если бы в начале своего царствования потверже обошелся с зачинщиками беспорядков и грязными мелкими писаками, которые зарабатывали на жизнь, измышляя мерзкую клевету о его жене. Но больше всего во всем этом происшествии Роджера заинтриговал проявленный Изабеллой бурный темперамент. Значит, как он и предполагал, ее густые брови служили указанием на то, что она может при случае поддаться порыву неукротимой ярости и что вместе с острым умом она унаследовала от отца его всем известную нетерпимость ко всякому, кто противился его воле.

В субботу они временно покинули Францию, вступив на папскую территорию в Авиньоне, этом древнем городе, обнесенном стенами. Здесь в XIV веке укрылся папа Климент V, когда его изгнали из Рима. После этого в городе почти целое столетие находились престолы пап и антипап, признанных во Франции, Испании и Неаполе и соперничавших с римскими первосвященниками, которых поддерживали Северная Италия, Центральная Европа, Англия и Португалия. Великий раскол западной Церкви закончился торжеством Вечного города, но Авиньонская область сохранила независимость и до сих пор управлялась папским легатом.

Едва они устроились в отеле «Крийон», Роджер объявил, что, хотя гипс не позволит ему выходить из кареты, они не могут упустить возможность объехать город с таким множеством исторических памятников. Сеньора Пуэблар отвечала, что очень нехорошо себя чувствует, но не возражает против того, чтобы Изабелла поехала с ним, если только они возьмут с собой Марию. Итак, усадив Кетцаля на оставшееся сиденье четырехместного фиакра, они ясным, погожим днем отправились осматривать достопримечательности.

Даже гостиница, где они остановились, представляла определенный интерес, потому что когда-то это был собственный дом знаменитого капитана гвардии Генриха III, за свою неустрашимость прозванного Храбрый Крийон. Но бесконечно более интересна была церковь Кордельеров, где находилась гробница прекрасной Лауры, чью красоту обессмертил в своих поэмах ее возлюбленный Петрарка.

Из церкви они отправились на берега могучей Роны, посмотреть остатки выдающегося достижения средневековой инженерной мысли – Авиньонского моста. Река в этом месте была такой широкой и быстрой, что даже римляне не сумели построить здесь мост; это сделал святой Бенецет в XII веке, и его мост выдерживал напор воды в течение пятисот лет. В 1680 году большую часть моста смыло, но со стороны города еще стояли четыре арки, словно оберегая его память.

Затем они поднялись на холм к огромной крепости, где размещался дворец пап, начиная с Иоанна XXII. Отсюда были видны все окрестности на много миль вокруг; и здесь, любуясь нагромождением камней, Роджер и Изабелла впервые коснулись щекотливой темы – их разных религий.

Разговор начала Изабелла, заметив, что, по ее мнению, Авиньон, расположенный в самом центре Южной Франции, должен был бы принадлежать французскому королю, а не быть папским владением.

Роджер ответил:

– Я вполне согласен с тобой. Но поскольку римской Церкви нужны доходы для содержания ее сановников, ей не хочется отдавать такие территории, как эта.

Изабелла покачала головой:

– За много веков кардиналы и прочие прелаты приобрели привычку к пышной и роскошной жизни, но, по-моему, это противоречит истинному смыслу их призвания. Священники любого сана должны быть смиренными, целомудренными, и, если бы так и было, их скромные нужды вполне можно было бы удовлетворить за счет пожертвований верующих и им не нужно было бы владеть никакими территориями.

Роджер смотрел на нее в большом удивлении.

– И снова я согласен с тобой; но должен признаться, мне как-то странно слышать такие речи из уст католички.

– Может быть, это потому, что ты, не будучи сам католиком, плохо осведомлен о современных взглядах в высших кругах мирян во многих католических странах. Известно ли тебе, что это мой отец изгнал иезуитов из Испании?

– Нет, я ничего не знал об этом.

– Но он так поступил, и тому были причины. Орден Святого Игнатия стал самым вопиющим примером того, каким не следует быть истинным слугам Христа. Во всем, кроме разговоров, они забросили свои религиозные обязанности и вместо этого посвятили себя политике и интригам. Что еще хуже, в нашей южноамериканской империи они приобрели огромные территории и правили ими как заблагорассудится, часто пренебрегая приказаниями короля. Жадность их была так велика, что они варварски обходились с туземцами, отнимая у них последние гроши. Подобной тирании постыдился бы всякий король. Потакая своей надменности, они даже содержали собственную армию; так что моему отцу пришлось отнять у них земли силой оружия.

– Ты меня изумляешь, – пробормотал Роджер. – Я ничего этого не знал.

Изабелла пожала плечами:

– И неудивительно, ведь все это случилось двадцать лет назад, в далекой стране. Но есть и другие ордена, ненамного религиознее иезуитов, и во многих монастырях Испании и Италии процветают пороки; надеюсь, придет время, когда с ними тоже будет покончено.

– Ты высказываешь такие взгляды, что можно подумать, будто ты склоняешься к протестантству, – заметил Роджер после некоторого колебания.

– Тогда, боюсь, я ввела тебя в заблуждение; совершенно очевидно, что все протестантские религии основаны на заблуждении. Все они созданы людьми, восставшими против Рима или из-за их гордости. Ваш Генрих Восьмой протестант лишь потому, что таким путем может придать своим греховным делам видимость законности. Господь наш поручил святому Петру основать свою Церковь, и с тех пор не было другого божественного откровения, которое могло бы оправдать нарушение апостольской преемственности.

– Но некоторые из пап вели себя еще хуже, чем неотесанный английский король Халь.

– Я этого не отрицаю. Разве только что я не высказывала сожаления по поводу образа жизни многих высших сановников римской Церкви от времен средневековья до наших дней?

– И как же ты говоришь об апостольской преемственности, тогда как известно, что было время, когда один законно избранный папа жил здесь, в Авиньоне, а другой в Риме носил тройную тиару? Также и полвека спустя трое пап на равных основаниях оспаривали право называться наместником Божиим на земле, и всех троих сместили, дабы закончился раскол, и возвели на папский престол четвертого, ничем не обязанного трем остальным. Во время этих церковных смут прямая линия, ведущая от святого Петра, несомненно, была нарушена.

– Подобные злополучные возмущения, так же как и личности пап, не имеют никакого отношения к делу. Важна только нерушимость учения Церкви. В ней воплотилась почти двухтысячелетняя традиция, хранящая нетронутыми все толкования речей Господа нашего.

– Как протестант, я мог бы утверждать, что толкования, данные великими богословами, которые стояли во главе реформации, имеют такое же право на существование, как и те, что были сделаны монахами и миссионерами в третьем или четвертом веке нашей эры.

Изабелла с улыбкой обернулась к нему:

– В таком случае спорить нам бесполезно. Но я должна признать одно. Судя по тому, что я слышала, ваши пасторы в большинстве своем ведут более благочестивую жизнь, чем наши священники. И я не могу верить, что путь на небо ведет только через рабское соблюдение ритуала; невозможно, чтобы Христос был так немилосерден, отвергая тех, кто следует Его учению в духе своих искренних убеждений.

На обратном пути в гостиницу Роджер мог только гадать, какие еще сюрпризы приготовила для него Изабелла. Из множества французских католиков, которых ему приходилось встречать, подавляющее большинство либо относились к своей религии очень легко и потому не задумывались о ней, либо были тайными вольнодумцами. У Изабеллы же очевидная глубокая вера сочеталась с широтой взглядов. Такая разновидность католицизма для Роджера была внове; по-видимому, она основывалась на презрении ее отца к разложившемуся духовенству.

Вернувшись в Крийон, они обнаружили, что у них появились совершенно другие заботы. Во время их отсутствия сеньоре Пуэблар стало значительно хуже. Ее мучила лихорадка, и она жаловалась на сильные боли в животе. Послали за доктором, который прописал ей средство, применявшееся в те времена практически во всех случаях, – кровопускание. Врач был пожилой и, казалось, знающий и разумный, и, когда он собрался уходить, Роджер перехватил его, чтобы спросить о своей ноге.

Хирург в Невере сказал, что она должна находиться в гипсе две или три недели, и теперь, по прошествии двух недель, Роджеру не терпелось освободиться от надоевшей тяжести, мешавшей ему ходить. К тому же он знал, что, даже когда гипс снимут, пройдет несколько дней, пока нога полностью восстановится, а как раз столько времени оставалось им до Марселя, где ему придется расстаться с Изабеллой и самому заботиться о себе во время переезда в Леггорн.

Врач согласился немедленно снять гипс, послал за небольшим молотком и разломал гипсовый каркас. Обнаружилось, что мышцы полностью зажили, но, поставив ногу на землю, он не мог ступить на нее и, как обычно, добирался до стола, накрытого к ужину, с посторонней помощью.

На следующий день снова было воскресенье, и потому они заранее отвели время на посещение церкви и планировали в одиннадцать часов двинуться в Оргон; но перед тем, как ложиться вечером спать, Роджер высказал мнение, что самочувствие сеньоры не позволит ей снова двинуться в путь до понедельника.

Впрочем, утром в воскресенье ей, казалось, стало лучше. Она все еще чувствовала слабость, но объясняла ее вчерашним кровопусканием и, хотя ее отговаривали, настояла на том, чтобы встать с постели и отправиться к обедне.

На прошедшей неделе Роджеру и Изабелле каждый день удавалось урвать несколько коротких, блаженных минут наедине, но они мечтали провести в это воскресное утро целый час вместе, без помех, хотя к этим мечтам невольно примешивались и тревожные мысли. Ни он, ни она больше не упоминали о том, какой краткой суждено быть их любви, но оба постоянно сознавали, что приближается час разлуки и что посещение церкви сеньорой, возможно, будет для них последней возможностью свободно изливать друг другу свои чувства.

Но при данных обстоятельствах Изабелла едва ли могла, как собиралась, остаться дома под предлогом недомогания; ее дуэнья была настолько очевидно нездорова, что было бы бесчеловечно не пойти с ней. Поэтому Изабелла, хотя и с великой неохотой, оделась, чтобы идти в церковь вместе с другими и, взглядом показав Роджеру свое разочарование, отправилась с ними, оставив его тренироваться в ходьбе, припадая на покалеченную ногу.

Как оказалось, она хорошо сделала, потому что посреди службы сеньора лишилась чувств, а когда ее вынесли на воздух, у нее началась сильная рвота. Доставив сеньору в гостиницу, ее уложили в постель и немедленно послали за доктором. Он сказал, что, по его мнению, она страдает от сильного пищевого отравления, и дал ей рвотное, после чего снова отворил ей кровь; после этих процедур она ослабела еще больше.

После полудня у нее начался бред, и врач, придя вечером, только покачал головой. Он сказал им, что рвотное и кровопускания должны были изгнать из организма дурные соки и теперь все зависело от того, насколько крепка ее конституция. Поскольку все ее жизненно важные органы здоровы, он считал, что ее состояние небезнадежно, но не мог высказаться более определенно, пока не увидит, как пройдет ночь.

Изабелла была страшно расстроена и объявила, что намерена всю ночь сидеть у постели своей старой гувернантки. Роджер и Мария уговаривали ее позволить им по очереди дежурить около больной, но она ничего не желала слушать и настояла, чтобы они легли спать.

Бессвязное бормотание страдалицы, лежавшей в бреду в дальнем конце комнаты, долго не давало Роджеру уснуть, и, даже когда она затихла, он мог только дремать; так что, когда Изабелла около двух часов ночи на цыпочках подошла к его постели, он немедленно проснулся. Склонившись над ним, она шепнула:

– Любовь моя, она только что проснулась и в полном сознании. Жар, кажется, спал, и, по-моему, ей гораздо лучше. Но она желает поговорить с тобой наедине. Прошу тебя, подойди к ней, а я подожду на лестнице. Постарайся не давать ей много разговаривать, любимый, потому что она обязательно должна беречь силы.

Прошептав какие-то нежные слова, Роджер поднялся, накинул халат и, когда Изабелла вышла из комнаты, захромал к постели сеньоры.

При виде его глаза старой дамы засияли, и она медленно заговорила по-испански. Зная, что он еще очень мало понимает этот язык, она говорила простыми фразами, тщательно подбирая слова, а где не могла выразиться достаточно просто, вставляла пару слов на церковной латыни.

– Сеньор Роже, – начала она. – Мне почти семьдесят. Я очень больна. Наверное, пришло мое время или Пресвятая Дева зовет меня. Завтра я, может быть, не смогу говорить с вами.

Он стал возражать, но она остановила его слабым движением руки:

– Вы любите сеньориту Изабеллу. Я знаю. Она любит вас. Этот огонь горит в вас обоих. Без меня она будет беззащитна. Она очень своевольна. Если вы поманите ее пальцем, она отдаст вам все. Потом она захочет остаться с вами. Но скоро она горько пожалеет. Вся ее жизнь будет погублена. Умоляю вас, не искушайте ее. Даже отвергните. Тогда гордость прикажет ей оставить вас и ехать в Неаполь. Умоляю вас, спасите ее от нее самой и дайте ей уехать.

Несколько слов остались непонятными для Роджера, но общий смысл он уяснил прекрасно. Прежде ему и в голову не приходило, что, если сеньора Пуэблар умрет, Изабелла, освободившись от надзора, может отказаться от предстоящего замужества. Глядя сверху вниз на бледное, бывшее когда-то красивым лицо на смятой подушке, которое теперь при свете свечи казалось ужасной маской, он кивнул в знак согласия.

Дуэнья собрала последние силы и прошептала:

– Вы должны быть сильным за двоих. Вы не навлечете на нее позор и сожаления. Я знаю, что вы этого не сделаете. Если вы будете холодны с ней, ее огонь к вам понемногу угаснет. Обещайте мне… Обещайте, что вы не сделаете сеньориту Изабеллу своей любовницей.

Чувствуя, что не может отказать в подобной просьбе, Роджер твердо сказал:

– Я обещаю.

Тогда сеньора улыбнулась, взяла на мгновение его руку в свои и тихонько пожала, потом закрыла глаза.

Он дохромал до двери и знаком пригласил Изабеллу. Когда она спросила, понизив голос, что было нужно от него дуэнье, он ответил:

– Она беспокоится о том, что тебе нужен отдых, и просила меня посидеть с нею остаток ночи.

В семь часов утра пришел врач. Он счел, что больной немного лучше, и выразил надежду, что к полудню кризис будет позади. Но около десяти сеньора снова стала бредить, и Изабелла, вся в слезах, решилась послать за священником.

Через полчаса звяканье печального колокольчика, возвещающего о приближении святых даров, долетело до них вместе с горячим воздухом через окно, которое Роджер потребовал открыть, вопреки принятой во Франции медицинской практике.

Некоторое время священник сидел с ними. Затем, поскольку больная все слабела и сознание не возвращалось к ней, он приступил к соборованию. В четверть первого сеньора Пуэблар скончалась.

Изабелла обезумела от горя, и Роджер взял на себя организацию похорон. Мускулы его ноги постепенно возвращались к жизни, так что он уже мог довольно быстро передвигаться, опираясь на палку. Он велел Марии уложить свою хозяйку в постель в соседней комнате и отнести туда все вещи; свои же вещи приказал Педро перенести в отдельный номер. Кетцаля он отправил на реку ловить рыбу вместе с Эрнандо. Затем он поговорил с гробовщиком, приказал уложить сеньору посреди комнаты, в окружении свечей, дал священнику денег, чтобы тот прислал людей читать молитвы возле ее тела, и назначил время, когда на следующий день должны были состояться похороны.

До самых похорон он не видел Изабеллу. На похоронах она была закутана в черную кружевную мантилью, такую густую, что невозможно было разглядеть выражение ее лица, но казалось, к ней вернулось спокойствие духа, и во все время церемонии она вполне владела собой. Когда Роджер подал ей руку, чтобы усадить в карету, она слегка пожала его руку, но ничего не сказала, только тихо поблагодарила за помощь. По возвращении он проводил ее до комнаты, но она не пригласила его внутрь, они расстались у двери. Он думал, что она, возможно, пошлет за ним вечером, но этого не случилось, и он снова поужинал в одиночестве, с некоторой тревогой ожидая дальнейших событий.

В десять часов утра во вторник она прислала к нему Кетцаля с запиской, где говорилось только, что она хотела бы поехать покататься с ним и не будет ли он так любезен заказать фиакр и зайти за нею через полчаса.

Придя в ее комнату, он нашел ее уже готовой для выхода, но, к его удивлению, ее одежда была совсем не траурной. Уловив его мысль, она сказала с улыбкой:

– Я решила с сегодняшнего дня начать новую жизнь, а вместе со старой отбросила и траур.

Это заявление весьма встревожило Роджера, но он попытался скрыть свое беспокойство и несколько неуклюже ответил:

– Я тоже всегда чувствовал, что мертвые, вероятно, предпочли бы, чтобы мы вспоминали их счастливыми, вместо того чтобы украшать себя мрачными символами в их память.

Затем он предложил ей руку, чтобы идти вниз.

Выходя из комнаты, она заметила:

– Я не беру с собой ни Марию, ни Кетцаля. Пусть они раз и навсегда поймут, что я теперь вольна быть с тобой наедине, когда захочу.

Подобный намек на предполагаемый характер ее новой жизни удвоил его тревогу, и, слишком хорошо помня обещание, данное сеньоре Пуэблар, он серьезно сказал:

– И все же, дорогая, я очень опасаюсь скомпрометировать тебя.

– Я так и думала, потому что очень хорошо тебя знаю, – улыбнулась она. – Но едва ли меня может скомпрометировать поездка в экипаже среди бела дня; а скоро нам уже не нужно будет беспокоиться о таких вещах.

Ее слова одновременно и ободрили, и опечалили его. По-видимому, сеньора Пуэблар переоценила страсть к нему Изабеллы или же чувство долга у сеньориты было столь сильно, что она не собиралась позволить себе изменить дону Диего до свадьбы. Он боялся, что для выполнения обещания ему потребуется величайшее напряжение силы воли, но теперь казалось ясным, что она, хотя и намерена как можно лучше провести оставшиеся дни с ним, но отнюдь не предполагает воспользоваться своей новообретенной свободой, чтобы позволить ему стать ее любовником. Он был избавлен от мучительной борьбы со столь восхитительным искушением, но облегчение в значительной мере омрачалось горестной мыслью, что через несколько дней она окажется на корабле, направляющемся в Неаполь, и будет потеряна для него навсегда.

Они выехали из города через ворота Крийон и, повернув влево, вдоль высокой зубчатой стены достигли берега реки. Через некоторое время они оказались на небольшой возвышенности, откуда открывался прекрасный вид на широкий, бурлящий водоворотами поток. Здесь Изабелла приказала кучеру остановиться.

Снова был великолепный солнечный день, и несколько минут они в молчании любовались видом сверкающих вод и дальнего берега.

Затем Роджер украдкой взглянул на Изабеллу. Одна мысль о том, что скоро он ее потеряет, причиняла ему физическую боль в области солнечного сплетения. Здесь, на ярком южном солнце, ее кожа больше не казалась болезненно-желтой, она приобрела прелестный золотисто-смуглый оттенок. На черных кудрях играли солнечные блики; у нее были полные, влажно-красные губы и тонко очерченный профиль. И он знал, что она – самая нежная, самая искренняя и очаровательная спутница.

Обернувшись, она поймала его взгляд и сказала:

– Что же, ты все еще не спросил меня, какой будет моя новая жизнь.

– Расскажи, – улыбнулся он. – Мое единственное желание – чтобы ты была счастлива.

– В таком случае твое желание исполнилось, – улыбнулась она в ответ. – Ведь мое счастье зависит только от тебя. Я решила, что не поеду в Неаполь. Вместо этого я собираюсь стать тебе самой преданной женой.