Роджер уронил вилку.

– Ты, наверно, шутишь?

– Нет, я серьезно. Мне говорили, что это самое доходное занятие.

– Но… но… помимо всего прочего… Ведь ты же статс-дама императрицы!

Лайзала насмешливо махнула рукой.

– О, Жозефина! Я смертельно устала танцевать перед ней на задних лапках. И к тому же с ней уже покончено.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, конечно, уже слышал, что император собирается удалить ее от себя?

До Роджера действительно уже дошли эти слухи. Всем было известно, что самым заветным желанием Наполеона было основать династию. Хотя у Жозефины было двое детей от предыдущего брака, ему она не смогла дать ни одного ребенка. Он уже начал думать, что неспособен стать отцом. Но это было не так: одна из многих его мимолетных любовниц, Элеонора Денюэль, подарила ему сына, и относительно его отцовства не было и тени сомнения. Именно это событие впервые заронило в голову императора мысль о разводе с Жозефиной, хотя он ее очень любил.

Но если ему придется выбирать новую жену, то теперь ему подойдет лишь женщина, в чьих жилах течет голубая кровь одного из самых древних правящих семейств. Поэтому до Эрфуртской конференции он никому не открывал свое секретное намерение. На ней, как стало известно Роджеру и еще некоторым близким друзьям Талейрана, Наполеон собирался попросить у Александра руки его сестры. Талейран, решительно настроенный против союза с Россией, предупредил царя, что это предложение, возможно, было скороспелым. Поэтому, когда Наполеон поднял этот вопрос, Александр предпочел уклониться от ответа и не брать на себя столь серьезного решения. Он заявил, что выбор супруга для его сестры целиком находится в руках его матери.

Лишь в очень узком круге приближенных шептались об этом пробном шаре и вежливом отказе. Но ходили еще и другие слухи, будто, завоевав Австрию, Наполеон собирается среди прочих условий мира получить в качестве невесты принцессу из дома Габсбургов.

Будучи одним из самых давнишних и самых преданных друзей Жозефины, Роджер очень огорчился, что из-за государственных соображений она может лишиться супруга, которого успела глубоко полюбить. Но, подозревая о проавстрийских симпатиях Талейрана, Роджер узнавал в этой интриге руку этого хитрого политика. После оскорбления, перенесенного примерно полгода тому назад, Талейран теперь в значительной мере восстановил свое влияние на императора. И нельзя было отрицать, что франко-австрийский союз, упроченный свадьбой Наполеона, будет способствовать материальному укреплению обеих стран.

– Конечно, я понимаю, некоторым было бы приятно, если бы императрицу заменила габсбургская принцесса, – строго глядя на Лайзалу, сказал Роджер. – Но Австрия еще не завоевана.

Лайзала пожала плечами:

– Останется Жозефина или уйдет – мне все равно. Я собираюсь представить ей мое прошение об отставке и попробовать себя в более прибыльном деле.

– Но публичный дом! Бордель! – вскричал Роджер. – Ты хочешь, видимо, шокировать и напугать меня, чтобы позабавиться. Ведь ты не можешь серьезно сказать, что собираешься управлять борделем.

– Нет, собираюсь, и мне это будет значительно интересней, чем смотреть на твою скучную физиономию. В борделях, как тебе должно быть известно…

– Мне не известно! – резко оборвал он ее. – Я зашел в один из борделей всего раз в жизни, когда был еще подростком, и убежал оттуда с отвращением.

– Тогда я расскажу тебе. Там во всех комнатах в стенах имеются «глазки». Через них можно наблюдать самые изощренные игры, которым иногда предаются парочки. Это будет интереснейшее из развлечений. И если я увижу какого-нибудь галантного кавалера, действующего особенно энергично, я смогу передать ему, чтобы в другой раз он пришел ко мне домой.

– Ты… ты… подлая тварь! – взорвался Роджер. – Если ты осуществишь эту мерзкую затею, я сожгу твой бордель и тебя вместе с ним.

– У тебя не будет никакой возможности сделать это, так как мое заведение будет находиться не в Вене и не в Париже.

– А где же?

– Это уж мое дело.

– Где бы это ни было, я выслежу тебя. Да, чего бы это мне ни стоило, я не допущу такого страшного унижения, чтобы стало известно, что моя жена – управительница борделя. А это обязательно выплывет наружу. Сатана наградил тебя слишком яркой красотой, чтобы о тебе не заговорили в любом месте, где ты появишься.

– В этом ты ошибаешься. Я так же, как и ты, заинтересована в том, чтобы держать это дело в секрете. Я намерена изредка приезжать и развлекать тебя своей компанией. Теперь, когда я стала баронессой, мои обязанности при дворе станут мне приятнее, чем когда-либо.

– То, что ты придумала, невозможно. Ты была членом императорского двора больше года, твое лицо знакомо сотням, нет, тысячам людей. Неизбежно какой-нибудь офицер – француз, немец, голландец или итальянец – навестит твой бордель, узнает тебя и оповестит других о твоем позоре.

– И снова ты не прав, – усмехнулась Лайзала и покачала головой. – Я собираюсь во время исполнения своих служебных обязанностей носить черную бархатную маску с длинной бахромой. Мое тело достаточно прекрасно, чтобы соблазнить любого мужчину, которого я бы пожелала, и без того, чтобы он видел мое лицо. На самом деле, маска может оказаться дополнительной приманкой при таких встречах, а если минутный любовник окажется столь нахальным, что сорвет с меня маску, я воткну ему между ребер мой стилет.

Роджеру больше нечего было сказать. Он понял, что помешать осуществлению ее плана можно только одним способом – убив ее, а убивать ее он не собирался. Поднявшись, он выплеснул вино из стакана ей в лицо и вышел из комнаты.

Этой ночью он немного поспал в гостинице, а утром отправил письмо Бертье, в котором сообщил, что заболел, отравившись вчерашней рыбой. Три дня он не показывался на улице. Три дня он ломал голову над вопросом: за что судьба прокляла его, послав такую жену, но ответа найти не мог. Даже если бы он сбежал в Англию, это не решило бы его проблему, потому что Лайзала, узнав, что он ее покинул, погубит его репутацию. А ведь он завоевывал авторитет во французской армии годами. И вот теперь эта дрянь может все разрушить. Роджер утешал себя надеждой, что, возможно, Лайзале удастся сохранить инкогнито, пока она будет потворствовать своему ненасытному стремлению к сексуальным удовольствиям.

Когда он заставил себя вернуться ко двору, несколько человек посочувствовали ему по случаю болезни его жены. Жозефина поговорила с ним весьма ласково. Она выразила сожаление о том, что Лайзала вынуждена покинуть свою должность при дворе из-за предписания врача, направившего ее на воды в Баден-Баден. Роджер всегда был хорошим актером, и сейчас он реагировал так, как от него ожидали. Вечером он вернулся в свой маленький дом и обнаружил, что большинство туалетов Лайзалы на месте, а самой ее нет – она уехала.

Перемирие продолжалось, но переговоры о мире не продвигались, поскольку условия, предложенные Наполеоном, были неприемлемы для императора Франца.

В первых числах августа стало известно, что англичане высадили значительные силы на большом острове Вальхерен в устье Шельды. Роджер находил эту стратегию неудачной из-за времени высадки и из-за места. Если бы она произошла на шесть недель раньше, это подтолкнуло бы австрийцев к более решительным действиям, а если бы высадка была произведена в Штральзунде, она могла бы побудить прусских патриотов заставить своего императора присоединиться к Австрии в ее войне с Францией. Но в создавшемся положении эта высадка показалась Роджеру напрасной тратой сил, потому что он был уверен, что Германия не поднимется против императора; к тому же малярийные болота широкого устья Шельды были одним из самых неподходящих плацдармов для вторжения на материк.

Затем пришли новости из Испании. Остатки армии Сульта застряли в Галиции, не имея ни ружей, ни багажа. В окружении маршала Нея их называли трусами, и ссора разгорелась не на шутку, так что чуть не закончилась дуэлью между двумя маршалами. Тем временем Уэлсли быстро развернулся в сторону Виктора. Осознав опасность, маршал поспешно отступил в сторону Мадрида, но 27 июля Уэлсли при поддержке испанской армии отбросил его к заливу, в район Талаверы, и нанес серьезное поражение.

В середине августа Лайзала на несколько дней вернулась в Вену. Роджер отказался разговаривать с ней и перестал обедать дома. Она не сделала никакой попытки добиться, чтобы ее снова приняли на службу к императрице, забрала еще несколько своих туалетов и снова исчезла.

25 августа император вызвал Роджера в свой кабинет и сказал:

– Брюк, я очень обеспокоен тем, что происходит во Франции. Я получил сообщение, что в мое отсутствие Фуше взял на себя полномочия диктатора. Немедленно поезжай в Париж, осмотрись, потом возвращайся как можно скорее и доложи мне, что там происходит.

Вскочив на коня без малейшей проволочки, Роджер отправился в путь. Он прибыл в Париж через девять дней. Освежившись в таверне «Путеводная звезда», он сразу направился в министерство внутренних дел, где был принят министром через десять минут после того, как ему принесли записку от Роджера.

Когда Роджер объяснил ему цель своей миссии, Фуше, как обычно громко сопя, начал:

– Мой дорогой барон, позвольте мне…

– Так вам известно, что я произведен в благородное звание? – перебил его Роджер с улыбкой.

Фуше изобразил на своем лице, похожем на посмертную маску, подобие усмешки.

– Я узнал об этом еще много недель тому назад. Мало что из происходящего в Европе остается не замеченным моими агентами. В моем распоряжении есть даже флотилия судов, патрулирующих в море от Пиренеев до Балтики, так что меня информируют о большинстве контрабандных сделок, заключаемых нашей администрацией с целью набить собственные карманы. Но примите мои поздравления. А теперь перейдем к делу: я собирался сказать, что 29 июля сорок английских линейных кораблей, тридцать фрегатов, восемьдесят шлюпов и от четырех до пяти сотен транспортных суденышек поднялись вверх из устья Шельды. Они высадили сорок тысяч солдат и сто пятьдесят пушек на острове Вальхерон. Очевидно, что в их намерения входило поднять мятеж в королевстве братца Луи в Голландии. Я об этом мало беспокоился, потому что мои люди уже давно знали все подрывные центры в тех краях. Англичане быстро добились успеха в завоевании Миддлебурга, и к 15 августа они пробили оборону Флашинга. Можно было предположить, что их следующим шагом будет нападение на важную базу – Антверпен, который англичане рассматривали всегда как пистолет, нацеленный им в висок. Нас в Париже это несколько встревожило, потому что многие в тех краях все еще были лояльны по отношению к Австрии, которой до последнего времени принадлежала бельгийская провинция Нидерландов. К тому же подавляющее большинство их католики. Революция в этих краях, подобная той, что происходит в Испании, могла бы принести нам множество неприятностей, особенно потому, что нашей регулярной армии там практически нет. Был созван Большой совет, чтобы обсудить ситуацию. Камбасерес, в качестве номинального главы правительства в отсутствие императора, вел собрание. Ни у кого не было никаких предложений. Только Декрес предложил создать гражданскую милицию, как это делалось, например, во время революции. Остальные пришли в ужас от его предложения совершить столь необычный поступок без санкции императора. Но я почувствовал, что из этого можно извлечь некоторую пользу. На следующий день мои коллеги-министры испуганно шушукались, что я превысил свои полномочия и призвал на военную службу Национальную гвардию в пятнадцати департаментах. Я разослал префектам и мэрам циркуляр следующего содержания: «Покажите Европе, что если гений Наполеона придает Франции величие, то его присутствия даже не требуется для устрашения ее врагов».

Роджер восхищенно вздохнул.

– Что за мужественный поступок! Это был храбрый удар. Но император потребует от вас объяснений.

– Он может. – Фуше подавил смешок. – Но я сомневаюсь в этом. Он всегда меня немного побаивался, но все же считал меня слишком ценным, чтобы от меня избавиться. Во всяком случае, я направил послание народу Франции. Пусть знают, что, если их император отлучится куда-то, они могут рассчитывать, что я возьму бразды правления в свои руки.

– Господин министр, вы вызываете мое искреннее восхищение, – заявил Роджер с улыбкой. – Я, вернувшись, доложу его императорскому величеству, что в момент, когда другие побоялись действовать, вы приняли меры для защиты Франции – те меры, которые, по-вашему, он сам бы принял в этой ситуации, если бы находился в Париже.

Они расстались весьма сердечно, и поздно вечером 13 сентября Роджер вернулся в Шёнбрунн. Через два часа император принял его и он обо всем ему доложил.

Когда он закончил, Наполеон, усмехнувшись, заметил:

– Я знаю, что вы всегда не любили Фуше, поэтому не стали бы оправдывать его ошибки. Но он действовал с большой долей произвола.

– Это верно, сир, я испытываю личную антипатию к этому человеку, – быстро ответил Роджер, – но это не мешает мне восхищаться тем, сколь эффективно он служит вашему величеству. Он раскрыл несколько заговоров, которые могли бы стоить вам жизни. Ему удалось усмирить восстание бретонских шуанов, с которыми годами не могли справиться маршалы, посылаемые вами. Теперь, взяв на себя задачу удержать англичан на завоеванных ими позициях, он избавил ваше величество от необходимости посылать значительные военные силы из ваших регулярных армий во Фландрию.

– Верно, верно! Он скользкий дьявол, но никто не может оспаривать его эффективности. И он мне был очень полезен во многих случаях. Теперь мне понятно, как обстоит дело, пусть так и будет. А здесь у нас все без изменения: император Франц упрям как мул.

– Поскольку дела не двигаются с места, сир, – рискнул попросить Роджер, – могу ли я рассчитывать на несколько дней отпуска? Путь в Париж был чертовски трудным, и я отчаянно устал.

Император прекратил хождение взад-вперед, улыбнулся Роджеру и выкрутил ему ухо.

– Можешь, Брюк. Очень немногие из моих курьеров могут сравниться с тобой в скорости. К тому же здесь сейчас мало дел. Можешь взять неделю или две, если хочешь.

Роджер уже передал своего коня слуге из дворцовой конюшни, чтобы его сразу распрягли, напоили и накормили; поэтому он прошел через парк пешком к своему маленькому домику. Когда он подошел к нему, то с некоторым удивлением заметил, что сквозь занавеси на окнах большой спальни пробиваются полоски света. По-видимому, Лайзала снова вернулась ненадолго. Он чувствовал себя таким усталым в этот вечер, что меньше всего ему хотелось вступать с женой в перебранку. А это могло бы произойти, если бы он своим приходом поднял на ноги весь дом; поскольку было около полуночи, он знал, что парадная дверь уже закрыта на засов.

Тут Роджер вспомнил, что часто, собираясь вернуться поздно после дежурства, он давал распоряжение слуге держать открытым окно своей спальни на втором этаже, потому что ненавидел духоту. Обойдя дом сзади, он бесшумно залез по железной решетке на балкон и проник к себе в спальню через окно.

Он устало разделся при свечах. Потом заметил, что, поскольку его не ждали, слуга не положил ему ночную рубашку. Его нижнее белье хранилось на полке в стенном шкафу. Ни о чем не думая, кроме того, как быстрее добраться до кровати и заснуть, он тихо открыл дверь шкафа. Полоса света в два дюйма толщиной в дальнем конце шкафа указывала на то, что Лайзала оставила свою дверь в шкаф неплотно закрытой. Он протянул руку, чтобы достать рубашку, но тут услышал голоса. Очевидно, кто-то был с Лайзалой в кровати.