Теперь, когда жребий был брошен и Роджеру выпало вновь присоединиться к императору, он должен был мчаться во весь опор, поскольку слишком долго засиделся в отпуске. Он требовал свежих лошадей в каждом гарнизонном городке, через который проезжал. Так как шесть долгих дней Роджер летел почти без отдыха, то смог 21 ноября прибыть в главный штаб. Он объяснил свое опоздание тем, что якобы слег на неделю из-за отравления рыбой. Наполеон находился в хорошем расположении духа, говорил с ним благосклонно, поблагодарил за доставку письма Жозефины, после чего направил Роджера к Бессьеру, чтобы получить подробную информацию о положении дел.

Сразу после того, как Наполеон 1 августа выехал из Мадрида, там вспыхнуло настолько серьезное восстание, что король Жозеф бежал из столицы и, прикрываемый войсками маршала Монсея, укрылся на другой стороне Эбро. Бессьер, удерживавший дорогу через Бургас, разгромил повстанцев. Но в том же самом месяце Уэлсли нанес поражение Жюно и занял Лиссабон. Синтрская конвенция, согласно которой Жюно и его двадцатипятитысячное войско были эвакуированы обратно во Францию и по которой они могли взять с собой все награбленное добро, настолько оскорбила правительство и народ Англии, что все три генерала – Уэлсли, Берард и Далримпл – были отозваны и преданы военному суду. Генералу сэру Джону Муру, ставшему командующим, вместе с еще одним английским подразделением под командованием генерала Бейрда было приказано высадиться в Корунне. Но в данный момент местонахождение этих двух армий было неизвестно.

Между тем положение французов было крайне тяжелым, они удерживали лишь небольшой треугольник в Пиренеях, расположенный недалеко от Мадрида. Некоторые гарнизоны вне этого треугольника были отрезаны. Генерал Дюшем, командующий в Каталонии, был окружен и вынужден осесть в крепости Барселоны. В Сарагосе повстанцы, под руководством вождя патриотов Палафокса, в результате многодневных кровопролитных уличных боев разгромили войска генерала Вердье: эта разновидность боевых действий для французов была непривычна.

Французы находились в тем более невыгодном положении, что большинство людей Бессьера и Монсея были швейцарскими или немецкими наемниками, которые в этой борьбе были мало заинтересованы. А имевшиеся у этих генералов французские подразделения в значительной степени состояли из необученных новобранцев. Хорошо скоординированные действия испанцев, теперь усиленные девятью тысячами профессиональных солдат, которых маркиз ла Романа вернул из Ганновера, смогли бы отбросить французов за Пиренеи. Но им не удалось довести дело до победы из-за отсутствия единства. Сформированное Центральное совещательное собрание из тридцати пяти делегатов растрачивало время на обсуждение формулировок новой конституции Испании, и этих делегатов даже не удалось заставить назначить Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Испании. В результате полдюжины генералов, избранных местными совещательными собраниями, не могли выработать общей стратегии. Отклоняя проект за проектом, они из ревности не хотели поддержать друг друга и ожесточенно спорили между собой о распределении денег и оружия, посылаемых им из Англии.

Хотя Наполеон все еще отказывался считать испанское восстание серьезной угрозой своей власти сюзерена Европы, он решил подавить его раз и навсегда; поэтому он направил из Германии на юг непобедимые корпуса Сульта, Мея, Мортье, Ланна, Виктора и Лефевра. Наполеон всегда умел управлять большими армиями, и теперь он ждал, пока это войско из 200 тысяч опытных солдат сконцентрируется в Наварре. Несогласованные действия испанцев привели к тому, что они расположили большую часть своих войск на двух флангах удерживаемого французами треугольника, оставив при этом слабым центр. Наполеон увидел это и, бросив 29 октября свои многочисленные легионы против этого слабого участка, разгромил противника, после чего направил своих маршалов в восточном и западном направлениях добивать многочисленные испанские отряды поодиночке.

Роджер прибыл в главный штаб, когда эта невероятная волна победы находилась на подъеме. За десять дней было подавлено организованное испанское сопротивление французскому наступлению, и теперь Наполеон подступал к Мадриду. Город был разрушен, но в безумной ненависти к французам жители пытались отстоять его, возводя баррикады. Их сопротивление длилось только один день. 3 декабря император снова расположился в королевском дворце.

Во время двухнедельного отдыха своих войск Наполеон планировал подчинение оставшейся части Испании. Ланну уже было приказано осадить Сарагосу и покончить с Палафоксом. Сульт направлялся брать Леон. Следующим шагом должно было стать взятие Лиссабона; предполагалось, что там находится армия сэра Джона Мура.

Однако утром 19-го пришло сообщение о том, что армии Мура в Лиссабоне нет. Он был в другой части Испании – двигался к Вальядолиде, то есть был гораздо севернее. Неподалеку находился Сульт, но в его подчинении было всего 20 тысяч человек. Численность английских войск была неизвестна, но могла оказаться существенно больше, и в случае победы Мура над Сультом связь Наполеона с Францией была бы прервана.

Император незамедлительно продиктовал депешу Сульту, предупреждая его об опасности и приказывая ему обороняться до тех пор, пока он, Наполеон, сможет подтянуть основные французские силы из окрестностей Мадрида, обойти Мура и отрезать ему путь к отступлению в Португалию. Тогда они разгромят англичан, находящихся между Сультом и основной армией.

Эта исключительная возможность разбить английскую армию воодушевила императора. Как только депеша была скреплена печатью, он вручил ее Роджеру, на тот момент дежурному адъютанту, и велел ему скакать во весь опор с этой депешей к Сульту.

Роджер мгновенно собрался с мыслями. В любом случае он не мог оставаться безучастным зрителем убийства или захвата в плен тысяч своих соотечественников. Даже если это будет стоить ему жизни, он должен предупредить Мура о ловушке, которую ему готовят. Роджер всегда был очень осторожен, на непредвиденный случай он обычно возил с собой небольшую переметную суму с гражданской одеждой. Забрав эту сумку из своей комнаты и укутавшись от холода в меховой плащ, он спустился в конюшню. В обычной ситуации его сопровождал бы ординарец, но Роджер сказал дежурному по конюшне, что его дело слишком срочно, чтобы дожидаться, пока этот солдат отыщется.

Он мчался по Вальядолидской дороге и за одиннадцать часов проехал сотню миль до развилки дороги в Тондесилласе, в двадцати милях к юго-западу от столицы. Он прибыл туда в тот же день, чуть позднее десяти часов вечера. Как и все города и села вдоль дороги на север, Тондесиллас контролировался французским отрядом. Падал снег, и те, кто находились в офицерской кухне-столовой, теснились вокруг пылающего огня. Наспех поев и в четвертый раз сменив лошадь, Роджер снова отправился в путь; но вместо того, чтобы повернуть в Вальядолиду, он продолжил путь прямо на запад, по той дороге, которая вела к Саморе и португальской границе.

Не доезжая мили до города, он спешился, дрожа от холода, переоделся за стогом сена в гражданскую одежду и убрал мундир в переметную суму. Луна к этому времени взошла, и было достаточно света, чтобы видеть на некотором расстоянии впереди себя. После того как Роджер проехал еще двенадцать миль, он увидел на небольшой возвышенности силуэты лагеря. Через сотню ярдов его окликнул часовой.

Роджер сразу попросил часового отвести его к командиру. Так как была уже ночь, часовой сначала возразил; но властный вид Роджера победил его сомнения. Эта часть оказалась конным разъездом гусар, которыми командовал капитан. Роджер сказал капитану, что у него есть исключительно важные сведения для сэра Джона Мура, и попросил дать проводника до его главного штаба. Так как у Роджера не было никаких бумаг, которые он мог бы предъявить, капитан подумал, что он может оказаться шпионом. Он заявил Роджеру, что отправит его только в том случае, если тот согласится завязать глаза. Роджер с готовностью согласился, после чего сказал:

– Сегодня я проскакал около ста двадцати миль, и я совершенно измучен. Может быть, вы смогли бы отправить меня на рессорной двуколке или каком-то другом перевозочном средстве? Только двигаться надо очень быстро, так как дорога каждая минута.

Было видно, как Роджер утомлен, поэтому капитан предложил ехать на провиантской фуре и, пока в нее запрягали лошадей, убедил его сделать из фляги большой глоток портвейна.

Через десять минут Роджер был снова в пути, теперь с завязанными глазами. Он лежал на соломенном тюфяке и от сильного холода зимней ночи был защищен кучей одеял. Несмотря на тряску, он скоро уснул. Роджер не знал, как долго он спал; но когда кучер разбудил его, то, к великому своему утешению, он увидел, что еще темно. То есть был шанс попасть в Вальядолиду без слишком большой задержки, чтобы найти оправдание запоздалой доставки депеши Сульту.

Вылезая из фуры, Роджер увидел, что находится в середине огромного лагеря и что его повозка остановилась перед большой палаткой. Снаружи в карауле стоял солдат шотландского полка, и он позвал своего сержанта. Сержант явно заподозрил, что этот незнакомец, приехавший в середине ночи, мог быть послан для того, чтобы причинить вред его генералу. Но мать Роджера была шотландкой, и в юности он воспринял что-то от ее акцента. Теперь, использовав этот навык, он успокоил подозрения сержанта, и слуга провел Роджера в палатку, где спал адъютант. Хотя Роджер настаивал на исключительной срочности своего дела, снова произошла взбесившая его задержка. Наконец, адъютант согласился разбудить своего генерала, и через несколько минут сэр Джон вышел из внутреннего отделения палатки.

Роджер быстро обратился к нему:

– Сэр, вы не вспомните меня, но однажды мы встречались. Эта встреча произошла в то время, когда мистер Питт ушел со своей должности и командовал в Уолмере двумя батальонами солдат, несущими службу в метрополии. Вы прибыли из Хиса для беседы с сэром Питтом о новых придуманных вами тактиках. Помните, речь шла о том, что пехота должна наступать разомкнутым строем так, чтобы каждый солдат сражался независимо от других, вместо того чтобы становиться хорошей целью для вражеских орудий, идя вперед массированным боевым порядком.

Генерал кивнул:

– Я помню этот случай и смутно припоминаю ваше лицо. Что привело вас сюда?

Роджер предъявил депешу для Сульта.

– В данный момент, сэр, время не позволяет мне подробно рассказать о том, как получилось, что я являюсь одним из императорских адъютантов. Но мне было поручено передать эту депешу как можно быстрее. В ней содержится приказ маршалу Сульту обороняться, если вы будете его атаковать. Тем временем император уже будет отдавать своей основной армии приказы о наступлении, чтобы зайти к вам с юга и таким образом окружить вас.

– Это действительно плохие новости! – воскликнул сэр Джон. – Я задержался из-за дурака испанского генерала, уверившего меня в том, что горные дороги непроходимы для моей артиллерии. Когда я переправился по этим дорогам со своими основными силами, я увидел, что это совершенно не так. Но я уже успел отправить орудия длинным окольным путем. Они прибыли только несколько дней назад, и до этого я не мог связаться с генералом Бейрдом. Но теперь, с двадцатью семью тысячами солдат, у меня большие надежды на то, что я сумею разбить Сульта и отрезать Наполеона от Франции.

– Увы, сэр, – Роджер покачал головой, – об этом сейчас не может быть и речи. В течение недели император соберет по крайней мере стотысячное войско и направит его против вас.

– В таком случае я должен немедленно отступать, и, если мне удастся форсировать переход, мы избежим этой ловушки. К счастью, я еще могу вовремя вернуть свою армию в Корунну, чтобы погрузить ее на наши корабли и увезти отсюда. Придется дать им бой в другой раз. Доверьте мне, пожалуйста, ваше имя, сэр, чтобы я мог конфиденциально сообщить мистеру Каннингу или лорду Кастлрею о той огромной услуге, которую вы мне оказали.

– Я знаком с ними обоими, и я сын покойного адмирала сэра Кристофера Брука. Но я молю вас, сэр, не распространять эти сведения дальше.

– О! Теперь я припоминаю нашу встречу в Уолмере. Но, мистер Брук, вы плохо выглядите. Вам необходимо подкрепиться и отдохнуть. Я позабочусь об этом.

– Не надо, благодарю вас, сэр. – Роджер покачал головой. – Если я слишком задержусь с доставкой этой депеши Сульту, Наполеон убьет меня. Я должен возвращаться в Тондесиллас, и как можно скорее.

У сэра Джона была двуколка кабриолет, которую он время от времени использовал. Когда Роджер выпил стакан вина и съел спешно приготовленный сэндвич, сознание его прояснилось. Генерал проводил его, пожав руку. Через час Роджер добрался до конного дозора. Капитан гусар к этому времени напоил и накормил его лошадь. Она была быстро оседлана, и Роджер снова двинулся в путь.

К тому времени, как он добрался до окраины Тондесилласа, наступал поздний зимний рассвет. За сараем он снова переоделся в мундир. Объехав этот город боковой проселочной дорогой, Роджер попал на дорогу к Вальядолиде. Последние двадцать миль были мучительны. Он замерз, страдал от ссадин и невероятно устал. Не доезжая до города полумили, он придержал лошадь, спешился, снял переметную суму, находившуюся позади седла, и, сильно хлестнув лошадь по крупу хлыстом, застави ее броситься вперед.

Собрав последние силы, Роджер пешком вошел в город, чтобы прибыть к маршалу Сульту как раз до десяти часов.

Седой маршал, с которым Роджер много раз встречался ранее, принял его сразу же, как был извещен о его приезде. Роджер вычислил, что, даже если бы он ехал от Мадрида с меньшей скоростью, он все равно должен был попасть в Вальядолиду ранним утром. Поэтому он стал придумывать, как объяснить свое опоздание на несколько часов. Тяжело облокачиваясь на спинку кресла, он рассказал Сульту о том, как в него выстрелили из-за забора, как лошадь сбросила его и убежала, а сам он чудом спасся, так как скатился в канаву, где его противники из-за темноты не смогли его найти и убить. Он долго не отваживался выйти из своего укрытия, а потом проделал пешком остаток пути до Вальядолиды.

Подобные происшествия стали в Испании настолько частыми, что маршал и не подумал усомниться в его объяснении. Сульт вскрыл депешу, прочел ее, созвал свой штаб, чтобы дать им несколько срочных приказов, после чего отправил Роджера спать.

Роджер проспал беспробудным сном целый день, проснулся вечером только для того, чтобы выпить стакан вина и съесть крылышко цыпленка, которые ему принес его приятель из штаба Сульта. После этого он снова уснул. 21-го Роджер отправился обратно в Мадрид, но его бедра еще так сильно болели, что приходилось ехать очень медленно. И он прибыл в Мадрид только 24-го.

К своему удивлению, Роджер узнал, что накануне вечером император спешно выехал в Париж; то есть он должен был проезжать по дороге, идущей через Вальядолиду, пока Роджер спал. Между 19-м и 23-м Наполеон назначил Нея командующим той армией, которая должна была обойти с фланга армию сэра Джона Мура. В течение последних четырех дней император посылал к нему курьеров, требуя, чтобы тот поторапливался, несмотря на метель, из-за которой горы Галиции становились почти непроходимыми. Император проявлял такой невероятный энтузиазм по поводу возможности разбить британскую армию, что его неожиданный отъезд показался Роджеру загадочным. Но от Лавелетта, одного из своих товарищей-адъютантов, он узнал причину этого отъезда.

Без сомнения, двумя наиболее могущественными людьми во Франции, не считая императора, были Талейран и Фуше. Оба нажили огромные состояния, но они были на редкость разными и по происхождению, и по характеру.

Эти два человека друг друга ненавидели и постоянно соперничали между собой. Наполеон всегда втайне боялся ума и влияния обоих; поэтому его более чем устраивало то, что два его основных заместителя в государственных делах были непримиримыми врагами.

Однако недавно император узнал о том, что на приеме у мадам Ремюза этих бывших врагов, никогда не посещавших одновременно никаких вечеров, увидели мирно прогуливающимися под руку. Более того, пасынок Наполеона Эжен де Богарне, вице-король Италии, перехватил письмо Талейрана Мюрату. В этом письме Талейран извещал короля Неаполя о том, что по всей Франции расставлены смены лошадей так, чтобы в случае некоторого обстоятельства как можно скорее примчать его в Париж.

Роджер тотчас представил себе последствия этого перемирия. Он давно знал о том, что Талейран втайне пытается добиться низвержения императора. Очевидно, Фуше теперь тоже осознал, что непрерывные войны Наполеона ведут Францию к гибели, и понял, что с его правлением необходимо покончить. Они решили устроить государственный переворот, пока у императора заняты руки в Испании.

Но зачем сажать на трон Мюрата? Потому что даже если бы Жозеф и был готов занять трон, то французы не захотели бы, чтобы он или любой другой брат Бонапарта стал их императором. С другой стороны, Мюрат – красавец, лихой главнокомандующий кавалерии, герой множества сражений – был исключительно популярен и, подстрекаемый своей непомерно честолюбивой женой Каролиной, без колебаний занял бы место своего шурина. Более того, этот тщеславный и недалекий человек стал бы всего лишь марионеткой в руках могущественных друзей – врагов Талейрана и Фуше, которые совместно правили бы Францией.

Роджер с Лавелеттом обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что ситуация очень опасна для императора. Приятели решили, что оставаться в Мадриде для них бессмысленно, свои дела здесь оба завершили. И на следующее утро оба адъютанта вместе выехали из Мадрида, строя предположения о том, что будет, когда они доберутся до Парижа: окажутся ли арестованы оба главных заговорщика, или императора свергнут, а в столице начнутся беспорядки.

7 января они прибыли во дворец Сен-Клу. Все здесь в этом новом, 1809 году шло так же плавно, как всегда. С помощью осторожных расспросов они скоро выяснили, что Талейран и Фуше пока на свободе. Сообщив императору о своем прибытии, Роджер отправился в апартаменты своей жены.

Лайзала читала, лежа на кушетке. Отодвинув книгу, она вскочила и воскликнула:

– Вот и ты! Я думала, что император навсегда оставит тебя в Испании. Я очень рада тебя видеть.

Роджера не было около шести недель. За это время его отношение к Лайзале нисколько не изменилось. Он вовсе не желал возобновлять с ней связь и удивился тому, что она явно этого хотела. Нахмурившись, он спокойно сказал:

– С вашей стороны, мадам, очень любезно проявить такое радушие, но я не намерен снова поддаваться вашим чарам.

Она засмеялась.

– Ты жалкий глупец. Уже давным-давно я примирилась с тем обстоятельством, что физически мы больше не нужны друг другу. Но ты все еще являешься моим мужем, и я надеялась, что ты, вернувшись, выполнишь свои обязательства. Те деньги, которые я привезла из Португалии, некоторое время назад закончились; пока продолжается война, я не смогу получить из этого источника что-нибудь еще. Долг мужа – поддержать жену, словом, мне необходимы деньги.

Повернувшись, она открыла ящик письменного стола, достала пачку счетов и вручила их Роджеру.

Просмотрев их, он обнаружил, что жена задолжала модисткам и портнихам около 11 тысяч франков. За годы службы он скопил значительное состояние, но оно оставалось в Англии. Находясь в Европе, он зависел от своего адъютантского жалованья и гонорара командора Почетного легиона. Эти выплаты были значительны; более того, жил он главным образом за счет императора и во время походов тратил мало. Но даже при этом Роджер не мог позволить ей тратить деньги с такой скоростью. Он резко ответил ей, что оплатит ее долги, но на будущее попросил ограничиваться тысячей франков в месяц, в противном случае он будет не в состоянии оплачивать ее расходы.

Роджер вышел от жены в раздражении – как глупо оплачивать ее дорогую одежду, которую она покупает для того, чтобы стать привлекательнее в глазах других мужчин. Он подумал, что ему следовало остаться с армией сэра Джона Мура и вернуться, таким образом, в Англию.

Скоро его мысли перешли с омерзительной сцены с Лайзалой на другой предмет – теперешнюю интригующую ситуацию в политике. Он так долго находился в гуще тех событий, которые привели к революции, к падению Робеспьера, к Директории и к восхождению Наполеона к высшей власти, что не мог допустить и мысли о том, чтобы не участвовать в теперешних переменах. Ведь теперь результатом может стать падение Наполеона, когда столь влиятельные лица плетут интриги против него.

В течение ближайших трех недель не происходило никаких важных событий, хотя дворцовые коридоры были полны слухов. Говорили, что изворотливый Фуше оправдался относительно своего участия в заговоре. Никаких улик против него не было. Удивляло только, что за время отсутствия императора они с Талейраном явно стали друзьями.

– Почему нет? – так передавали его бойкий ответ. – Хотя наши мысли и представления во многом различны, мы оба глубоко преданы интересам вашего императорского величества. То, что мы заключили мир и приложили усилия для согласования наших точек зрения, – разве это не на благо вашему правлению?

Наполеон не нашел аргументов, чтобы это опровергнуть, таким образом, Фуше остался министром внутренних дел, работая до поздней ночи, управляя своей бессчетной армией шпионов, которая распространилась по всем странам Европы.

А Талейран в те дни оставался в изоляции, если не считать нескольких верных друзей. Немногие из персон, украшавших ранее его салон, были готовы пойти на риск показаться его приятелями в тот момент, когда на его голову вдруг обрушился гнев императора. Роджер был достаточно практичен, чтобы понимать, что они с Талейраном достаточно знают друг друга и в настоящий момент демонстрация их дружбы может причинить только вред. Поэтому он просто послал записку следующего содержания: если Талейран хочет его видеть, то он, Роджер, будет рад встретиться с ним в любом месте и в любое время.

Тем временем Наполеон явно не решался взяться за трудное дело. Он мог бы без долгих рассуждений расправиться с любым менее значительным человеком, но не с князем Беневентским. Он сделал князя высшим сановником империи, по статусу тот был равен его собственным братьям. Замахнуться на него значило замахнуться на одну из опор своего трона. Но 28 января он решил далее этой проблемы не откладывать.

В Тюильри, где обычно присутствовали сановники и министры, в том числе Талейран, был созван совет. После того как были обсуждены текущие дела, Наполеон задержал Талейрана, Комбасереса, Леброна, Декре и Фуше, отпустив остальных. Император ходил по кабинету из угла в угол, скрестив руки за спиной, и постепенно приходил в ярость.

Он обвинил Талейрана в постоянном противодействии своим интересам: в том, что тот посоветовал казнить герцога Энгиенского, убедил ввести войска в Испанию, способствовал распространению слухов, подрывающих народное доверие, вступил в сговор с богатыми спекулянтами с целью обесценить деньги. После этого Наполеон обвинил его в интригах на основании письма к Мюрату.

Талейран стоял, прислонившись к каминной доске, он удивленно поднял брови и пожал плечами:

– Но вы, сир, были на войне. Ваша храбрость хорошо всем известна. Вы отчаянно подвергаете себя наибольшей опасности. В любом бою вы могли быть убиты. Нельзя же позволить Франции впасть в анархию. Мы должны быть готовы к непредвиденным обстоятельствам. Никто из нас не хотел бы опять видеть на троне Бурбонов. Такую ситуацию мог контролировать только популярный в народе человек, которого возвысило ваше императорское величество и который проводил бы ту же политику. Кто подходит больше, чем муж вашей сестры, которого вы сделали королем Неаполя? Но, я повторяю, мы рассматривали самый трагический случай, такой как уход от нас вашего величества.

Император пристально посмотрел на него холодным взглядом, потом воскликнул:

– Я не верю ни одному вашему слову. Вы подлец! Вы бесчестный человек! Всю жизнь вы всех обманывали и предавали.

В течение двадцати минут Наполеон продолжил кричать на князя и, наконец, подвел итог:

– Вы продали бы собственного отца. Вы заслуживаете того, чтобы вас уничтожили. Я имею власть, чтобы это сделать, но я слишком вас презираю. Вы дерьмо в шелку.

Лицо Талейрана было белым, глаза полузакрыты, губы сжаты. Он выказывал не уныние, а только холодное презрение.

Раздраженный не только его стойкостью, но и позой кажущегося безразличия, Наполеон попытался поколебать его аристократическое спокойствие, заорав:

– Почему вы не сообщили мне, что герцог Сан-Карлос был любовником вашей жены?

Однако Талейран спокойно ответил:

– В самом деле, сир, я не подумал, что эта новость может усилить славу вашего величества, а не мою.

Потерявший терпение Наполеон направился к выходу. Бросив через плечо угрожающий взгляд, который относился и к Фуше, император прорычал:

– Знайте, если снова произойдет революция, вас двоих она раздавит первыми!

После чего он захлопнул дверь.

Глаза всех присутствующих остались устремленными на Талейрана. Оторвавшись от каминной доски, он медленно направился к выходу. Задержавшись у двери, он обернулся и сказал:

– Какая жалость, господа, что такой великий человек так дурно воспитан.

Те, кто были очевидцами этой поразительной сцены, недолго держали языки за зубами. Роджер услышал описание ее уже через четверть часа. Поразмыслив, он решил, что Талейран счастливо отделался. Вот бы узнать, каким будет следующий шаг императора!

На следующее утро император, еще наполовину испуганный, наполовину восхищенный силой духа благородного аристократа, ограничился тем, что лишил его поста великого канцлера. А вечером, ко всеобщему изумлению, Талейран пренебрег тем обстоятельством, что он в немилости, и с обычной невозмутимостью появился на дворцовом приеме.

30-го числа Роджер получил от Талейрана записку, в которой тот просил его встретиться с ним по срочному делу в его доме в Пасси около полуночи. Этот вызов напомнил Роджеру о многом. Очаровательный маленький особняк в предместьях Парижа до революции был домом Талейрана. Здесь он принимал главных либералов французской аристократии, которые стремились ввести долгожданные реформы. Здесь Роджер впервые встретился с людьми, которые впоследствии творили историю. Позднее, во время Террора, когда Талейран вынужден был бежать из Франции, Роджер, как член грозной Парижской коммуны, реквизировал этот дом и, таким образом, сохранил его вместе с содержимым для прежнего владельца. В те страшные дни Роджер время от времени поселялся здесь, однажды со своей женой Амандой, в другое время – с очаровательной Атенаис де Рошамбо.

Одетый в гражданский костюм, Роджер отправился туда в нанятом экипаже. Была студеная зимняя ночь, и шел дождь. Закутавшись в плащ, он поднялся по садовой дорожке и постучал в парадную дверь. Ее почти сразу открыл Антуан Велот. Он и его жена Мария многие годы были здесь единственной постоянной прислугой, дворецким и кухаркой-горничной. Во времена изгнания Талейрана Роджер платил им жалованье, а они, в свою очередь, когда Роджер наносил в этот дом краткие визиты, обслуживали его особенно добросовестно.

Теперь Антуан сильно постарел, но, радостно приветствуя Роджера, он сообщил, что Бог миловал его и жену, сохранив им обоим бодрость и здоровье. Затем он проводил Роджера в небольшой кабинет. Там находился Талейран, расположившийся на диване, и Фуше, сидящий напротив него. Старая Мария в это время заканчивала приготовление холодных закусок на приставном столе. Поприветствовав двух мужчин, Роджер положил руки Марии на плечи, а когда она сделала ему реверанс, поднял ее и поцеловал в морщинистую щеку. Это был один из тех поступков, за которые его любили простые люди. Остальные посмотрели на него с удивлением, но он улыбнулся и сказал:

– В те дни, когда Париж был залит кровью, здесь было мое убежище. Мария была мне как мать, и Антуан не смог бы проявить по отношению к сыну большей любви.

Когда Мария вышла из комнаты, Талейран спросил:

– Разумеется, вы уже слышали о том скандале, который позавчера произошел в Тюильри?

Роджер кивнул:

– Коротышка стал просто невозможен. Я поражен тем, что вы не ударили его тростью, покончив с ним раз и навсегда.

Талейран пожал плечами:

– В тот вечер я обедал с графиней Лаваль и рассказал ей об этом. Она сказала, что мне следовало бы воспользоваться кочергой. Я ответил, что для этого слишком ленив.

Но это не совсем правда. Я стерпел его оскорбления, поскольку я полон решимости не рвать с ним отношений до тех пор, пока я не сломлю его.

– Я восхищаюсь целеустремленностью вашего высочества, – заметил Фуше, – и вместе мы не дадим ему разрушить Францию.

Он громко засопел. Фуше страдал от непрекращающейся простуды, и его лицо было, как всегда, очень бледно. Его длинный серый фрак плохо сидел на нем, а жилет был испачкан табаком.

Снова обращаясь к Роджеру, Талейран продолжил:

– Дорогой друг, мы просим вас присоединиться к нам, поскольку многое зависит от нашей информированности об истинном положении дел в Испании. Так как вы там были и недавно вернулись, вы могли бы рассказать нам о том, каков процент обычной лжи в бюллетенях, выпускаемых императором. Но сначала давайте подкрепимся.

Фуше положил себе небольшую порцию очищенного от костей цыпленка, начиненного колбасным фаршем и трюфелями. Роджера привлекла фаршированная паштетом утка, блюдо, на котором она лежала, было украшено красными вишнями. Хозяин дома выбрал шейки омаров, украшенные устрицами. Чтобы запить эти яства, предлагались «Шато Ла-тур», «Кортон Кло дю Руа», «Монтраше» и «Анжу». Этот потрясающий ужин был типичен для стола князя Беневентского.

За едой они говорили о второстепенных делах. Затем, отставляя тарелку, Роджер сказал:

– Император желает, чтобы народ поверил в то, что он подавил это восстание и что с восстановлением Жозефа в Мадриде прекращаются все беспорядки. Но это далеко от реального положения дел. Пока повстанцы удерживают четыре пятых Испании и всю Португалию. С английскими войсками, которые должны их усилить…

– Нет, нет, – перебил Фуше. – Англичане отступили. Донесения от моих людей об этом приходили уже несколько дней тому назад. Сначала эти донесения были неопределенны, но сегодня они абсолютно точны. Генерал сэр Мур поспешно отступает.

Фуше сделал паузу, глотнул вина и продолжил:

– Мне пишут, что для того, чтобы уйти из расставленной для него западни, генерал заставлял своих солдат проходить семнадцать миль за день. В результате на пути к побережью он потерял несколько тысяч солдат – они погибли от истощения. Англичане развернули более решительные арьергардные бои. В одном из этих боев их гусары вдребезги разбили стрелков Императорской гвардии. Это позволило генералу сэру Муру отвести основную часть своих войск в Корунну без больших потерь. Но там он был вынужден отчаянно защищаться. Снова англичане и шотландцы сражались с исключительной храбростью, и большинство из них сумело уплыть. Но сэр Мур в этом сражении был убит.

Для Роджера это было печальной новостью, так как сэр Джон считался лучшим английским генералом; он мог утешаться тем, что его своевременное предупреждение, возможно, спасло английскую армию от полного уничтожения. Помолчав, он произнес:

– Как только император узнал о местонахождении Мура и бросил против него все свои силы, стало ясно, что англичане или потерпят сокрушительное поражение, или должны будут отплыть. Но я думаю, что, пока полуостров находится в его теперешнем состоянии, можно ожидать их возвращения. Они были бы ненормальными, если бы упустили Богом данную возможность наконец укрепиться в Европе. И они пока что удерживают Лиссабон.

– Да, примерно девятью тысячами солдат. Но как долго смогут столь небольшие силы успешно там защищаться?

– Если ничего не случится, то до тех пор, пока они не получат подкрепления.

– Но это не может произойти в течение по меньшей мере еще месяца, – вступил в разговор Талейран. – Тем временем корпуса Нея и другие войска будут на пути в столицу Португалии, они легко смогут разбить такой небольшой гарнизон.

– Я не согласен, – ответил Роджер. – Заместитель сэра Джона Мура, генерал Бейрд, мог бы подплыть к побережью – это вопрос дней – вместе с увезенными из Корунны солдатами и направить их в Лиссабон. Такая стратегия очевидна. По беспристрастному подсчету, численность гарнизона тогда увеличится примерно до двадцати тысяч человек. И если бы они удержали направление на Торрес – Ведрас, то Нею пришлось бы не так уж легко.

– Что насчет Испании? – спросил Фуше, снова сморкаясь. – У нас там примерно двухсоттысячное войско: Сульт, Бессьер, Виктор и другие испытанные маршалы. За несколько месяцев они наверняка смогут подавить все очаги сопротивления?

Роджер покачал головой:

– Я так не думаю. Испанцы взбешены, и их церковь подогревает народ, называя французов безбожниками, призывает их сражаться. Каждый крестьянин или горожанин в этой стране обзавелся каким-нибудь оружием. По крайней мере миллион человек жаждет крови французов. Пока в их руках две трети городов, многие французские гарнизоны полуголодными заперты в крепостях, и почти нет дорог, по которым можно было бы отправить им обозы с продовольствием без риска попасть в засаду.

Талейран еще раз наполнил бокалы и сказал:

– То есть вы убеждены, что это восстание не мимолетная удача и не может быть скоро подавлено, как уверяет Наполеон?

– Да. Если бы он остался в Испании и решил сам управлять боевыми действиями, кто знает?

Его талант таков, что он мог бы успешно справиться с этим многоглавым чудовищем. Но сделать это вместо него могут немногие из его маршалов. Сульт хороший генерал, но я думаю, что он недостаточно хорош. У Даву есть способности, чтобы справиться с этой ситуацией, возможно, у Массена; но оба они в Германии. По моему мнению, даже если бы им обоим поручили эту задачу, потребовался бы по меньшей мере год для того, чтобы заставить этих фанатичных испанцев хотя бы частично подчиниться.

Взглянув на Фуше, Талейран спросил:

– Господин министр, вы придерживаетесь того мнения, что нам следует действовать сейчас?

Фуше никогда не смотрел никому прямо в лицо. Глаза его были опущены, но голос тверд, когда он ответил:

– Да, ваше высочество. Трудно найти лучшую возможность, чтобы его свалить.

Талейран перевел свои глаза с тяжелыми веками на Роджера и сказал:

– Некоторое время назад я тайно общался с князем Меттернихом. Хотя он еще сравнительно молод, у него есть все данные дипломата высочайшего уровня. Как вам должно быть известно, в течение нескольких прошедших месяцев Австрия вооружалась с целью отомстить императору за причиненные ей унижения. Эрцгерцог Карл настаивает на сдержанности, он против того, чтобы раньше осени его страна снова бросила вызов Наполеону. Но премьер-министр, граф Стадион, и князь Меттерних являются сторонниками немедленных действий. Они хотят использовать такое преимущество, как затруднительное положение императора в Испании. Если бы мы знали, что эта заваруха там продлится долго, было бы лучше посоветовать Австрии подождать до тех пор, пока полностью обучатся ее новобранцы. С другой стороны, если императора вынудят удерживать огромную армию на полуострове в течение нескольких месяцев, то Австрии не нужно бояться нового появления этих легионов у своих границ, поэтому чем скорее она начнет действовать, тем лучше.

– Нужно еще учесть обстановку в Пруссии, – вставил Фуше. – Страстные речи Фихте привели к возникновению патриотического объединения, называемого Тюгенбунд, которое пообещало свергнуть французское господство. Кроме того, существует дело Штайна. В начале декабря, будучи в Мадриде, император послал королю Фридриху Вильгельму сообщение, которое было равносильно приказу. Оно гласило: «Вассал Штайн – смутьян. Я требую, чтобы Вы уволили его со службы и конфисковали его земли». Малодушный король поступил так, как ему было приказано. Это преследование выдающегося патриота взбудоражило страну до крайности. Отовсюду мои агенты сообщают, что народ требует, чтобы Пруссия последовала примеру Испании: восстала и сокрушила французские гарнизоны. Если Австрия будет действовать без промедления, то есть хороший шанс, что этот теперешний подъем ненависти приведет к тому, что Пруссия вооружится. Но если Австрия задержится на несколько месяцев, то этот всплеск утихнет.

Допив вино, Талейран поставил стакан.

– Если рассчитывать на то, что испанцы еще продержат огромную французскую армию на полуострове, и учитывать возможность, что восстанет Пруссия, оттянув, таким образом, дополнительные крупные французские силы на севере, то та армия, которую император сможет выставить против Австрии, будет уступать в численности. В случае победоносной кампании австрийцев мощь Наполеона будет расшатана. Я чувствую, что у нас не будет лучшего времени для удара. Каково ваше мнение, господа?

Роджер и Фуше кивками выразили свое согласие.

Улыбнувшись, Талейран сказал:

– Тогда жребий брошен. Завтра я свяжусь с Меттернихом и попрошу его довести до сведения императора Франца, что пришло время освободить Европу от рабства, которое она так долго терпела.