Прошло немало времени, прежде чем Роджеру удалось успокоить взрыв отчаяния Джорджины. Стараясь ее утешить, он взял ее за плечи, встряхнул и нарочито грубо, но взволнованно крикнул:

– Джорджина! Перестань вести себя как истеричная девчонка. В каком бы затруднении ты ни оказалась, я вызволю тебя! Ты должна это знать. С самого детства мы были друг для друга отцом, матерью, братом, сестрой, мы никогда не были только любовниками. Ради бога, скажи мне, что приводит тебя в такое отчаяние, чтобы я мог найти против этого лекарство.

Ее рыдания немного утихли, и она простонала:

– Это Ульрих. Его поведение возмущает и страшит меня.

– Почему? Он садист, он жесток с тобой?

– Нет, он всегда относился ко мне с уважением и горд тем, что я его жена.

– В чем же тогда дело?

– У него сексуальные отклонения. Он обожает женщин, но и мальчиков тоже. Он заманивает к себе в постель конюхов. Это всегда вызывало во мне отвращение. Когда я впервые обнаружила это, я сказала, что больше никогда в жизни не буду спать с ним, и потребовала себе отдельную спальню.

После недолгого раздумья Роджер произнес:

– Известно, что порок, свойственный жителям Греции, распространился теперь и в Германии. Я понимаю твое отвращение, но откуда такое отчаяние? Следует ли из этого, что ты любишь его, ревнуешь к его услужливым содомитам и стараешься вернуть его, мечтая, чтобы он занимался любовью только с тобой?

– Нет, нет, – со слезами в голосе ответила Джорджина. – Это совсем не то. Его привлекательность в моих глазах быстро испарилась, когда он привез меня сюда. Он красив, умен и смел, но внутри он холоден и циничен. Теперь, пока не настанет мир, я не могу больше получать деньги из Англии, а значит, не могу сейчас уехать от него, но у меня нет ни малейшего желания вернуть его любовь.

– Тогда что за чрезмерные волнения? Многие женщины, разлюбившие своих мужей, очень легко смотрят на их пороки и утешаются тем, что заводят романы с другими мужчинами. Ты ведь сама так поступила, будучи замужем за Хамфри Этереджем.

– Я знаю, я знаю. Но здесь другое. Я боюсь за Чарльза.

– Чарльза? – спросил потрясенный Роджер. – Ты говоришь не о…

– Да, именно об этом. Разве ты не видел, как Ульрих ласкал мальчика, прежде чем тот, поев, ушел к себе?

– Да, я видел, – согласился Роджер, – но я думал, что твой муж хотел выразить свое отеческое расположение.

– Ты ошибался. В его черном сердце давно сидит желание соблазнить моего сына. О, Роджер! Что мне делать? Что мне делать?

Роджер помолчал, а потом спросил:

– А что Чарльз? Ты думаешь, он склонен поддаться замыслам твоего супруга?

– Нет! Я уверена, что нет. Ульрих льстит ему и заваливает его подарками, но Чарльз инстинктивно избегает его ласк. Больше всего я боюсь, что, если Чарльз будет продолжать избегать его, Ульрих потеряет терпение, однажды ночью войдет к нему в спальню и изнасилует его.

– Тогда, – сказал Роджер твердо, – единственное, что нам остается сделать, – это быстро увезти мальчика отсюда.

– Ты прав, – прошептала Джорджина. – Но что мы можем? Как можно это сделать?

– Я еще не знаю, – ответил Роджер. – Мне нужно время, чтобы обдумать это. Но успокойся, любовь моя. Ты можешь быть уверена, что я не оставлю тебя в таком ужасном затруднении. Ты хорошо знаешь, что я всегда любил твоего сына, как своего собственного. Моя любовь к тебе не знает границ, ей не страшно ни время, ни расстояние, она не боится даже другой любви, которая может временно меня увлечь. Это лишь страстные плотские увлечения, всего лишь эпизодические вспышки. Наша духовная связь остается неразрывной все эти годы. Мы с тобой – одно целое, и ничто на свете не стоит так много для меня, как наша любовь. Мы будем вечно идти вместе: в жизни и в смерти.

– О, Роджер, Бог тебя благослови! Я никогда ни минуты не сомневалась, что ты придешь мне на помощь. Я знаю, что ты подумаешь обо всем. Я уже успокоилась, мне стало легче. Теперь люби меня, как ты это раньше делал. Покусай мне ухо, а потом войди в меня, чтобы моя душа слилась с твоей в неистовом восторге!

Двадцать минут спустя Роджер ласково убедил Джорджину вернуться в ее комнату. Их страстные объятия вернули ей присутствие духа, но душераздирающий приступ отчаяния был настолько силен, что он почувствовал: остаток ночи она должна провести спокойно в своей постели, тем более что в замке Лангенштайн его ждут еще пять ночей, и у них все еще впереди.

На следующий день Роджер увидел Джорджину в привычной роли безупречной хозяйки – поводом для этого явилось то, что барон пригласил на обед нескольких соседей. В Германии все еще существует обычай ранних обедов, поэтому десять гостей сели за стол ровно в час дня; им подали гигантский обед, и они принялись накладывать и предлагать друг другу блюда из рыбы, дичи, птицы и телятины, которые были поставлены на стол все сразу.

Ближе к трем часам дамы оставили мужчин одних, чтобы те в своем обществе попробовали крепких напитков и насладились разговорами о спорте и политике. Как и следовало ожидать, все их беседы крутились вокруг Эрфуртской конференции. Только барон и Роджер присутствовали там, и хозяин подробно рассказал своим друзьям о встрече, хотя было совершенно ясно, что один из его гостей был более информирован о том, что там происходило.

Это был князь Клаус[19]фон Меттерних, который ненадолго приехал в Йоханнесбург, свое имение, находящееся несколькими милями ниже по течению, славящееся на весь мир своим тончайшим белым вином.

Роджер никогда раньше не встречал князя, но был о нем наслышан. Сын известнейшего дипломата, он с ранней юности впитал в себя основы науки о международной политике. Учась в Страсбургском университете во время Французской революции, он был свидетелем кровожадных подвигов свирепой толпы, и это на всю жизнь сделало его врагом так называемого народовластия. Покинув Страсбург, он долго жил в Англии, потом переехал в Вену, где в 1795 году женился на внучке великого канцлера фон Кауница. В его случае родственные связи были оправданы, потому что, получив назначение послом в Берлин, он работал там с большим успехом. Там он настолько подружился с французским послом, что Наполеон запросил о его переводе в Париж. Во французской столице он пользовался огромным успехом, завел множество близких друзей, включая сестру Наполеона Каролину Мюрат. Говорили, что она стала его любовницей. Его приятная внешность, очаровательные манеры и остроумие сделали его кумиром всех дам. Теперь, в возрасте тридцати восьми лет, он стал одним из самых значительных персонажей на европейской политической сцене.

Роджер понимал, что, поскольку его здесь считают французом, все высказываемые при нем мнения носят осторожный характер, ведь критиковать Наполеона в его присутствии может оказаться небезопасным. Но Меттерних зашел так далеко, что сказал:

– С точки зрения Австрии конференция закончилась весьма удовлетворительно. Император пытался убедить царя, что должен угрожать моей стране началом военных действий, если мы не прекратим перевооружаться; но царь отказался. Этим мы в значительной степени обязаны усилиям барона Винсенту, которого я послал туда в качестве нашего наблюдателя, и, быть может, еще в большей степени – усилиям Талейрана.

– Я полагаю, что ваша светлость правы, – заметил Роджер. – Не секрет, что князь Беневенто всегда лелеял мечту восстановить франко-австрийский союз, который так долго существовал при королях Франции. Император это очень хорошо знает. Однажды, еще в Эрфурте, я был свидетелем того, как он гневно крикнул князю: «Вы всегда австриец», а Талейран отвечал: «Немножко, сир. Но я думаю, было бы вернее сказать, что я никогда не бываю русским и всегда француз».

Меттерних рассмеялся:

– Как это на него похоже, он по-прежнему остроумен. Когда я был послом в Париже, мне доводилось с ним часто беседовать, и на многие вещи мы смотрели одинаково. Его отказ от поста министра иностранных дел был для нас большим ударом, но он был прав, послушавшись голоса своей совести. Несмотря на его отставку, император не может обойтись без него в важных случаях. Вы же видели, что в Эрфурте он назначил его главным по ведению переговоров через голову Коленкура и Шампаньи.

– Да, барон Винсент понял это, хотя у Талейрана не было официального статуса. А я чувствую, что он все еще продолжает играть решающую роль в делах Франции.

Они вели беседу в таком духе почти до пяти часов. Затем некоторые из них, нетвердо стоявшие на ногах после огромного количества выпитых ими замечательных вин, нашли своих жен и уехали по домам.

Этой ночью, когда Джорджина вошла в комнату Роджера, он сказал:

– Я очень много думал, любовь моя, о дорогом Чарльзе. Не может быть и речи о том, чтобы я забрал его отсюда. Ульрих тут же приведет в действие все юридические силы, и нас поймают задолго до того, как мы пересечем границу. На самом деле очень важно, чтобы не возникло ни малейшего подозрения о моей причастности к исчезновению Чарльза. Следовательно, он должен уехать за день или лучше за два до нашего с Лайзалой отъезда.

– Но двенадцатилетний мальчик не может путешествовать один через весь континент, сколько бы денег мы ему ни дали, – возразила Джорджина.

– Любовь моя, я этого и не предлагаю. Мой план состоит в том, что твой муж должен считать, что Чарльз сбежал из дома, но на самом деле мальчик на пару дней спрячется где-нибудь здесь поблизости. Потом я найду его и возьму с собой в Париж.

Джорджина согласилась:

– По-видимому, это хороший план. Но после Парижа – что дальше? Император никогда не задерживается подолгу в Париже, и ты должен будешь его сопровождать, если он в ближайшее время отправится в Италию, Испанию или Берлин. Ты не можешь взять Чарльза с собой. И я очень не хотела бы оставлять его в руках Лайзалы.

– Я согласен. И в этом наша самая большая проблема. Ясно, что мы должны постараться тем или иным способом переправить его в Англию, чтобы он снова мог жить в своем доме в «Тихой заводи». Но как? В прежние времена у меня было много связей с контрабандистами, они смогли бы его переправить. Теперь же все не так. Один, как бы сложно это ни было, я бы смог добраться до Англии. Но вместе с мальчиком, которому, скорее всего, придется отвечать на затруднительные вопросы, это будет опасно для нас обоих.

Они помолчали минуту-другую в тяжелом раздумье. Затем Джорджина воскликнула:

– Я придумала! Мой эрцгерцог!

– Я собирался тебя спросить о нем. Но прошлой ночью было не до него.

– Это Иоганн, младший из братьев императора Франца. В прошлом августе он совершал тур по Рейну инкогнито. Из-за какой-то оплошности в управлении, допущенной капитаном, яхта, на которой он плавал, примерно в миле отсюда налетела на утес и так сильно повредила руль, что пришлось послать за другим в Майнц. Чтобы не скучать, Иоганн и его камердинер сошли на берег, с трудом вскарабкались наверх, к замку, и попросили разрешения полюбоваться видом с башни.

Ульриха в то время не было дома, он был в Берлине, так что принимать их пришлось мне. Он представился как граф Штулих, лишь позже сказал мне, кто он на самом деле. Узнав об их бедственном положении, я, естественно, предложила им остаться пообедать со мной. Уже в первые полчаса неуловимая искра пробежала между нами. Он очарователен, интеллигентен и в высшей степени учтив, одним словом, истинный джентльмен. По-видимому, он нашел во мне все качества, которые восхищали его в женщинах. Как только мы закончили нашу трапезу, он послал своего слугу вниз на яхту, чтобы тот принес несколько сделанных им набросков рейнских замков. Потом…

– Потом он приступил к занятию любовью с тобой, – со смехом прервал ее Роджер.

– В самом деле, это так. Но, слава богу, я сохранила ясную голову. Иначе дело могло бы закончиться броском на софу. Энергично оттолкнув его, я немного замедлила события. Затем я сказала как бы случайно: «Если вам надо ждать несколько дней, пока доставят новый руль, я уверена, что смогу найти для вас и вашего друга более удобные покои здесь в замке, чем каюты на яхте». О, Роджер, дорогой, ты бы видел, как зажглись его глаза. Следующие три дня и большую часть трех ночей он от меня не отходил. Он расстался со мной очень неохотно и поклялся, что, если бы мы оба были свободны, он бы рискнул вызвать неудовольствие своего брата императора и женился бы на мне.

– Какая восхитительная сказка, и какая же ты ловкая колдунья. – Повернувшись в кровати, Роджер добавил: – Ульрих знает об этом?

– Я не могла скрыть тот факт, что в его отсутствие здесь останавливались два джентльмена. Но к тому времени мне уже были известны его отвратительные наклонности, поэтому, если бы он о чем-нибудь меня спросил, я бы сказала ему правду. Без сомнения, он не сделал этого, чтобы избежать ненужной сцены.

– Скажи мне теперь, как может эрцгерцог помочь тебе с Чарльзом?

Джорджина приподнялась на локте.

– Разве ты не понял? Австрия не находится под властью Наполеона. Поскольку она независимая держава, Наполеон не может запретить ей поддерживать дипломатические отношения с Англией. Между Веной и Лондоном постоянно ездят курьеры. Если бы ты смог доставить Чарльза в Вену, я уверена, что Иоганн позаботился бы о том, чтобы его благополучно переправили домой.

Снова уложив ее в постель, Роджер поцеловал ее.

– Дорогая моя, ты решила самую трудную часть нашей задачи. А теперь нужно сделать следующее. Завтра ты должна сказать Чарльзу, что, как бы тебя это ни печалило, ты для его же пользы отправляешь его домой, и это должно быть сделано так, чтобы все решили, что он убежал. Он должен оставить тебе письмо и в нем написать, что очень тоскует по дому, не может больше выносить жизни здесь и просит тебя простить его за то, что он взял деньги и наименее дорогие безделушки, чтобы оплатить свое путешествие. Безделушки ты должна дать ему, деньгами я снабжу его сам. Он должен исчезнуть на следующий день, в субботу, и спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы я смог забрать его, когда мы уедем утром в понедельник.

Джорджина подумала некоторое время, потом сказала:

– Твой план хорош, но я не могу придумать, где спрятать его на два дня. В полумиле отсюда, вниз по реке, есть хижина, где мы держим наши рыболовные снасти. Когда вы будете уезжать отсюда, ваша карета пройдет в ста ярдах от хижины. Поскольку мальчик исчезнет, а я покажу его письмо, начнется самая ужасная суматоха. В поисках Чарльза обыщут всю округу, и почти наверняка кто-нибудь заглянет в хижину.

– Ну, тогда пусть он проберется туда рано утром в понедельник, а пока… Неужели в таком большом замке не найдется места, где ты могла бы его спрятать?

– Они обыщут весь замок от погреба до чердака в надежде, что в последний момент ему не хватило смелости сбежать и он спрятался где-нибудь поблизости из страха быть наказанным.

– Я не могу поверить, чтобы в этой громадине не нашлось места, куда бы они не заглянули.

– Постой! – Джорджина снова приподнялась в постели и возбужденно заговорила: – Я нашла. Я знаю, что надо сделать. Давильня позади замка. Сбор винограда закончился. Давильня будет заперта до следующего года. Чарльз может лежать спрятанным внутри одного из больших прессов. Тогда, даже если кто-нибудь заглянет в это помещение, его не увидят, а я ночами в субботу и воскресенье могла бы приносить ему еду.

– Оставаться две ночи и целый день в таком тесном помещении было бы настоящей пыткой, – с сомнением сказал Роджер. – Ты думаешь, мальчик сможет это вынести?

– Я за него ручаюсь, – убежденно ответила Джорджина. – Хотя он очень молод, он гордится тем, что он английский дворянин и прямой потомок короля Карла Второго. Он знает вдоль и поперек историю сорока трех дней и ночей бегства этого короля от врагов после Вустерской битвы. Он будет воображать себя беглецом, скрывающимся в «Боскобел Оук».

– Вот теперь ты успокоила меня. Тогда этот план мы и примем. Только еще кое-что. Я хочу, чтобы в ночь на субботу ты принесла мне что-нибудь из его вещей. Перочинный ножик или какой-нибудь черновой лист домашнего задания, все пригодится. Это позволит мне направить поиски по ложному следу.

В пятницу барон пригласил Роджера и часть оставшихся гостей на охоту на оленя в его лесах за виноградниками. Этой ночью Джорджина сказала Роджеру, что как бы сильно ни был Чарльз расстроен необходимостью расстаться с ней, он согласился, что это будет к лучшему, так как понял, что таится за усиленными знаками внимания к нему со стороны его отчима, испытывал глубочайшее отвращение и был этим страшно напуган.

Затем Роджер рассказал ей всю правду о Лайзале. Когда он закончил свой рассказ, Джорджина вздохнула:

– Как ужасно, что такие пороки могут скрываться за такой красивой внешностью. А твоя участь, любовь моя, страшнее моей. Если не считать его извращений, Ульрих неплохой человек. Он никогда с наслаждением не выворачивал свои пороки передо мной. И уж конечно, он не способен на убийство кого-нибудь из своих родственников.

В субботу они обедали в соседнем замке, но Роджер старался поменьше пить великолепного вина, так как следующей ночью ему предстояла работа. В час ночи они с Джорджиной отвезли Чарльза вниз, в давильню. Там было три больших круглых пресса, приводимых в движение рабочими-виноградарями; с их помощью раскручивался большой винт, потом падала каменная крышка, давя находящийся в резервуаре виноград.

Когда они устелили дно пресса подушками и спустили запас еды и питья, мальчик со слезами простился с матерью, пожал Роджеру руку и храбро забрался внутрь пресса. Затем Роджер проводил плачущую Джорджину в ее комнату, где провел полчаса, стараясь, как мог, ее успокоить.

Неохотно покинув ее, он снова спустился по лестнице, вышел через боковую дверь и направился вниз по крутой, извилистой дороге к большому лодочному сараю на берегу. Чтобы проникнуть внутрь, он должен был сломать замок, но это входило в его планы. В длинном сарае стояло семь лодок различного размера. Забравшись в одну из небольших весельных лодок, Роджер привязал к ней самый маленький ялик и, открыв водные ворота, выплыл в реку.

Чтобы пересечь реку, ему нужно было четверть часа напряженно грести, а сильное, быстрое течение снесло его почти на милю вниз. Наконец, он достиг противоположного берега. Пришвартовавшись и отвязав канат, которым был привязан ялик, он вытащил его на берег. У него с собой была маленькая принадлежащая Чарльзу книжечка, которую ему передала Джорджина. Это было описание на английском языке побега Карла после Вустера, иными словами, это был прекрасный ключ для установления личности владельца лодки. Роджер оставил книжку на носу лодки, как если бы она случайно выпала из кармана Чарльза при прыжке на берег.

Хотя он пересек реку в обратном направлении настолько прямо, как ему позволяло течение, и проделал большую часть своего пути назад, прижавшись к берегу, ему потребовалось больше часа напряженных усилий, чтобы оказаться в лодочном сарае.

Оставив лодку там, где он ее взял, Роджер с трудом стал подниматься по извилистой дороге в гору. Вернувшись в свою комнату, он упал от усталости.

По воскресеньям утром все обитатели замка обычно шли в церковь. На этот раз все уже собирались занять свои места в часовне, когда прибежал воспитатель Чарльза и взволнованно сообщил, что мальчик ночью не спал в своей постели и что его никак не могут найти. Церковная служба была прервана, все были крайне взволнованы. Джорджина пошла к себе и принесла оставленное Чарльзом письмо, сказав, что только что нашла его в своей рабочей корзинке.

Барон пришел в ярость и объявил, что мальчик должен быть любой ценой пойман и возвращен назад. Дегустация нового вина, которую предполагали провести в этот день, была отменена. Джорджина в слезах, которые не пришлось вызывать искусственно, пошла в свою комнату, но вскоре снова появилась, чтобы сообщить, что у нее не хватает нескольких из ее колец и около шестидесяти талеров, которые она держала в ящике на случай экстренной необходимости. Лайзала, не подозревающая о секретной интриге, старалась утешить Джорджину. Роджер выражал глубочайшее сочувствие хозяину, он предложил свою помощь в поисках исчезнувшего Чарльза.

К удивлению Роджера, фон Хаугвиц разразился слезами и воскликнул:

– Я любил мальчика! Я любил его!

Эти показные возгласы должны были выражать глубокую привязанность человека к его пасынку. Но для Роджера это было лишь свидетельством порочной страсти барона. Быстро придя в себя, барон вызвал к себе своих телохранителей, которых по традиции ему разрешалось держать и которые использовались в качестве слуг, лесников и виноградарей. Как Джорджина предвидела, несколько человек принялись обыскивать замок на случай, если Чарльзу в последний момент изменила решимость и он спрятался где-нибудь. Других слуг послали на восток и на запад вдоль берега реки, а еще одну группу – на обследование леса, простирающегося вглубь от прибрежной полосы.

Около полудня было обнаружено, что в лодочном сарае не хватает ялика. Около двух часов дня эта лодка была найдена, и барону принесли книжку Чарльза. Он дал волю гневу и слезам. Земля на западном берегу Рейна в течение многих лет была частью Франции, и он не мог послать своих людей прочесать этот участок, так как не имел там власти. Теперь в отчаянии он прекратил розыск и в сильном горе заперся в своей комнате.

Ранним утром, отнеся свежей еды своему сыну, Джорджина сумела сказать Роджеру, что Чарльз чувствует себя хорошо. Но она была невыразимо огорчена, что в конце концов ей предстоит расстаться с ним. До сих пор все шло хорошо, по плану. Это была их с Роджером последняя ночь вместе, но она оказалась далеко не счастливой. Роджер крепко держал любимую женщину в объятиях, а она рыдала у него на плече. Когда, наконец, Джорджина уже готова была оторваться от него, она с горечью произнесла:

– Мы оба сваляли дурака с нашими недавними браками. Но я заслуживаю порицания больше, чем ты. Этого бы никогда не случилось, если бы я только прислушалась к твоим словам, сказанным, когда мы в последний раз были вместе в Англии. О, как счастливы мы могли бы быть, живя как муж и жена в «Тихой заводи». Но, может быть, когда-нибудь…

Затем она исчезла, как призрак, и дверь за ней бесшумно закрылась.

На следующее утро, после многократных выражений благодарности и сочувствия по случаю бегства мальчика, Роджер и Лайзала уехали. Роджер не сел на своего коня, а поручил слуге вести его, сам же поместился в карете вместе с Лайзалой.

Как только громоздкий экипаж на тормозах начал скользить вниз по крутому спуску, Лайзала заметила между прочим:

– Я надеюсь, твоя старая любовь не обманула твоих ожиданий в постели?

Роджер в изумлении уставился на нее, а она продолжала:

– Может быть, ты забыл, что, когда мы были так страстно влюблены друг в друга в Исфахане, ты рассказал мне о своей юношеской любви в Хемпшире. Ты рассказывал мне, как уехал во Францию и что, хотя с тех пор ты виделся с этой леди очень редко, вы с ней остались друзьями на всю жизнь. Как только я увидела твою прекрасную Джорджину в Эрфурте, я поняла, что все эти годы именно она была твоей любовницей.

– Считай так, если хочешь, – нахмурился Роджер. – Мне все равно.

– О, я не ревную. – Лайзала сладко улыбнулась. – Я нашла, что барон – превосходная компания. Он пришел ко мне в комнату на вторую ночь и очень сильно сыграл мужскую партию; и снова был у меня в пятницу. В субботу он был очень огорчен, что обманул мои надежды. Но теперь я понимаю, в чем была причина. Прошлой ночью он опять пришел ко мне и убедил меня сыграть роль мальчика. Это для меня был новый опыт, и он мне не слишком пришелся по вкусу. Но со временем тут могут открыться новые возможности.

– Ради Христа, замолчи, – бурно отреагировал Роджер. – Ты мне чрезвычайно противна. Но ты права относительно барона, он действительно педераст, и в этом кроется причина внезапного исчезновения молодого Чарльза. Мы с Джорджиной инсценировали это бегство, и скоро мы вернем мальчика.

Большие глаза Лайзалы широко распахнулись.

– Значит, рыдания Джорджины были притворными?

– Конечно нет. Если бы тебе были ведомы материнские чувства, ты бы поняла, каким горем была для нее необходимость отослать сына.

Тем временем карета достигла дороги, вьющейся по берегу реки. Когда они поравнялись с хижиной, где хранились рыболовные принадлежности, Роджер велел кучеру остановиться. Выйдя из кареты, он оглянулся назад, на замок. Весь замок, кроме самой верхней башни, скрывали деревья. Успокоившись, что, по всей видимости, никто за ними не следил, он побежал к хижине. В этот момент появился Чарльз. Он был бледен и выглядел очень удрученным, но Роджер взял его за руку, засмеялся и сказал:

– Хорошо исполнено, сынок. Проявленная тобою выдержка делает тебе честь. Твоя мать и я, мы очень гордимся тобой. Не падай духом. Через несколько недель ты снова будешь в «Тихой заводи».

Подтолкнув мальчика к карете, он сказал Лайзале:

– С тобой поедет юноша, на котором ты можешь испробовать свои чары, но я прошу тебя, воздержись и не задавай ему вопросов.

Затем он сел на лошадь, и карета тронулась в путь.

Спустя восемь дней они достигли Вены и остановились в «Двуглавом орле». На следующее утро Роджер поехал в Хохберг и спросил, где находится эрцгерцог Иоганн.

К его облегчению, эрцгерцог был в своей резиденции и через четверть часа принял его в своих апартаментах. С должным уважением Роджер передал ему письмо Джорджины.

Пока эрцгерцог читал письмо, Роджер изучал его оценивающим взглядом. Он был среднего роста, мужественен и красив, если не считать толстой губы – признака Габсбургов. Он говорил очень живо, и его манера держать себя была именно такой, какую можно было ожидать от человека такого высокого ранга. Роджер решил, что на этот раз Джорджина имела все основания поддаться обаянию своего любовника.

Оторвавшись от письма, эрцгерцог сказал:

– Печально, что баронесса вынуждена расстаться со своим сыном. Но я понимаю ее, благородный юноша английского происхождения должен получать образование в Итоне. Приведите его ко мне, monsieur le colonel, и вы можете быть уверены, что я все сделаю, чтобы он смог благополучно вернуться в Англию.

Затем он жадно стал расспрашивать Роджера о Джорджине. Не входя в подробности, Роджер сообщил, что знает ее долгие годы. В течение получаса они беседовали самым дружеским образом о ее очаровании, потом эрцгерцог пригласил Роджера на обед на следующий вечер, но тот попросил извинить его и объяснил, что долг повелевает ему без промедления отправиться к Наполеону.

В тот же вечер Роджер передал Чарльза эрцгерцогу. Мальчик неохотно расставался с Роджером, но от эрцгерцога веяло такой добротой и простотой: он разрешил мальчику называть себя просто дядей Иоганном, так что опасения Чарльза оказаться в тягостном обществе незнакомого человека развеялись. Когда Роджер прощался с ним, юноша выглядел уже совершенно спокойным.

Лайзала очень не хотела покидать Вену сразу после того, как ее провезли по городу. Она прекрасно знала, что через французское посольство Роджер мог бы получить много приглашений, и она провела бы две недели, а то и больше, в веселом вихре столичных развлечений. Но Роджер оказался непреклонен, так как сделанный им большой крюк в Вену уже привел к превышению срока отпуска, данного ему Наполеоном. Итак, 4 ноября они уехали в Париж и прибыли туда 13-го.

Как состоящие на службе при дворе, они отправились прямо во дворец Сен-Клу. Роджер узнал, что Наполеон уехал в Испанию 29 октября, поэтому он осведомился о своем старом друге Дюроке, герцоге Фриульском, главном коменданте дворца.

Для своего времени Дюрок был человеком необычно строгих правил. Он был чрезвычайно цельной натурой и славился своей честностью и преданностью императору. Роджер служил вместе с ним в Египте и некоторых других местах, хорошо его знал и всегда им восхищался. Дюрок тут же отвел для него и его жены во дворце приличные апартаменты, а затем сказал:

– Среди инструкций, оставленных мне императором, была следующая: как только вы прибудете, я должен немедленно отправить вас за ним в Испанию.

Роджер засмеялся:

– В этом случае я могу рассматривать «немедленно» как некое растяжимое понятие. Мне нужно в Париже несколько дней на устройство своих дел.

На самом деле он колебался между двумя решениями: поехать в Испанию или избавиться от Лайзалы и окончательно порвать с Наполеоном, уехав в Англию.

– Хорошо, мой друг, – отвечал Дюрок. – Но действуйте быстро, иначе вы окажетесь в затруднительной ситуации.

Из-за неопределенного положения в Испании Наполеон не взял с собой Жозефину. Поэтому Лайзала сразу получила возможность возобновить свою работу как одна из дам императрицы.

На следующий день Роджер уехал в Париж. В гостинице «Путеводная звезда» его старые друзья Бланшары приветствовали его с распростертыми объятиями. Он знал эту прекрасную нормандскую чету с тех пор, как впервые приехал в Париж, будучи еще подростком. Он жил у них нищим молодым щеголем, но уже принятым Марией Антуанеттой в Версале; они укрывали его, когда Роджер жил под видом санкюлота в самые черные дни Террора; они видели, как он постепенно возвышался до положения друга Наполеона и «храброго Брюка» в Великой Армии. Они сохранили для него на чердаке старый сундук с самой разной одеждой, чтобы он смог переодеться в случае крайней необходимости; но они никогда не спрашивали о его делах, потому что любили его и верили ему. Когда Роджер спросил о Жозефе, его направили в комнату наверху, где он нашел ее и ребенка в полном здравии.

Хотя Жозефа была няней Лайзалы, ей было не больше пятидесяти, но она выглядела старше, что часто бывает с женщинами, которые в молодости вели тяжелую крестьянскую жизнь. Полагая, что она способна сама заботиться о себе и смотреть за ребенком, Роджер предложил снять для нее коттедж под Парижем, где она смогла бы дождаться того времени, когда можно будет вернуться в Португалию. Она охотно согласилась, заявив, что предпочитает деревню городу.

Потом Роджер насладился великолепным обедом в обществе Бланшаров в их личной гостиной, выслушав все сплетни предместий. Мадам приготовила для него один из своих любимых омлетов, за которым последовала утка по-нормандски. Они запили все это бутылкой лучшего бургундского из погреба хозяина, закончив трапезу старым кальвадосом.

За едой Роджер попросил их найти коттедж для Жозефы и сказал, что он будет регулярно пересылать для них деньги, чтобы они смогли вносить арендную плату за дом и давать на расходы Жозефе. Они обещали ему взять на себя это дело, уверив, что будут приглядывать за ней дружеским оком.

После хорошего обеда и знатной выпивки Роджер отправился обратно в Сен-Клу. Гуляя по парку, он размышлял о том, что, может быть, в последний раз наслаждается обществом этих верных и бескорыстных друзей. Он все более склонялся к мысли порвать с Лайзалой, даже ценой отказа от карьеры и участия в великих событиях. Он только сделает вид, что уезжает в Испанию, возьмет с собой гражданскую одежду, ночью переоденется в нее и доберется до побережья. Немного осторожных расспросов – и ему удастся найти контрабандиста, который за пригоршню золота переправит его в Англию. Его могут хватиться лишь через месяц или больше.

Когда Роджер дошел до дворца, он все еще обдумывал это дело. В своих апартаментах он застал Лайзалу, которая читала, растянувшись в шезлонге. Когда она положила книгу, он увидел заглавие «Философия в Будуаре» маркиза де Сада. Взглянув на Роджера, жена сказала:

– У меня послание для тебя. Императрица желает, чтобы ты у нее дежурил.

Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, Роджер пошел вниз, к апартаментам императрицы. Одна из статс-дам императрицы тут же доложила о нем. Жозефина приняла его с обычной благосклонностью, отпустила статс-даму, а когда они остались вдвоем, подошла к бюро и достала из него письмо, запечатанное тяжелой печатью. Повернувшись к Роджеру, она сказала:

– Шевалье, это для императора. Здесь говорится о вещах, которые могут быть в высшей степени опасны для меня, если письмо попадет не в те руки. Поэтому я боюсь доверить его обычному курьеру. Но мне говорили, что вы почти сразу должны выехать в Испанию. Можете ли вы оказать мне любезность – лично передать это письмо в собственные руки императора?

Роджер поклонился, размышляя, может ли он найти какой-нибудь предлог, чтобы уклониться от этого. Но отвечать надо было немедленно. И он не видел никакой возможности отказаться сделать то, что от него ожидалось.

– С удовольствием, ваше величество. Я, как всегда, полностью в вашем распоряжении.

После того как он взял письмо, они поговорили еще несколько минут, затем он вернулся в свои апартаменты.

Жозефина была старым и добрым другом. Было немыслимо просто исчезнуть с письмом, которое для нее было очень важно, было невозможно передать его кому-нибудь другому, кто мог бы его потерять или вскрыть. На следующее утро с большой неохотой Роджер отправился в Испанию.