Крайне растерянный, Роджер смотрел на маленькое, темное, сморщенное создание. Никогда раньше в своей жизни он не испытывал такого потрясения. На мгновение в его оцепенелом мозгу мелькнуло, что все это ночной кошмар. Звук шагов за его спиной вернул его к действительности. Обернувшись, он увидел, что фрау Гюнтер вошла вслед за ним в комнату.

Он лихорадочно искал объяснение этому скандальному событию – ведь это невозможно будет скрыть. Это вскоре станет притчей во языцех у всего города, покроет позором Лайзалу, сделает из него посмешище для всех, кто его знает. Внезапно к Роджеру вернулась его способность быстро реагировать на неожиданные ситуации. Побледнев, он повернулся к женщине и произнес:

– Дорогая фрау. Я прошу у вас прощения за то, что роды моей жены произошли в вашем доме, принеся вам столько неудобств. Если бы вы знали, какие ужасные события выпали на долю моей жены перед нашим отъездом из Бразилии! Я намеревался нанять какой-нибудь изолированный дом, где она смогла бы разрешиться своим нежеланным ребенком. Но преждевременные роды расстроили все мои планы. Так знайте же – в Рио-де-Жанейро моя жена была изнасилована рабом-негром.

Величественная фрау Гюнтер сочувственно закивала:

– Я была уверена, господин полковник, что должно быть какое-то объяснение в этом роде. Я вздрагиваю при мысли о том, что вынесла бедная леди. Но, прошу вас, будьте уверены, что мы с мужем сделаем все возможное, чтобы обеспечить вам и ей все удобства. – Указав в сторону двери за его спиной, она добавила: – Не хотите ли вы теперь зайти к своей жене?

Понимая, что ему нужно время, чтобы решить, что делать с Лайзалой, Роджер ответил:

– Нет. Думаю, она еще не оправилась, и самое главное, чтобы ее не беспокоили. К тому же я понимаю, что несколько ночей я не должен делить постель с моей женой. Вскоре явится мой слуга с моим багажом. Вы можете предоставить мне другую комнату?

– Могу, если господин полковник согласится на маленькую комнату в верхнем этаже дома.

Роджер улыбнулся:

– Будучи солдатом, я считаю себя счастливым, когда имею крышу над головой. Вы простите меня, если я вас сейчас покину. У меня важные дела в штабе.

Поклонившись фрау Гюнтер, он прошел мимо нее и сбежал вниз по лестнице. Свернув в проулок от высокой стены, которая шла перед домом, он принялся ходить взад-вперед в лихорадочном раздумье. Роджер, конечно, солгал, что Лайзала была изнасилована. Но его рассказ об этом, по крайней мере, защитит его от позора, не даст стать предметом тайных насмешек – рогоносцем и вызовет к ней сочувствие вместо осуждения.

Решив, что лучше всего самому объявить об ужасном событии – не пускать эту новость на самотек, чтобы она дошла до двора через врача или супругов Гюнтер, – он отправился в дом, который занимал Наполеон, и попросил аудиенции у императрицы.

Полчаса спустя она уже утешала Роджера в его горе. Когда она девочкой жила на Мартинике, она слышала о подобных происшествиях. Там рабы-негры иногда впадали в безумие и насиловали белых женщин, поэтому она приняла историю Роджера, не выразив сомнения. Он сказал, что Лайзала, разумеется, уйдет со своей должности при дворе и, как только она достаточно оправится, он увезет ее в Париж. Жозефина, которая была самой доброй из женщин, ответила:

– Если таково ее желание, я не буду противиться этому; но тогда станут говорить, что я ее уволила и, значит, она в чем-то виновна. Это приведет к ее изгнанию из общества. Было бы очень жестоко причинять ей новые страдания после того ужасного испытания, которое она перенесла. Уделив ей особое внимание, когда она появится при дворе, я могла бы защитить ее от возможных кривотолков со стороны других придворных.

Поблагодарив Жозефину за ее благородное отношение, Роджер вышел из дома и стал бродить по улицам, но скоро ему наскучило ходить по узким тротуарам между старыми домами с нависающими над головой верхними этажами. Французские и русские офицеры, гусары, стрелки, казаки и артиллеристы – толпы зевак шли ему навстречу, а кареты и коляски с городской знатью то и дело загораживали дорогу. Все гостиницы были переполнены, и не было места, где бы Роджер мог спокойно посидеть и подумать насчет Лайзалы. В отчаянии он вернулся в свою квартиру.

Господин и фрау Гюнтер попросили оказать им честь и отужинать с ними. Понимая, что это невежливо, но не имея сил вести светский разговор, он отказался и послал своего слугу за парой бутылок вина, а сам поднялся к себе в комнату. После этого Роджер два часа пил вино, но даже и слегка не запьянел. К тому времени, когда он ложился спать, он пришел к окончательному решению: ему следует избавиться от Лайзалы как можно скорее.

На следующее утро он рано вышел из дома и нехотя приступил к выполнению своих обязанностей. А потом, не желая вступать в разговоры со своими товарищами-офицерами, он отправился обедать в гостиницу, но кусок не лез ему в горло. Чувствуя, что он больше не в силах откладывать свой разговор с Лайзалой, он отправился на свою квартиру. Он никого не встретил, поэтому поднялся сразу в комнату, где видел ребенка. Раздобыли где-то колыбель, и старая Жозефа сидела рядом и качала ее. Даже не взглянув на дитя, Роджер пересек комнату и настежь распахнул дверь в конце ее.

Лайзала сидела в кровати. Как это часто случается с женщинами после родов, она выглядела очень привлекательной. Ее щеки были слегка бледны, ее великолепные широко расставленные глаза светились нежностью, полные молока груди были видны сквозь полупрозрачную ткань ночной рубашки из тонкого муслина. Когда он вошел в комнату, ее губы раздвинулись, показав прекрасные зубы в приветственной улыбке.

Нахмуренный, он встал у ее кровати и хрипло спросил:

– Ну, мадам, что вы имеете мне сказать?

Она пожала плечами:

– Только то, что я сожалею, что ребенок не твой. Я не могла быть уверена и надеялась до последнего момента, что он от тебя.

– Кто его отец?

– Почему ты спрашиваешь? Баоб, конечно.

– Я это подозревал. И то, что никакого изнасилования не было, иначе ты бы мне об этом рассказала. Значит, ты добровольно отдалась негру?

– Он был африканский принц.

– Принц, черт подери! Он был негритянским рабом!

Лайзала сверкнула глазами:

– Он оказался лучшим любовником, чем ты.

– Может быть. Я не привык соревноваться с черными великанами. Но как тебя угораздило уступить его гнусным домогательствам?

– Он не домогался! Он бы никогда не осмелился и пальцем до меня дотронуться, если бы я его не поощрила, показавшись ему в голом виде как-то жарким днем, затем я легла на постель и поманила его к себе.

Роджер чуть не задохнулся.

– Боже мой! Подобное поведение просто отвратительно!

– Нет, ничего нет отвратительного в великом желании. Если женщина хочет любви, а под рукой у нее такой крепкий мужчина…

– Лайзала, мы все время от времени испытываем такое желание, но элементарные приличия требуют, чтобы человек взял себя в руки. А для женщины твоего происхождения отдаться первому попавшемуся мужчине – это просто позор.

Она вздохнула:

– Для некоторых может быть и так, но в моем случае совсем иначе. Ты никогда меня не понимал. С тринадцатилетнего возраста я страстно жаждала таких ощущений. Ничего не зная о мужчинах в то время, я каждую ночь сама удовлетворяла свое желание. Затем в Исфахане появился русский князь, он открыл мне радость, которую испытывает женщина, когда ею обладают. За несколько месяцев после его отъезда я дошла почти до безумия от желания любви. Появился ты, ты ответил на мою страсть, и при первой же возможности я буквально бросилась на тебя. С тобой я получила больше, чем физическое удовлетворение. Ты красив, смел, и разговор с тобой очень увлекателен. Но все эти достоинства имеют значение, только когда мы вместе. Во время длительного путешествия, которое мы проделали из Персидского залива через Красное море, я взяла себе в любовники старшего офицера корабля. Когда мы шли через Средиземное море, мою похоть удовлетворял молодой моряк. А затем было это отвратительное путешествие через Атлантику, когда мы днем были с тобой вместе, но никогда не оставались одни. Все это время я умирала от невозможности удовлетворить свои желания. В Рио снова был короткий период нашей близости. Увы, мой отец положил этому конец. Когда он вынудил тебя уехать из дома, что мне оставалось делать? Встречаться с тобой тайно? Или в этом строгом, чопорном обществе? Выбрать себе любовника из числа друзей отца? Это было невозможным. Какое значение имеет цвет кожи? Лишь бы он был сильным мужчиной. Баоб для меня ничего не значил. Когда ты убил его, я ничего не почувствовала, но те полуденные забавы, в которых он яростно овладевал мной, позволяли мне спокойно спать по ночам.

Охваченный ужасом, Роджер смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.

Затем он выдохнул:

– А после того, как я оставил тебя в Португалии, пока я находился в Мадриде, кого ты подобрала, чтобы удовлетворить свою ненасытную похоть?

Она невозмутимо улыбнулась:

– Жюно. Он немножко дурак, но вполне сносен в постели.

С минуту Роджер молчал, обдумывая положение. Признание Лайзалы в том, что у нее была интрижка с Жюно, затронуло его самый чувствительный нерв. Он очень хорошо знал, что наполеоновские генералы и их жены – распутная компания. Уезжая в длительные командировки, мужчины берут с собой любовниц, а их жены, оставшись в Париже соломенными вдовами на несколько месяцев, часто выбирают себе любовников среди красивых молодых офицеров. Но Роджер не был готов к тому, что он услышал: его жена в его отсутствие становилась легкой добычей для любого мужчины, который захотел бы прыгнуть к ней в постель.

Если бы он воспользовался благородным предложением Жозефины, и Лайзала осталась бы среди ее фрейлин, о ней неизбежно пошла бы дурная слава. Лучше разрубить узел одним ударом, плевать, что об этом подумают и скажут. В данной ситуации ее отставка будет объяснена нежеланием показываться при дворе, где все в курсе ее несчастья. Через несколько недель все про это забудут. Поэтому Роджер сказал:

– Я слышал о других случаях, когда тело женщины диктовало свои законы ее разуму, заставляя нарушать все приличия. Но я не тот человек, который может жить с женщиной, у которой вскоре появится репутация дворцовой шлюхи. Когда вы достаточно окрепнете, мадам, вы попросите аудиенции у императрицы и скажете ей, что ваше несчастье так расстроило ваши нервы, что вы не можете больше оставаться у нее на службе. Затем я отправлю вас обратно в Париж, а потом, когда обстановка позволит, в Португалию.

Презрительно пожав плечами, Лайзала ответила:

– О нет, мой дорогой муженек, ты этого не сделаешь. – Говоря это, она взяла письмо, лежащее на столике у кровати, и помахала им. – Сегодня утром я получила это от императрицы. Она знает, что меня изнасиловали, сочувствует мне в моем ужасном испытании и уверяет меня, что накажет всякого, кто попробует замарать мою репутацию намеками на происхождение черного ребенка. Я никогда не получала столько удовольствия, сколько получаю здесь, при дворе, и я пользуюсь особым уважением как жена «храброго Брюка», поэтому оставьте мысль о том, чтобы отправить меня прочь. Я намерена остаться здесь.

– А в этом вы ошибаетесь, мадам, – твердо произнес Роджер. – Вы выразите благодарность императрице за ее любезность, затем уедете. Даже император не может становиться между мужем и женой. Решение мужа – закон, и я намерен отослать вас прочь.

С безмятежной улыбкой она ответила:

– Не думаю, что вы так поступите, мистер Брук.

У Роджера остановилось сердце. Он на время забыл, что она знает его тайну, знает, кто он есть на самом деле. Если она выдаст его, то это нужно будет еще доказать. Но некоторые могут ей поверить, что серьезно ослабит его позиции. Он не подозревал, как прочно она держит его в руках. Криво улыбаясь, она продолжала:

– Когда ты в первый раз приехал в Лиссабон, ты жил там под своим подлинным именем – общался с лордом Стренгфордом в британском посольстве, ездил советоваться с адмиралом сэром Смитом на его корабль. В Бразилии ты тоже был известен куче народу как англичанин. Кроме того, были эти недели, проведенные в Англии. Я могу рассказать о твоем доме в Ричмонде, о твоих друзьях, о твоих клубах и твоей встрече с мистером Каннингом. Возможно, французам потребуется много времени, чтобы проверить сведения, которые я им дам, но у них тоже есть шпионы. И как только они узнают, что ты работаешь на их врагов, они тебя расстреляют.

Притворившись равнодушным, Роджер произнес:

– Вы переоцениваете свою власть, мадам. Французы давно считают меня французом с английскими родственниками, это дает мне возможность притворяться одним из них и шпионить для Наполеона. Потребуется больше, чем несколько выдуманных обвинений раздраженной жены, чтобы они поверили в обратное.

Но когда Роджер произносил все это, он понимал, что не может себе позволить, чтобы такие подозрения упали на него. Доводить дело до суда было бы слишком опасно. Он не осмелился бы подвергать себя такому риску. Поэтому он ледяным тоном закончил:

– Ваша чрезмерная похоть затуманила ваш ум. Но угрожать гнусным предательством тому, кому вы признавались в любви, непростительно. Я признаю, что, если бы вы скомпрометировали меня такими обвинениями, о которых вы здесь говорили, это могли бы использовать мои враги, и это могло бы доставить мне известные неприятности. Поэтому на данный момент я согласен на людях делать вид, что мы муж и жена. Но кроме этого, отныне между нами нет ничего общего. Ну а как быть с ребенком?

Лайзала пожала плечами:

– Делайте с ним все, что хотите. Мне показали его через некоторое время после родов, и я никогда больше не желаю его видеть. Именно поэтому я отослала Жозефу с ребенком в прихожую. Я не хочу, чтобы он был здесь, и не желаю кормить его грудью.

– Полное отсутствие материнского чувства вполне в вашем характере, который вы достаточно продемонстрировали, – язвительно произнес Роджер. – Но в данных обстоятельствах я приветствую ваше решение. Чем раньше я смогу отослать его отсюда, тем меньше будет разговоров. – С коротким кивком Роджер отвернулся и вышел из комнаты.

Спустившись вниз, он попросил помощи у господина и фрау Гюнтер. Они были приятной пожилой парой и тактично дали ему понять, что немедленно после родов они догадались, что об этом не следует распространяться. Поэтому они приказали прислуге хранить молчание. И по их словам, на сдержанность доктора, который принимал роды, можно рассчитывать.

Роджер тепло поблагодарил их, затем спросил фрау Гюнтер, может ли она найти кормилицу для ребенка – предпочтительно жену какого-нибудь фермера, который живет за городом. Она сказала, что не многие захотят кормить грудью черного ребенка. Роджер возразил, что любая захочет получить большие деньги, и она согласилась поискать. А тем временем Жозефа будет кормить его коровьим молоком из ложки.

На следующий день конференция уже была в полном разгаре. На поверхности было одно дружелюбие. Два императора вместе ездили верхом, обменивались улыбками и комплиментами. Французские и русские маршалы общались друг с другом с большой сердечностью. Целыми днями в парке играли оркестры. Маленькие короли, великие герцоги и принцы со своими свитами терпеливо ожидали своей очереди, чтобы в продуманно равной мере оказать почести обоим суверенам – императору и царю. Дамы из Парижа и Санкт-Петербурга состязались в роскоши своих туалетов и блеске драгоценностей. Рядом с ними бедные немецкие дамы выглядели старомодными, а их главная монаршая персона, Фридрих Вильгельм Прусский, хотя и был третьей стороной в союзе, едва удостаивался внимания цезаря Востока и Запада. Целые дни посвящались встречам: частным разговорам между двумя императорами по утрам и дискуссиям за большим круглым столом между министрами и маршалами после полудня.

По вечерам всюду царило веселье. Из Парижа Наполеон привез актеров «Комеди Франсез», которые играли пьесы Вольтера. Иногда придворные слушали любимые оперы или посещали блестящие приемы, которые оканчивались балами. Кроме политиков и военных, присутствовали известные ученые и литераторы, среди них Гёте, который с улыбкой принял орден Почетного легиона из рук самого императора.

Но самое главное – те, кто был в курсе дела, понимали, что энтузиазм, сопутствовавший заключению союза в Тильзите, угас. Тогда было достигнуто соглашение, что Александр отведет свои войска из дунайских провинций, а Наполеон освободит Силезию; но ни тот, ни другой этого не сделали. Царь тоже был расстроен тем, что Наполеон потребовал от Пруссии такого возмещения, которое она не в состоянии была заплатить, а вдобавок продолжал удерживать свой гарнизон в цитаделях Штеттина, Глогау и Кюстрина, угрожавших российским границам.

Восстание в Испании ослабило хватку Наполеона. Португалия теперь была оккупирована английскими войсками, и, хотя войска Жюно предполагалось отвести, Франция понесла значительные потери. Когда король Карлос покорился Наполеону, кроме того что ему пришлось выдать крупные субсидии французам, он еще согласился послать 15 тысяч лучших испанских солдат в помощь гарнизону Ганновера. Возбужденные вестями о бунте в собственной стране, они спешили вернуться назад. Их командиры сумели тайно связаться с Каннингом, который послал эскадру на Балтику. Она взяла на борт испанские войска и привезла их на родину, что очень помогло восставшим.

Потеря этого контингента была серьезным ударом по позициям Наполеона в Северной Германии, а успех мятежного испанского народа сильно взбодрил тех немцев, которые тайно мечтали сбросить французское ярмо.

В прежние годы Фридрих Прусский предоставил своему министру Генриху Штейну фактическую власть гражданского диктатора. Штейн реформировал политическую систему своей страны, проведя весьма радикальные преобразования. Он уничтожил крепостничество, признал за всеми слоями общества право на землевладение, заставил старые муниципалитеты работать по-новому. Это привело к тому, что у людей появилось новое чувство – надежда на будущее. Тем временем его коллега Шарнхорст из военного министерства разработал новый план, по которому в мирное время все работоспособные мужчины должны служить в армии, а затем выходить в резерв. Усмотрев в этом опасность для себя, Наполеон вынудил Фридриха Вильгельма подписать договор, по которому прусская армия не должна превышать своей численностью 42 тысячи человек. Однако это была запоздалая мера – Пруссия уже создала огромный резерв хорошо обученных для войны людей.

Наполеон, продолжая улаживать отношения на полуострове и пытаясь снять напряженность в Германии, все еще был одержим мыслью завоевать Восток. Он мечтал увлечь Александра I великолепным проектом присоединения к Российской империи турецких владений в Европе, но им не удалось достичь согласия в щекотливом вопросе о Константинополе.

Царь мечтал превратить Черное море во внутреннее море с выходом через Дарданеллы в Средиземное. Но Бонапарт не мог допустить, чтобы другая великая держава владела Оттоманской Портой и проливами – это могло бы помешать его планам в Азии.

А тем временем фрау Гюнтер разыскала кормилицу для негритянского младенца, и Жозефа отправилась вместе с ним жить на ферму неподалеку от города. На вопросы своих друзей о самочувствии жены Роджер отвечал, что она благополучно разрешилась от бремени, но он воздерживался от подробностей относительно цвета кожи ребенка. К его удивлению и облегчению, семейство Гюнтер действительно проявило обещанную сдержанность. Как-то Роджер стал свидетелем разговора, в котором собеседники упомянули о том, что в городе родился черный ребенок. Но было очевидно, что этот случай никоим образом не связывается с Лайзалой. Получалось, что у Роджера не было нужды обо всем рассказывать Жозефине, но в тот момент он не знал, как будут развиваться события и не дойдут ли до нее сплетни. Роджер всегда придерживался того мнения, что лучше сделать что-то лишнее, чем потом сожалеть.

Молодой и здоровый организм Лайзалы быстро справился с последствиями перенесенных родов, и она уже начала расстраиваться, что ей пришлось пропустить несколько замечательных развлечений. На пятый день она настояла на том, чтобы муж сопровождал ее на бал, устраиваемый царем. Когда они появились там, Роджер был уверен, что Александр узнал его, поэтому, склонившись в поклоне, он произнес:

– Я счастлив, государь, что имею возможность еще раз поблагодарить ваше императорское величество за то, что вы уладили дело с моим обменом в прошлом году.

Александр улыбнулся и ответил:

– Когда вы были пленником, полковник, я с интересом беседовал с вами дважды. Нам следует побеседовать еще раз. В удобный момент я пошлю за вами своего офицера.

Когда они вошли в зал для танцев, Роджер показал Лайзале многих интересных людей, и среди них графа Хаугвица. Он был профранцузски настроенным политиком, которого после поражения Пруссии по приказу Наполеона король Фридрих сделал премьер-министром вместо графа Харденберга, известного своими симпатиями к англичанам. Хаугвиц беседовал с мужчиной небольшого роста и темноволосой женщиной с роскошной фигурой. Эту пару Роджер мог видеть только со спины, но под действием его взгляда женщина внезапно обернулась. И в тот же момент Роджер быстро пошел в ее сторону. Их глаза встретились, и оба издали восторженный возглас. Это была его горячо любимая Джорджина.

Тут же были произведены необходимые представления. Джорджина не слышала, что Роджер снова женился. Бросив короткий одобрительный взгляд на Лайзалу, она с улыбкой отметила совершенную красоту его новой жены. Роджер однажды встречался с собеседником Джорджины, кузеном прусского премьер-министра бароном Хаугвицем в Тюильри в конце 1799 года. Тогда барона как раз перевели с должности посла при Сент-Джеймсском[18]дворе на должность посла при дворе Наполеона, который в это время был еще первым консулом. Именно Хаугвиц сообщил тогда Роджеру, что после его отъезда из Лондона Джорджина тяжело заболела и Роджеру нужно как можно быстрее возвращаться. Но никто из них не знал, что другой является ее любовником.

Вскоре после этого Хаугвиц представил Роджера и Лайзалу Луизе, прекрасной и отважной королеве Пруссии. В то время как ее малодушный супруг дрожал перед запугиваниями Наполеона, она сражалась с диктатором всеми силами, пытаясь убедить его снизить налоги, которые разоряли ее народ, и отказаться от важной крепости Магдебург.

Позже Джорджина и Роджер два раза танцевали вместе вальс. Танцы были слишком короткими для того, чтобы рассказать друг другу все самое сокровенное, зато они ощутили, что связь, которая существовала между ними с подросткового возраста, была крепка, как никогда. Они и трех кругов первого вальса не сделали, как оба в один голос заявили друг другу: «Ты несчастлив» – «Ты несчастна».

Они засмеялись от этого совпадения своих мыслей. Затем Джорджина проговорила:

– Она такое восхитительное создание, неудивительно, что ты ее полюбил. Но эти ее великолепные глаза слишком широко расставлены – это говорит о том, что в ее головке не все нормально, и я чувствую, от нее исходит злая энергия.

У Роджера было много случаев, когда он убеждался в сверхъестественной проницательности Джорджины, которую она унаследовала от своей матери-цыганки. Ее заявление не удивило его.

– Ты права, – согласился он. – А что ты скажешь о своем бароне? Он чертовски красивый парень и не лишен шарма и ума. Почему ты им недовольна?

– Он был весьма очарователен, когда жил в Англии, – ответила она. – Но, подобно всем немцам, он груб и властен у себя дома. Однако он не такой зануда, каким был мой первый муж Хамфри Этередж.

– А как поживает молодой Чарльз? – спросил Роджер.

Она колебалась мгновение.

– Более любящих сыновей не бывает, и он превратился в приятного юношу. Но ему не нравится жить в Германии, и ему ужасно не хватает компании твоей маленькой Сьюзан, так же, впрочем, как и мне.

Во время второго танца Роджер стал ее поддразнивать:

– Ты всегда клялась, что станешь герцогиней, прежде чем поседеют твои волосы. Но теперь ты опустилась на ступеньку вниз, от графини Сент-Эрминс до немецкой баронессы.

Она взглянула на него озорными глазами и прошептала:

– Никто не должен знать об этом, дорогой, кроме тебя, но недавно я взяла себе эрцгерцога в качестве любовника.

Откинув голову, они оба громко расхохотались.

Когда танец заканчивался, она сказала серьезно:

– Как долго мы не виделись. Я столкнулась с проблемой, которую мне обязательно надо с тобой обсудить. Как только кончится конференция, пожалуйста, забирай свою жену и приезжай в наш новый дом, замок Лангенштайн, недалеко от Бингена. Это очень важно, любимый, очень важно. Значит, ты должен приехать. Ты должен.

– Конечно, я приеду, – немедленно заверил он ее. – И я бы хотел приехать один. Но это невозможно. Я был бы тебе благодарен, если бы ты предоставила нам с Лайзалой отдельные комнаты.

Она кокетливо сморщилась.

– Значит, дела у вас уже дошли до этого? У меня точно такая же ситуация. Мы с Ульрихом спим отдельно.

Озорно подмигнув ей, Роджер пробормотал:

– Поскольку это так, любимая из любимых, может быть…

Джорджина пошевелила своими полными красными губами, будто посылая ему поцелуй, и прошептала:

– Даже когда сбор урожая будет окончен, для тебя я всегда буду спелой гроздью, готовой упасть.

Бал продолжался до трех часов утра. Капитаны и короли, русские великие княгини и прекрасные проститутки, ставшие женами галантных воинов Французской империи, немцы, поляки и датчане – самое пестрое общество собралось здесь, все смеялись, непристойно флиртовали и поглощали шампанское бокал за бокалом. В конце концов, нетвердо держась на ногах, многие начали расходиться. Лайзала, конечно, воздержалась от танцев, но веселилась вовсю, она провела почти весь вечер в окружении красивых офицеров, желавших побеседовать с ней. Жозефина тоже уделила ей внимание и поговорила с ней крайне любезно.

Когда Роджер ехал вместе с женой домой, он чувствовал себя совсем другим человеком. Будущее не казалось ему больше мрачным, безнадежным. Короткая встреча с любовью всей его жизни оживила его, ничто иное не могло бы этого сделать. Он снова стал прежним, уверенным в себе.

Через несколько дней он поехал навестить Жозефу. Он сказал ей, что договорился о ее возвращении в Париж в конце месяца вместе с одним из последних обозов, который повезет ковры, гобелены и другие украшения, привезенные императором с собой на время конференции. Затем он дал ей золота и письмо к своему старому верному другу мэтру Бланшару в «Путеводную звезду» на улице Сент-Оноре. Роджер обещал, что хозяин гостиницы и его жена позаботятся о ней и ребенке, пока она не получит дальнейшие инструкции от него.

Конференция продолжалась еще десять дней. Все это время обе пары встречались почти каждый вечер, или на приемах, или в театре, или на балу, но только в самом конце Роджеру удалось поговорить наедине с Джорджиной. Ульрих фон Хаугвиц не пытался скрыть, что находит Лайзалу очень привлекательной, он подтвердил приглашение Джорджины в замок Лангенштайн после окончания конференции. Однако один аспект этого визита вызвал у Роджера беспокойство, и во время танцев с Джорджиной он поделился с ней.

– Я думал о молодом Чарльзе, – сказал он. – Ваш муж и все кругом считают меня французом, но мальчик не должен подозревать о моем образе жизни. Когда я приеду в замок, я уверен, что он бросится ко мне, и это даст повод для подозрений.

Джорджина подумала мгновение и ответила:

– Ты прав, поэтому ты не должен ехать вместе с нами, приезжай на день или два позже, так чтобы я смогла предупредить его. Ему уже двенадцать, он очень сообразительный мальчик. Надо сказать, что, пока ты был в Англии, выполняя поручение Наполеона в девяносто девятом, я приглашала тебя, как я часто приглашала иностранных послов, остановиться в «Тихой заводи». Поэтому, если Чарльз о чем-то проговорится случайно, мы сможем объяснить, что ты бывал тогда в доме, а ребенок видел тебя там.

В последний день конференции царь послал за Роджером. Александр сидел в маленькой комнате со своим другом Адамом Чарторыжским. Когда вестовой, сопровождавший Роджера, удалился, Александр улыбнулся и сказал:

– Месье полковник… или лучше называть вас мистер Брук? Когда последний раз мы встречались, Россия вела войну с Францией, и вы обещали, что, если я устрою ваш обмен, вы сделаете все возможное, чтобы достать для меня полезные сведения.

Роджер кивнул:

– Я всей душой стремился это сделать, государь, но мне не представилась такая возможность.

– Именно это мне сказали. Вас послали с генералом Гарданом в экспедицию в Турцию и Персию, не так ли? Таким образом, я не могу иметь к вам никаких претензий за то, что вы не сдержали слово. Однако я хотел бы услышать ваше мнение о нынешней ситуации.

Несколько минут Роджер рассказывал о войне на полуострове и о волнениях в Германии. Наконец, он сказал:

– Император все еще обладает огромной властью и имеет ресурсы. Если он соберет в кулак свою волю, я верю, что он сможет покорить Испанию и выгнать англичан из Португалии. В Германии же, пока у него в руках основные крепости, против него очень мало что можно предпринять. Но я убежден в его неизбежном крахе. Это произойдет рано или поздно. Многие люди уже поняли, что его войны направлены не на защиту Франции, но на удовлетворение его собственных нездоровых амбиций. Франция истекает кровью по его вине, и при первой возможности для спасения своей страны многие из тех, кого он вырастил, повернутся против него.

Царь и князь Адам обменялись улыбками, и князь произнес:

– Нам это уже известно от очень высокопоставленных людей. Один из них как раз второго дня сказал его императорскому величеству: «Государь, зачем вы сюда приехали? Ваша задача – спасти Европу, и вы сможете преуспеть в этом, только если будете противостоять Наполеону. Французы цивилизованы, их суверен нет. Российский суверен цивилизован, а его народ нет. Следовательно, российский суверен должен объединиться с французским народом».

Роджер улыбнулся:

– Готов поставить мою жизнь, что мог бы назвать человека, который это сказал. Это князь Беневентский.

– Почему вы так думаете? – холодно спросил Александр.

– Потому, государь, что в каждом слове мне слышится голос Талейрана. Уже более двадцати лет он мой близкий друг. Он знает, так же как и вы, что я на самом деле англичанин. Мы вместе с ним стремились к тому, чтобы установить мир между нашими двумя странами, но, как видите, безуспешно. Мы хотели прекратить кровопролитие, чтобы народы Европы получили мир и стабильность.

Александр удивился.

– В этом случае, мистер Брук, вы даже более выдающийся человек, чем я предполагал, и можете оказать нам большую услугу. Политика диктует, чтобы мы возобновили наш мирный договор с императором, но он будет существовать только на бумаге. Талейран об этом позаботился, а Наполеон и в самом деле, наверное, сошел с ума, поручив ему вести переговоры, вместо того чтобы положиться на министра иностранных дел.

– Я не знал, что это так, государь, – согласился Роджер, – потому что не сумел поговорить наедине с князем с тех пор, как мы приехали в Эрфурт. Но ведь недаром говорится: «Бог лишает разума тех, кого хочет наказать». Именно это произошло с Наполеоном.

Давая понять, что аудиенция окончена, царь поднялся и протянул руку Роджеру, тот ее поцеловал. При этом Александр заметил:

– Мистер Брук, мы знаем, что вы наш друг, и любая ваша услуга не останется неоплаченной.

На следующий день, 12 октября, договор был подписан. Час спустя Роджер добился встречи с Наполеоном и попросил разрешения уехать.

Наполеон не дал ему закончить, повернулся к нему и выпалил:

– Что? Уехать? Но ведь вы всего три месяца тому назад вернулись ко мне на службу. Я полагаю, сославшись на вашу слабую грудь, вы хотите снова пробездельничать всю зиму на солнышке в своем маленьком замке на юге Франции? Но я вам устрою такой солнцепек! Я собираюсь ехать в Испанию и дать этим проклятым испанцам такой урок, какой они не скоро забудут. Вы говорите на многих языках, много путешествовали и знаете такие вещи, которых не знает большинство моих храбрых вояк. Я найду вам достойное применение, таким образом, я беру вас с собой в Испанию.

Роджер улыбнулся:

– Государь, вы мне льстите, но вы не дослушали меня до конца. Я имел в виду только отпуск на несколько дней, чтобы провести их у барона фон Хаугвица и его жены в замке на Рейне.

– А! Это совсем другое дело. Езжайте, но присоединяйтесь ко мне в Париже не позже конца месяца.

На следующий день конференция закончилась под пушечные залпы и звуки фанфар. Роджер присутствовал при том, как королева Луиза уезжала в своей карете. На обеде в узком кругу с Жозефиной и Наполеоном она красноречиво умоляла государя вернуть Магдебург Пруссии. Уклончиво ответив ей на это, Наполеон достал розу из вазы на столе и протянул ей. Те, кто хорошо его знали, поняли, что это был просто жест, продиктованный его обычной галантностью по отношению к женщинам, но Луиза приняла это за насмешливый знак того, что он не считает женщин способными обсуждать государственные дела.

Погруженный, как обычно, в свои важные дела, император даже не оказал ей вежливости и не проводил до экипажа. Вперед вышел Талейран и предложил ей свою руку, утешив ее после неудачной попытки помочь своей стране, затем помог подняться в карету. Впоследствии она писала:

«Я была чрезвычайно удивлена, что этот вероотступник, бывший священник, которого я всегда считала крайне дурным, порочным и коварным человеком своего времени, оказался единственным, кто выразил мне сочувствие и понимание во время конференции в Эрфурте».

Хаугвицы уехали в тот же день. Заметив, что в кабинете Гюнтера был лишь маленький шкафчик для книг и множество книг по юриспруденции стояли стопками на полу, Роджер купил ему самый красивый книжный шкаф, какой смог найти в городе, и накупил дорогих подарков для фрау Гюнтер и для врача, который принимал роды у Лайзалы. Эти простые добрые немцы приняли подарки с удивлением и благодарностью, но Роджер заверил их, что еще недостаточно отблагодарил их за заботу, которую они проявили по отношению к его жене. На следующее утро они с Лайзалой отправились в замок Лангенштайн.

До него было около двухсот миль, так что туда можно было добраться в карете за четыре дня. Лайзала взяла с собой в качестве горничной девушку по имени Гретхен, которую для нее нашла фрау Гюнтер взамен Жозефы, уехавшей на ферму вместе с темнокожим младенцем. Роджер ехал верхом рядом с каретой, а его денщик Франсуа следовал за ним.

Во время конференции муж и жена едва ли сказали друг другу пару слов наедине, они говорили только на званых вечерах, когда были на людях. Но теперь они были одни, и Роджер не знал, как с ней обращаться. Хотя он решил отвергать все шаги к сближению с ее стороны и, конечно, понимал, что нельзя вернуть прежнюю близость, он подумал, что, если они не научатся держаться в рамках приличий, делать вид, что находятся в хороших отношениях, это создаст большие неудобства. Поэтому, когда они остановились на обочине, чтобы пообедать на свежем воздухе, он сказал:

– Лайзала, то, что случилось, уже не исправишь. За то время, что мы провели вместе в Исфахане, Лиссабоне, Рио и Мадриде, я неоднократно был свидетелем неистовых проявлений твоего темперамента и твоего крайнего эгоизма, но страсть моя к тебе была такова, что я закрывал глаза на отвратительные стороны твоего характера, полагая, что управлять собой выше твоих сил. Но на следующий день после того, как мы приехали в Эрфурт, ты показала мне свое подлинное лицо. Ты даже не скрывала того, что во всех своих поступках ты руководствуешься исключительно низменными инстинктами. Это разрушило мою любовь и даже те остатки привязанности, которые я еще питал к тебе. Однако, поскольку нам приходится оставаться вместе, было бы слишком тяжело, если бы мы постоянно находились в состоянии вражды. Поэтому я намерен впредь обращаться с тобой, как с сестрой или кузиной, с которой обстоятельства заставили меня делить жилище.

Она передернула плечами:

– Меня это вполне устраивает. Ты привлекал меня больше, чем остальные мужчины, и я наслаждалась нашей прежней близостью. Но поскольку ты вернулся на службу к императору, твоя работа поглощает тебя в такой степени, что ты стал плохим мужем. Я же заинтересована сохранять то положение в обществе, которое мне дает наш брак, в том числе и службу в качестве фрейлины императрицы. Стоит мне пальцем пошевелить, как у меня появится столько любовников, что мне просто времени не хватит, чтобы заняться всеми.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил Роджер язвительно. – Я знаю тебя слишком хорошо, я не такой дурак, чтобы надеяться, что ты останешься целомудренной. Но я тебя предупреждаю. Ты не только должна сохранять в тайне свои интрижки, но ты должна потребовать сдержанности в этом вопросе и от своих любовников. Стоит одному из них начать хвастаться, что ты с ним спишь, я вызову его на дуэль и убью. А затем я убью тебя.

Он понимал, что никогда не выполнил бы последней угрозы, но она произвела на Лайзалу впечатление. Жена побледнела, опустила глаза и пробормотала:

– От меня не ускользнуло, что у тебя тоже есть в характере жестокость. Я понимаю, что опасно пересекать тебе дорогу. Поэтому пусть будет по-твоему. Я буду очень стараться не вызывать скандала.

Им всегда было о чем поговорить, поэтому в гостиницах, где они ужинали, любой посторонний наблюдатель принял бы их за пару давних супругов, находящихся в хороших отношениях. Но Роджер всегда требовал отдельные комнаты под предлогом, что он страдает бессонницей, проводит полночи за чтением и не хочет беспокоить жену. В пятницу после полудня, 20 октября, они приехали в замок Лангенштайн.

Его история начиналась где-то в Средневековье: огромное, странной архитектуры здание, увенчанное высокой башней, расположенное на каменистой возвышенности, над изгибом широкой реки. Их карету, которая медленно поднималась по вьющейся серпантином дороге, заметили из замка, поэтому, когда они подъехали, супруги фон Хаугвиц стояли перед деревянной, обитой железом дверью и приветствовали их. Юный Чарльз, ставший красивым рослым подростком с кудрявыми черными волосами, унаследованными от матери, и с голубыми отцовскими глазами, стоял рядом с ними.

Роджер почувствовал на мгновение легкую тревогу, когда глаза мальчика остановились на нем, но он тут же успокоился, потому что Чарльз отвел взгляд, демонстрируя полное безразличие к гостям, и принялся гладить по голове стоявшего рядом волкодава. Когда старшие обменялись приветствиями, Джорджина сказала ему:

– Чарльз, ты помнишь господина де Брюка, который гостил у нас несколько дней в «Тихой заводи» много лет тому назад, когда приезжал с миссией в Лондон?

– Да, мама, – ответил мальчик по-французски. Улыбаясь, он протянул руку Роджеру и добавил: – Но не очень хорошо, я был тогда очень мал.

Гостей провели в их комнаты, и Роджер с удовлетворением отметил, что его комната и комната Лайзалы находятся в разных концах дома. Несмотря на их недавний разговор, он опасался, что жена, если почувствует желание, вздумает нанести ему ночной визит.

Ульрих фон Хаугвиц оказался отличным хозяином, и Джорджина приложила массу усилий, чтобы развеять мрачную атмосферу замка, поэтому комнаты были пронизаны духом английского загородного дома.

Обед был восхитительный: недавно пойманная рейнская форель, косуля и сладкий белый виноград, который хранился в леднике с недавнего урожая. Вина были отличными, в конце подали двадцатилетний белый рейнвейн из кабинетных запасов барона, изготовленный из местного винограда.

Чарльзу разрешили присутствовать за столом со взрослыми, но сразу после обеда отправили спать. Роджер с удовольствием отметил, что барон проявляет нежную привязанность к мальчику: он потрепал его по голове и расцеловал в обе щеки совсем по-отечески.

Они провели час или два за беседой о конференции. Затем, поскольку гости совершили долгое путешествие, они отправились по своим комнатам. Роджеру не хотелось спать. К тому же он надеялся, что после того, как замок погрузится в темноту, Джорджина придет к нему. Он перечитывал при свете свечи «Кандида» Вольтера. Эта книга всегда лежала на его ночном столике.

Вскоре после полуночи его надежда осуществилась. Дверь тихо отворилась, и Джорджина проскользнула в его комнату. Он приветствовал ее игривой улыбкой, но она не обратила на это внимания. Скинув халат, она погасила свечу и, не говоря ни слова, легла в кровать рядом с ним.

С радостным смехом притянув ее горячее тело к себе, так что ее груди прижались к его груди, он стал искать ее рот для первого поцелуя, но, к его удивлению, она отвернулась от него и тихо расплакалась.

Обвив руками его шею, она прижалась к нему и внезапно истерически зарыдала.

– Роджер! Слава богу, что ты приехал. Мне нужна твоя помощь. Я отчаянно в ней нуждаюсь.