Ярость Роджера была безгранична, когда он понял, что с ним произошло. То, что человека, почти не имеющего себе равных в организации заговоров, знающего множество тонких приемов для достижения своих тайных целей, так обманула и похитила девушка, было чудовищным ударом по его самолюбию. Однако через некоторое время негодование слегка улеглось благодаря чувству юмора, заставившему Роджера увидеть забавные стороны этого дела.

Но факт есть факт: его увозят в Бразилию, а это было не смешно. Несколько минут он ломал голову над тем, что он может предпринять, чтобы избежать такой нежелательной для него перспективы. Он не сомневался, что британские военные корабли будут эскортировать португальскую флотилию хотя бы первую часть пути, и, если ему удалось бы пересесть на один из них, он смог бы избежать этого нежелательного путешествия. Но он находится на португальском корабле, который сейчас, должно быть, далеко в открытом океане, и, поскольку погода ветреная, крайне маловероятно, чтобы кто-то согласился отвезти его в шлюпке с «Нуниша» на британское судно.

Соскочив со скамьи, он стал бешено стучать кулаками в дверь, надеясь привлечь к себе внимание, но скрип шпангоута заглушал удары, и, по-видимому, его никто не услышал. К его расстроенному состоянию добавилось чувство голода, и несколько следующих часов он провел сидя, как узник, на своей койке.

Только в шесть часов дверь открылась и в ее просвете появилась Лайзала. С тревогой оглядев его, она спросила:

– Ты сильно взбешен тем, что я тебя увезла?

Роджер с давних пор знал, что есть моменты, когда выгодно демонстрировать свой гнев, а есть такие, когда это может только принести вред. В данном случае никакое проявление гнева не могло приблизить его к берегу, и, поскольку он был теперь приговорен к длительному морскому путешествию, ссора с Лайзалой только усугубила бы его положение. Сдержавшись, он ответил с кривой гримасой:

– Как бы я ни относился к поездке в Бразилию, ты сыграла со мной злую шутку, похитив меня таким образом. Но поскольку ты тем самым еще раз доказала мне свою любовь, как я могу сердиться на тебя?

Улыбаясь, она сказала:

– Ты меня успокоил. Я также очень рада, что снотворное больше на тебя не действует. Когда я сделала это, я испугалась, что доза слишком велика. Я достала его из папиной аптечки, и мне нужно было угадать дозу. Теперь нам осталось только объяснить папе, что ты спрятался на судне, потому что хочешь сопровождать меня.

– Я спрятался? – нахмурившись, повторил Роджер.

– Ну да, конечно. Я не осмелюсь признаться, что заперла тебя в своей каюте. Мы должны ему сказать, что из-за любви ко мне и без моего ведома ты прокрался на борт и спрятался, чтобы тайно отправиться в море.

– А как я объясню, где я провел эту ночь?

– Это очень просто. Ты спал, спрятавшись между тюками с провизией на нижней палубе. – Говоря это, Лайзала провела рукой по своей растрепанной голове. – Только посмотри, в каком я виде. И чувствую себя ужасно. Пожалуйста, поднимись на палубу и покажись, а я за это время распакую часть своих вещей и приведу себя в порядок.

Не находя другого выхода из создавшегося положения, Роджер обнял ее и поцеловал, потом пошел на палубу. Там уже толпились сорок или пятьдесят человек, по большей части мужчины, которые мрачно глядели вдаль. Португальский берег уже скрылся из вида, и поблизости находились лишь другие португальские корабли, бороздящие волны тем же курсом, что и «Нуниш». В нескольких сотнях ярдов был виден фрегат под военно-морским флагом Великобритании. Роджер с тоской посмотрел на него. Но море было слишком неспокойным, чтобы он мог надеяться, что какая-нибудь лодка отвезет его на фрегат. Он всегда был плохим моряком и уже чувствовал тошноту. Но на этот раз он смирился с этим неприятным состоянием, потому что оно могло сократить его сложный разговор с ди Помбалом.

Вглядываясь в лица находящихся вокруг мужчин, он вскоре заметил маркиза, стоящего с группой других дворян прямо под полуютом. Когда Роджер направился к ним, Помбал увидел его и воскликнул с удивлением:

– Мистер Брук! Как вы оказались на борту «Нуниша»?

– Могу ли я поговорить с вами наедине, милорд? – с поклоном ответил Роджер.

Наклонив голову, маркиз отошел от компании и двинулся к подветренной части корабля, где было меньше народу. Когда он остановился, Роджер снова поклонился и сказал:

– Милорд, я должен вам сделать признание. Я страстно влюблен в Лайзалу и не смог перенести мысли, что никогда ее больше не увижу. Это заставило меня принять решение эмигрировать в Бразилию. Поскольку я принял это решение поспешно, у меня не было возможности как следует подготовиться к такому путешествию, поэтому вчера после полудня я поднялся на борт «Нуниша» и спрятался. Я хочу вас уверить, что мои намерения честны. Я ни в коей мере не являюсь бедняком, у меня значительное состояние, и я владею неплохой собственностью в Англии. Я прошу вашего позволения ухаживать за вашей дочерью.

Захваченный врасплох, ди Помбал изумленно смотрел на Роджера. Через мгновение он пришел в себя.

– Мистер Брук, я просто не знаю, что сказать. Покинув Европу таким необычным способом, вы ясно продемонстрировали свою преданность моей дочери. Однако я очень серьезно подхожу к проблеме выбора мужа для дочери. Единственное, что я пока могу вам позволить, – это сделать ее предметом вашего внимания.

На данный момент это вполне устраивало Роджера, углубляться в данную тему он пока не собирался, чтобы не возникло каких-либо осложнений. Быстро поднеся руку ко рту, он поклонился и сказал:

– Благодарю вас, сэр. А теперь… теперь я прошу вас простить меня, я должен вас покинуть, я чувствую себя совсем плохо. – С этими словами он повернулся и поспешил прочь.

В течение дня у Роджера было много поводов негодовать на то, что его вынудили предпринять это путешествие. Он узнал, что более 15 тысяч человек сопровождали принца-регента в изгнание – знать и чиновники с семьями и слугами. Все военные и торговые суда великого флота были перегружены сверх всякой меры. Только персоны высокого происхождения пользовались привилегией спать в тесной отдельной каюте, остальные спали, где могли: на палубе и под ней, в различных закоулках, постелив под себя свернутую одежду и подложив под голову вместо подушки порой единственный сундучок.

Он узнал, что накануне вечером флот чудом успел ускользнуть от французов. Жюно и его усталый, забрызганный грязью авангард вступили в Лиссабон, когда многие корабли все еще были на якоре. Французы даже помешали нескольким кораблям уйти, послав на перехват шлюпки с войсками, которые перебили дежурных моряков и взяли судна на абордаж.

Но дону Хуану на флагмане «Принсипе Реал» вместе с его главными министрами Антониу ди Аранху и виконтом ди Анадиа удалось улизнуть. Другие советники – маркиз ди Белас, дон Родригу ди Соза, герцог Кадавал и доктор Хосе Каррейра Пьеанку – находились на «Медузе» и так же, как и Помбал, были временно разлучены со своим сувереном.

На «Нунише» еще не был установлен распорядок. Когда в общей каюте подавалась еда в обычный обеденный час, протокол не соблюдался. Обычно грандам и их семьям предоставлялось неограниченное время, чтобы они могли спокойно съесть свой изысканный обед. Но здесь во время первой же трапезы дверь с шумом растворилась, затем произошла дикая свалка, и все начали хватать на свои тарелки еду с общих блюд, какие были поближе.

Роджер долго ломал голову над тем, где найти место для сна на переполненном корабле. Он пришел к капитану и предложил часть своего золота за разрешение устроить себе постель в ящике для флагов. Это был всего лишь закуток рядом с рубкой на полубаке, но, по крайней мере, там не было так ужасающе душно, как в переполненных общих каютах под палубой, а флаги представляли собой не самое неудобное ложе.

На следующее утро он предстал перед Лайзалой и ее тетей. Они не выразили удивления, потому что маркиз уже рассказал им о присутствии Роджера на борту. Ди Помбал только не обмолвился о том, что Роджер просил руки Лайзалы. По всей видимости, его многолетний опыт дипломата подсказал ему оставить этот вопрос открытым и ждать развития событий.

Через несколько дней жизнь на борту «Нуниша» вошла в нормальную колею. Ди Помбал и шестеро других грандов создали комитет, решения которого воспринимались остальными пассажирами как приказы. Появился список личного состава, в котором все были разделены на три класса: аристократия, буржуазия и слуги. Чтобы предотвратить неприглядную толкотню во время принятия пищи, были организованы три смены с часовыми интервалами. Полуют был отведен для знати, шкафут для обыкновенных граждан, а бак для прислуги. Были переписаны запасы провианта, и строго соблюдался рацион. Чтобы уменьшить жуткую скученность, пришлось тех, у кого не было своих кают, разделить на группы, которые по очереди проводили по восемь часов на палубе и по восемь часов внизу. Службы проводились каждый день в восемь утра и в четыре дня, так что любой мог принять участие в отправлении своего религиозного долга. Были установлены часы для игр и состязаний; грамотные и образованные составили общество читателей; проводились конкурсы по правописанию; те же, у кого были вокальные или музыкальные способности, помогали коротать вечера, давая уроки хорового пения или концерты. Знать развлекалась игрой в шарады и карты.

К тому времени, когда флотилия огибала африканское побережье, при замечательной погоде, скука и отчаяние людей, оторванных от их домов, понемножку улеглись. Но мало что можно было сделать, чтобы скрасить неудобство их кают, однообразие и недостаточность пищи и необходимость находиться в замкнутом пространстве большую часть суток.

Роджер утешался, как мог, обществом Лайзалы. Когда они сидели друг против друга по утрам, а иногда и после полудня, он учил ее разговаривать по-английски. Частые уроки позволили ей довольно быстро научиться говорить, и вскоре они смогли беседовать на такие темы, которые не должны были стать достоянием окружающих.

Но заняться любовью в условиях корабля они не могли. Днем и ночью в каждом уголке судна кто-нибудь находился или мог появиться в любой момент. Посетить девушку в ее каюте было бы неслыханным делом, потому что все время народ сновал по коридорам взад-вперед, и Роджер рисковал быть захваченным врасплох у ее каюты.

То, что они постоянно были вместе, держало его на грани эмоционального срыва, и Роджера это укрепило в его решении при первой возможности сбежать с «Нуниша», а не ехать в Бразилию.

Его надежды на это основывались на том, что все караваны кораблей, идущие в Южную Америку, заходят на Мадейру. Там они пополняют припасы – на борт берут фрукты, овощи и скот. Во время стоянки ему наверняка представится возможность сойти на берег, и, если английские корабли все еще будут находиться поблизости, он сможет договориться о возвращении домой на одном из них. В худшем случае он просто останется на острове до прибытия какого-нибудь судна, которое сможет захватить его в Европу.

В тот вечер, когда они увидели остров, Роджер почувствовал на душе тяжесть и особенно нежно беседовал с Лайзалой; он был ужасно расстроен мыслями о расставании. Но богатый опыт научил его тому, что рано или поздно все страстные привязанности – за исключением связи между ним и Джорджиной – перерождаются в не более чем теплые отношения. Роджер утешался тем, что через год или два он встретит другую женщину, чья красота и очарование зажгут в его душе огонь.

Но его тайному плану не суждено было осуществиться. Ночью разразился шторм. Он проснулся рано утром и увидел, что их «Нуниш» перекатывается на гигантских волнах, как щепка. Поскольку он всегда страдал от морской болезни, понадобилось всего четверть часа, чтобы его начало выворачивать наизнанку.

Когда наступил рассвет, Роджер чувствовал себя совершенно больным и, спотыкаясь, бродил по палубе. Дождь лил как из ведра, сокращая видимость меньше чем до сотни ярдов. Все паруса были опущены и свернуты, «Нуниш» с голыми мачтами летел по пенистым верхушкам волн, подгоняемый яростным ветром.

Роджер вернулся обратно в свой закуток и рухнул на кучу флагов. Его все время выворачивало, хотя внутри уже не осталось ничего. Однако с раздирающей душу болью его желудок продолжал сокращаться.

Придя в себя, он понял, что над ним склонилась Лайзала, оказавшаяся прирожденной морячкой. Девушка взяла его голову в свои руки, пытаясь как-то ему помочь. Но это не облегчило его мучений. Много часов подряд судно взбиралось на огромные волны, а затем падало, как перышко, в пропасть между ними. Одновременно оно совершало ужасные винтообразные движения, похожие на дрожь, вызывавшие у пассажиров стоны от нагрузки, которую они испытывали. Временами судно падало так глубоко, что все были уверены, что оно перевернется и пойдет ко дну. Когда Роджера бросало и катало вместе с судном на его ложе из флагов, он молил Бога, чтобы оно и вправду пошло ко дну. Он предпочел бы смерть продолжению тех невыносимых мучений, которые испытывал.

Время от времени он терял сознание, а когда оно к нему возвращалось, он снова начинал испытывать желудочные судороги, которые доводили его до полного душевного и телесного изнеможения.

Ураган продолжался три дня. Наконец яростное волнение моря утихло, волны превратились в крупную зыбь. Все еще в полубессознательном состоянии Роджер с помощью рук и коленей забрался на сундук и огляделся. «Нуниш» продолжал нестись с голыми мачтами, убегая от утихающего шторма. Он заметил, что у судна не хватает фок-мачты. Она была вырвана и приподнята над палубой на шесть футов.

Вокруг него на палубе лежали обессилевшие пассажиры, нелепо раскинувшись во сне, другие стояли, глядя перед собой пустыми глазами, прислонившись к фальшборту.

Постепенно некоторые из них приходили в себя, поднимались, качаясь, на еще неровной палубе и вступали в разговоры, делясь впечатлениями. От них Роджер узнал, что все пассажиры, за исключением нескольких членов команды, были поражены морской болезнью. Лишь очень немногие из кораблей флотилии смогли достичь Мадейры и укрыться в гавани порта Фуншал, но большинство кораблей были рассеяны по просторам Атлантики.

После полудня пассажиры, которые слегка пришли в себя, собрались под свинцовым небом на палубе, чтобы подкрепиться холодной пищей. Но когда они уже приготовились начать трапезу, многие не могли заставить себя есть. К неудобствам чрезмерной скученности, превратившей корабль в человеческий муравейник, теперь добавилась ужасная вонь от рвоты и испражнений.

Португальские офицеры и команда, которым помогали многие пассажиры, обладающие крепким здоровьем, сделали все, что могли, чтобы очистить палубы от нечистот, накопившихся за время шторма. Но прошла почти неделя, прежде чем исчезли следы ужасного зловония, вызывавшего у наиболее слабых пассажиров невольные приступы тошноты.

В течение нескольких недель после окончания шторма сильное волнение продолжало делать жизнь на корабле не слишком комфортабельной, но постепенно оно утихло, и восстановился распорядок, принятый до шторма. Тем временем несколько других судов, в том числе и военный корабль, нашли в море друг друга и образовали небольшой караван. Они обменялись сигнальными сообщениями, но никаких новостей о «Принсипе Реал», на котором плыл дон Хуан с семьей, так никто и не смог сообщить.

Каждый день они продвигались все дальше на юг, и вначале они радовались теплу и солнечному свету, но постепенно жара прибавляла им мучений. В помещениях под палубой нечем было дышать, поэтому толпы пассажиров сгрудились на юте, на шкафуте и на полубаке; мужчины и женщины, кто сидя, кто стоя, пытались ухватить хоть глоток свежего воздуха. Атмосфера накалялась. Там и тут возникали сердитые споры, резкие стычки, и временами дело доходило до драк, в которых пускали в ход ножи и дубинки.

Неделя за неделей продолжалось это адское путешествие. Непогода сменялась полосой спокойствия. Паруса провисали, а несчастные пассажиры страдали от солнечных ожогов. Дизентерия свирепствовала вовсю, к тому же не хватало припасов, и пришлось уменьшить норму воды и еды. Люди начали умирать каждый день от различных причин. Во время шторма многие получили ушибы и травмы, и им все еще приходилось залечивать свои переломы. У некоторых случился солнечный удар, а другие совсем сходили с ума от невыносимых условий существования и кончали с собой, прыгая за борт. Мало кто заботился о своем внешнем виде. Все мужчины отрастили бороды; у женщин волосы стали тусклыми и нечесаными, их платья превратились в лохмотья, а кожа на лицах шелушилась.

Наконец, вскоре после полудня 20 января, они увидели землю. Опустившись на колени, они принялись благодарить Бога, а затем жадно разглядывать берег. Сначала он показался им густой массой высоких деревьев, растущих прямо вдоль береговой линии, но, когда «Нуниш» подошел ближе, стал заметен просвет между кронами и небольшое скопление спрятанных за деревьями домов. Оттуда отошла целая флотилия лодок и двинулась навстречу португальцам.

Когда лодки приблизились, они разделились и направились по одной или по две к каждому кораблю каравана. Три из них подошли к борту «Нуниша»: два каноэ, управляемые индейцами – невысокими людьми с медным цветом кожи, гладкими черными волосами и разрисованными лицами. Третье судно – двухмачтовая парусная барка, на палубе которой находились трое мужчин в широкополых соломенных шляпах, грязных хлопчатобумажных рубахах и кожаных брюках. Один из них оказался португальцем, двое других – метисами.

Португалец поднялся на судно и представился как сеньор Педро Соза. Он сказал, что маленький городок называется Макоэ, а сам он занимается торговлей. Когда он узнал, что прибывшие являются частью большого каравана, с которым плывет принц-регент, чтобы поселиться в Бразилии, его восторгу не было предела. Но он замялся, когда они выразили свое желание высадиться. Макоэ, объяснил он, имеет всего дюжину белых жителей и, кроме хижин туземцев, только горстку домов; так что никаких возможностей принять должным образом тысячу или более человек с кораблей у них нет.

Однако стало ясно, что Рио-де-Жанейро, являющийся целью путешествия флотилии, находится всего в сотне миль к югу. Тем временем торговец обещал дать им большое количество свежих фруктов и овощей и столько кур и свиней, сколько его маленький поселок сможет найти. Он вернулся на свое суденышко, чтобы отправиться на берег и устроить все, что обещал.

Час или два спустя начали прибывать каноэ, нагруженные припасами. Их с восторгом принимали пассажиры, которые несколько недель были вынуждены довольствоваться скудным пайком из солонины и заплесневелых сухарей. При всем своем желании, Соза смог предложить совсем немного пищи для каждого из них, но тем не менее они наслаждались каждым куском с необыкновенным удовольствием.

Созу пригласили разделить с путешественниками эту трапезу. После обеда Роджер отвел Созу в сторонку и сказал:

– Сеньор, у меня очень срочное дело в Рио, которое больше не может терпеть проволочки. В данный момент ветер не благоприятен для движения на юг, поэтому, если бы вы могли продать мне лошадей и нанять проводника, я бы по суше добрался до города быстрее, чем морем. Что вы мне на это скажете?

Португалец колебался.

– Я мог бы удовлетворить вашу просьбу, но есть некоторый риск. Дорога плохая, и вы можете встретить недружественных индейцев.

– Я готов рискнуть, – ответил Роджер, – значит, когда вы отправитесь на берег, я поплыву с вами.

Затем он написал короткую записку Лайзале:

«Любовь моя, не беспокойся обо мне. Мы встретимся в Рио».

Сойдя вниз, он подсунул записку ей под дверь. Через час Соза спустился по веревочной лестнице на свой парусник. К удивлению всех, кто провожал его, Роджер последовал за ним. Улыбнувшись им и помахав рукой, он прокричал:

– Я решил вас опередить. Сеньор Соза пригласил меня провести ночь в его доме, таким образом, я первый увижу нашу новую родину.

Немного завидуя, пассажиры тем не менее приветливо помахали ему вслед.

Соза привел Роджера в длинный, низкий деревянный дом, который одновременно служил ему домом и магазином, где он выменивал у индейцев редкое дерево, шкуры аллигаторов и другие товары на яркие побрякушки. Войдя к себе, он пригласил для разговора одного из полукровок, и после того, как они выпили рог мате – которое Роджер нашел напоминающим плохой чай, – состоялась сделка. За две золотые монеты метис и индеец согласились проводить иностранца до Рио.

На следующее утро сразу после восхода солнца они пустились в дорогу, причем индеец ехал в сотне ярдов впереди, чтобы предупредить в случае нужды об опасности, а метис вел за повод мула, нагруженного провиантом и снаряжением для привалов.

Дорога была просто тропинкой, и по большей части она проходила по джунглям. Таких высоких деревьев Роджер никогда не видел. С их ветвей свисали гигантские лианы; пространство между стволами густо заросло гигантскими папоротниками и небольшими деревцами, увешанными незнакомыми фруктами; чаща представляла собой непроходимую зеленую стену. Высоко наверху кроны деревьев так густо раскинулись, что сплелись друг с другом, и, несмотря, на ярко сияющее солнце, на дороге царил таинственный полумрак. Воздух был влажный, и даже в тени вскоре стало невыносимо жарко.

Иногда на пути встречались мелкие речушки, и через некоторое время Роджер предложил остановиться и освежиться в одной из них. Но его спутники не позволили ему этого сделать, потому что в придачу к аллигаторам там водились мелкие рыбки пираньи, которые нападают на людей и объедают все мясо с их костей буквально за минуты.

Тишина, только изредка нарушаемая криком птицы или шорохом зверя в чаще, казалась давящей. Один раз они увидели ягуара, сидящего среди ветвей дерева, но метис спугнул его выстрелом из мушкета. С других деревьев вниз головой лениво свисали шестиметровые питоны, и, чтобы проехать мимо них, пришлось пускать лошадей галопом.

Гирлянды орхидей качались на изогнутых корнях деревьев, стаи пестрокрылых ара порхали над тропой с громкими криками, над кустами вились огромные бабочки. Но Роджер, истекая потом от жары, чувствуя себя так, как будто он находится в турецкой бане, измученный москитами и усталый от долгого сидения в седле, настолько страдал от всех этих неудобств, что ему было не до красот, окружавших его.

Они остановились, чтобы устроить привал и поесть на краю индейской деревни, обитатели которой были наполовину цивилизованными и вполне дружественными. В конце второго дня пути, к огромной радости Роджера, они въехали в предместье Рио. Было 23 января 1808 года, прошло восемь недель с тех пор, как он был неожиданно и против воли увезен из Лиссабона. Никогда в своей жизни, полной приключений, не испытывал он столь длительных лишений. Из-за морской болезни и плохого питания в течение всего путешествия он потерял и вес, и силу; после двухдневного перехода по лесу его лицо распухло от укусов насекомых. Он страдал от ожогов рук и шеи. Теперь же, наконец, он мог надеяться на перемены к лучшему, на возобновление удовольствий, которые Лайзала стремилась ему дать.

Его первым впечатлением от Рио была поразительная красота пейзажа. Широкая дельта реки, внутри которой расположился город, была такой прекрасной, что ее первооткрыватель Андре Гонсалвиш, поднявшийся сюда в первый день 1502 года, окрестил это место Риу ди Жанейру – Январская Река.

Безоблачное синее небо, отраженное в водах многочисленных протоков, придавало им небесно-голубой цвет. От воды поднимались склоны, поросшие ярко-зелеными пальмами и другой тропической растительностью. Местами горные отроги спускались к самому океанскому побережью. Отроги уходили вверх, к высоким холмам, за которыми в несколько рядов поднимались горные кряжи, вдалеке окутанные сиреневой дымкой.

Но когда они вступили в город, восторг Роджера быстро испарился. Он надеялся, что Рио окажется похожим на провинциальный испанский или португальский городок с обветшалыми предместьями, заселенными бедняками, но с широкой и просторной главной улицей, парадной площадью в центре, с несколькими красивыми домами на ней. Ничего подобного он там не нашел.

Единственная немощеная площадь, выходящая одной стороной на скалистый берег, была завалена мусором и отходами, и на ней не было никаких деревьев. Главная улица была грязной и узкой. Единственное более или менее значительное здание было дворцом вице-короля и представляло собой безобразный барак с узкими немытыми окнами, с облупившейся на стенах краской. Неподалеку находилась аркада Теллеса, зловонный проулок, по которому слонялась кучка испитых нищих. Другие улицы, отходящие от площади, были скорее переулками, вдоль которых стояли ряды высоких домов с зеленоватыми балконами и крутыми серыми крышами. Все нечистоты сливались в сточные канавы, которые изредка вычищались тропическими ливнями, но, поскольку последние две-три недели стояла ясная погода, улицы были переполнены нечистотами и помоями, выливаемыми туда прямо из окон домов. Вонь стояла неописуемая.

Проводник привез Роджера на единственный постоялый двор. Хозяин, француз по имени Филип, плотный и веселый мужчина, сердечно поприветствовал его и провел во вполне приличную, хорошо обставленную комнату. Роджер успел на ходу заметить, что кафе, которое размещалось в нижнем этаже, было чистым и светлым, и в душе поблагодарил Бога за то, что попал в маленький оазис цивилизованной жизни посреди невероятно убогого и грязного города.

Поблагодарив своего проводника и распрощавшись с ним и индейцем, Роджер дал им на дорогу щедрые чаевые, а затем попросил слугу принести наверх горячей воды, чтобы принять горячую ванну, и послал за цирюльником. За время путешествия у него выросла длинная борода. Теперь он ее сбрил, но сохранил бакенбарды. Он уже много недель не смотрелся в зеркало, а когда увидел себя, отметил, что рыжеватый оттенок, который он придал своим волосам в Лиссабоне, полностью исчез. Но никто на «Нунише», по-видимому, этого не заметил.

Затем он позвал хозяина, заказал бутылку самого хорошего вина и пригласил его выпить вместе с ним. Филип не имел ничего против, он принес запыленную бутылку мадеры и пригласил гостя в свою маленькую гостиную. Когда они уселись за стол, Роджер спросил:

– Хотели бы вы заработать очень много денег?

– Ну конечно, – француз развел руками и усмехнулся, – если только, сеньор, это законно. Даже неделя в местной тюрьме равносильна смертному приговору. Каждый новичок заражается там тифом, оспой или холерой, бедняги мрут там как мухи.

– Нет, это вовсе не противозаконно. Но я располагаю секретом, который сможет превратить вас через месяц в богача. И я готов поделиться им с вами, если вы согласитесь оказать мне услугу.

– Говорите ваши условия, сеньор.

– Они очень просты. Я намереваюсь обосноваться здесь и хочу снять меблированный дом не менее чем на год. Я понимаю, что вряд ли смогу найти хороший дом в этой дыре. Но он должен быть достаточно просторным, в шесть или семь комнат, и находиться не в самом городе, а где-нибудь на окраине. И хорошо бы, чтобы там был сад.

– Это не составит труда, если вы готовы хорошо заплатить.

– Я готов. Но я хочу, чтобы вы нашли мне его завтра.

– Завтра? – У француза брови полезли на лоб. – Это совсем другое дело. Нужно время, чтобы собрать сведения. К тому же люди здесь на редкость ленивы. Любой нотариус в Рио тратит на составление контракта не меньше месяца.

– Не сомневаюсь. Именно поэтому я предлагаю вам маленькое состояние, чтобы вы сделали то, что я хочу. У вас будет на это все утро, а в середине дня контракт должен быть составлен и подписан, так чтобы я немедленно вступил во владение. В противном случае сделка отменяется.

Филип задумался на минуту, затем спросил:

– Какова гарантия, что вы меня не обманете?

На мизинце левой руки Роджер носил прекрасное кольцо с бриллиантом. Сняв его, он бросил его через стол.

– Это ваша гарантия. Если вы потерпите неудачу, я верю, что вы мне его вернете.

Взяв кольцо, хозяин постоялого двора слегка кивнул:

– Как только я вас увидел, сеньор, я понял, что вы идальго; а таких немного в этом грязном городе, куда забросила меня судьба. Ваша спешка меня удивила, потому что это вам обойдется гораздо дороже, чем могло бы. Но не мое дело спрашивать, чем вызвана такая спешка. Можете на меня рассчитывать, я сделаю для вас все, что смогу.

Роджер приехал из Лиссабона с единственным костюмом, который был на нем, поэтому на следующее утро он отправился в город и купил множество всяческой одежды, довольно плохого качества, но это оказалось лучшее, что можно было найти.

Затем он совершил прогулку по городу и еще больше ужаснулся грязью и разрухой, которые видел на своем пути. Все было гораздо хуже, чем он представлял себе в самых мрачных видениях, хуже, чем он рассказывал Лайзале, пытаясь отговорить ее от этой поездки.

Единственное, что оживляло совершенно пустую главную площадь, – это фонтан, вокруг которого собиралась толпа негров-рабов, ждущих своей очереди, чтобы набрать воды в сосуды, которые они носили на голове. Ни в одном доме здесь не было воды. Неподалеку от дворца вице-короля стояла убогая маленькая церковь. Войдя в нее, Роджер увидел сразу несколько покойников. Они уже посинели и ужасно воняли. Это, безусловно, было источником распространения заразы, поэтому он поспешил прочь. Он уже заметил, что все, кого он встречал, носили на себе кресты, распятия и другие религиозные символы – оказалось, что население этого города очень религиозно, что в сочетании с невежеством было малоприятно.

Со стороны моря на площади находился рыбный рынок: прилавки, накрытые грязной и дырявой мешковиной, покрытые мириадами мух. Еще дальше располагался арсенал, и на якоре сзади него стояли несколько рыбацких лодок. Так как они были окрашены в яркие цвета, это добавляло еще один штрих к красоте дальнего плана. Но к десяти часам солнце палило так нещадно, что рубашка Роджера намокла от пота и прилипла к телу. Он вернулся в гостиницу.

В полдень вернулся Филип и сказал, что нашел нужный ему дом. Они поехали его смотреть в шаткой коляске, запряженной истощенным мулом. Это оказался просторный двухэтажный дом, стоящий сразу за городом, посреди двух акров сада и леса, на небольшой возвышенности. Это был скудно меблированный дом, нуждающийся в ремонте, но он был достаточно вместительным и подходил для целей Роджера. К тому же перед домом была большая веранда, с которой открывался великолепный вид на живописную бухту.

Домом владела бездетная вдова, как сообщил Роджеру Филип по дороге, которая осталась ни с чем и не могла сводить концы с концами. Она приняла их вежливо. Рабыня-негритянка принесла гостям кофе. Очевидно поняв из утреннего визита Филипа, что ей представилась возможность хорошо продать свою собственность и нанять себе более скромное жилье, женщина заявила, что все уже обдумала и не желает сдавать дом, а хочет его продать, и назвала сумму.

У Роджера еще оставались деньги в золотых монетах, но этого не хватило бы, чтобы купить такое имение. Однако он быстро понял, что, когда флотилия беглецов прибудет сюда, он сможет перепродать этот дом в десять раз дороже. Поэтому он сказал, что согласен купить его, если только леди немного сбавит цену и согласится принять оплату в рассрочку на двенадцать месяцев. Потом он извинился, добавил, что хочет еще раз оценить вид, открывающийся с веранды, и оставил Филипа (как они заранее условились) договариваться с хозяйкой.

На веранде он начал тревожно всматриваться в даль – флотилии не было видно. Отлично, ведь заключать эту сделку имеет смысл, лишь рассчитывая на их опоздание. К его облегчению, в гавани было всего одно торговое судно.

Через десять минут Филип вышел к нему и сказал, что ему удалось выторговать треть цены. Надо уплатить всего десять процентов, а остаток выплачивать каждый месяц. Несмотря на жару, они вместе с хозяйкой сели в коляску и направились в город к дому нотариуса.

Он уже готовился к сиесте и выразил огромное удивление, когда его попросили оформить сделку в такой спешке. Но Роджер настоял, предложив исключительно высокий гонорар за то, что тот составит контракт, связывающий стороны взаимными обязательствами. Роджер уплатил десять процентов золотом, вдова подписала бумаги. Она согласилась с тем, что Роджер уже вечером вступит во владение, а она позже вывезет кое-какие предметы мебели, которые ей были особенно дороги.

Оставив вдову с ее нотариусом, Филип и Роджер отправились в гостиницу. Пришла пора открыть обещанный секрет. Вскоре в Рио прибудет дон Хуан со свитой в пятнадцать тысяч человек. Без сомнения, цены поднимутся решительно на все товары. Все, что Филипу нужно, – сейчас же отправиться по лавкам и закупить все вино, которое он сможет найти. Доход будет огромным.

Пораженный, благодарный и глубоко взволнованный, Филип немедленно собрался и отправился закупать вино, запасы которого обернутся для него золотым дном. Роджер поднялся в свою комнату, удовлетворенный результатом своей экскурсии; насквозь мокрый от пота, он рухнул на свою постель.

Он снова вышел из гостиницы сравнительно прохладным вечером и направился к площади. Вокруг убогого фонтана собрались знатные люди города – оказывается, здесь был такой обычай. Многие из них сонно сидели в портшезах, обмахиваясь веерами и медленно потягивая фруктовые соки, разбавленные местным спиртом, которые им приносили черные рабы. Жара привела их в столь расслабленное состояние, что появление Роджера вызвало в них лишь слабый интерес. Когда приезжего стали расспрашивать о нем самом, он назвался англичанином, путешествующим для собственного удовольствия, рассказал, что корабль, на котором он прибыл из Европы, настолько потрепан бурей, что был вынужден бросить якорь в бухте Макоэ, чтобы срочно ремонтироваться. Роджер не переставая наблюдал за входом в гавань, полагая, что прибытия флотилии не придется долго ждать.

Наступила темнота, а корабли так и не показались. Лишь в половине седьмого на следующее утро Филип поднял Роджера сообщением о том, что флотилия приближается. В спешке одевшись, Роджер бросился на площадь и обнаружил, что там уже собралась половина города, а остальные постепенно стекались.

Рыбацкая лодка встретила флотилию вскоре после рассвета и немедленно вернулась в гавань с почти невероятной новостью, что принц-регент находится на пути из Португалии в Бразилию, чтобы обосноваться здесь насовсем. То, что его королевского величества не было ни на одном из кораблей, которые находились теперь всего в миле от берега, конечно, всех разочаровало, но тем не менее огромная толпа народа находилась в диком возбуждении.

Вице-король взошел на свою баржу, на которой обшивка из золотой фольги слегка потускнела, чтобы встретить высокопоставленных изгнанников, и привез на берег наиболее знатных из них, среди которых был ди Помбал. Роджеру пришлось десять минут продираться сквозь толпу навстречу маркизу. Увидев его, ди Помбал воскликнул весьма холодно:

– Неужели мистер Брук! Вы покинули нас в Макоэ без всякого объяснения, и мы спрашивали себя, что могло с вами случиться. По-видимому, вы решили нас опередить, поехав по суше.

Роджер криво улыбнулся:

– Именно это я и сделал, милорд. Я опасался, что вы найдете Рио далеко не самым приятным местом для жизни. Но я, по крайней мере, приготовил для вас приличное жилье.

Прошло еще два часа, прежде чем сошли на берег Лайзала, ее тетя и донья Кристина. С того дня, когда ее подопечная поднялась с Роджером на гору в окрестностях Исфахана, дуэнья всегда смотрела на него подозрительно и враждебно, но две другие женщины были рады его видеть.

Однако его больше позабавила их реакция, когда он повез семейство смотреть их новый дом. Они вежливо благодарили Роджера за его предусмотрительность и за то, что он нашел им жилье, но по их меркам дом показался им бедным, и они, очевидно, с трудом сдерживали досаду из-за отсутствия удобств.

Лишь вечером они смогли оценить услугу, которую он им оказал. Пока они отдыхали во время жары, он вернулся в гостиницу, чтобы забрать большой запас провизии, подготовленный для него Филипом, а маркиз отправился на берег, чтобы проследить за разгрузкой своего багажа. Помбал вернулся за час до Роджера и рассказал дамам об удивлении и разочаровании их компаньонов по путешествию, очутившихся в вонючем, нищем и полном заразы городе.

Вечер прошел за разбором вещей и устройством комнат. Это последнее занятие таило для дам множество неприятных сюрпризов: они обнаружили скудную и негодную кухонную утварь, твердые постели, рваные и ветхие простыни, а также огромных страшных пауков на потолке своих спален, в которых долгое время никто не жил. Но маркиз утешил их, сказав, что через несколько дней они получат все, что им требуется, – мебель, утварь, картины и все остальное, что они привезли из Лиссабона. За ужином под открытым небом они немного повеселели и наконец-то смогли осознать, что их путешествие окончено.

Спальня, которую Роджер выбрал для себя, находилась всего через дверь от той, которая предназначалась Лайзале, между ними была комната ее дуэньи. У Помбалов был утомительный день, поэтому они рано ушли спать. Роджер сдерживал свое нетерпение до полуночи, затем на цыпочках подошел к двери комнаты Лайзалы.

Она была освещена одной свечой, а Лайзала сидела на кровати и ожидала его. Страстным шепотом они обменялись приветствиями, затем в яростном исступлении занялись любовью. Это было необходимо им после ужасного воздержания, к которому они были приговорены все эти недели. Но оба были слишком слабы и усталы, чтобы снова предаться страсти. Они долго лежали обнявшись. Уже начинало светать, когда Роджер на цыпочках вернулся в свою комнату.

Через два дня после прибытия флотилии разнеслась новость, что дон Хуан с придворными 22 января бросили якорь в порту Бахиа, древней столице, в восьмистах милях к северу; другие корабли рассеянного бурей португальского флота прибыли в другие бразильские порты.

Несколько следующих дней часто шли проливные дожди, иногда по нескольку часов подряд, и болотистая почва за городом превратилась в топь, сделалась источником малярии. Тем временем несчастные изгнанники старались устроиться как можно лучше. Вице-король издал очень несправедливый указ, предоставляющий лучшие дома в городе португальской знати, и несчастные бразильские домовладельцы были вынуждены перебраться в трущобы. Другие богатые изгнанники, которые привезли с собой большие суммы денег, платили фантастические цены за дома из трех или четырех комнат. Многие продолжали жить на кораблях, если это было возможно, и только постепенно как-то устраивались.

Вновь прибывшие начали перенимать многие обычаи бразильцев, которые чаще всего диктовались ужасным климатом. Португальские богачи привезли с собой своих слуг, поваров и лакеев, все они были белыми. Здесь, в Бразилии, на такие работы нанимались иногда мулаты, но подавляющее большинство слуг были черными рабами. Те из изгнанников, которые могли себе это позволить, начали тоже покупать рабов.

Ди Помбал купил семерых: двоих, чтобы прислуживать в доме, четверых, чтобы работать на конюшне конюхами и кучерами большой неповоротливой кареты, которую купили дамам для выездов в город, и седьмого для охраны дома, чтобы не пускал нищих и бродяг.

Этого последнего звали Баоб, и он выделялся среди других рабов. Он был великолепным представителем своей расы – по его утверждению, он был сыном африканского вождя. Поскольку его привезли в Рио уже несколько лет тому назад, он прекрасно знал город и был необыкновенно умен. Согласно распространенному здесь обычаю, маркиз приказал сшить ему ливрею цветов герба Помбалов. Угрожающе размахивая своим жезлом, он демонстрировал свою форму дамам и выглядел весьма импозантно. Когда он был не очень занят, он свободно ходил по дому и всегда готов был оказать малейшую услугу, которая от него потребуется.

Когда португальские знатные семейства устроились в своих новых домах, они принялись наносить друг другу визиты и проводили часы, подкрепляясь освежающими напитками и обмениваясь горькими жалобами на жизнь. Роджер сопровождал семейство ди Помбал, когда они ездили с визитами, был даже на приеме у вице-короля. Так называемый «дворец» оказался под стать всему городу. Стесненный долгое время правительством в средствах, необходимых, чтобы поддерживать соответствующий высокому посту уровень жизни, вице-король испытывал лишения. Комнаты не ремонтировались несколько десятилетий, скудость обстановки бросалась в глаза: многие из диванов и кресел были в простых чехлах, чтобы не видно было, что гобеленовая обивка порвалась, а стены были покрыты пятнами плесени.

Тем временем Роджер почти все ночи проводил с Лайзалой. Во время путешествия они постоянно проводили время вместе, однако не могли позволить себе ничего, кроме поцелуя украдкой. Постепенно это сделало их раздражительными и придирчивыми. Но теперь, когда они питались хорошей пищей и совершенно отдохнули, восстановили силы, они наслаждались возобновлением своей страсти с такой же энергией и восторгом, как в тот первый вечер в Исфахане; пока у них не было оснований думать, что кто-нибудь из членов семьи или слуг подозревает об их связи.

31 января, на следующее утро после приема у вице-короля, Помбал остался наедине с Роджером после завтрака.

– Мистер Брук, вот уже несколько дней я собираюсь обсудить с вами одно соображение, которое пришло мне в голову, – серьезно сказал он. – Либо вы, либо я – то есть я и моя семья – должны уехать из этого дома.

Гром среди ясного неба.

Роджер мгновенно понял, что маркизу каким-то образом стало известно о его ночных визитах к Лайзале и что ему предстоят крайне неприятные четверть часа. Чтобы выиграть немного времени, он нахмурился и сказал:

– Милорд, я не понимаю…

– Это насчет ваших отношений с Лайзалой, – быстро проинформировал его ди Помбал.

Поскольку наихудшие опасения Роджера подтвердились, он решил, что не время сейчас выражать сожаления, склоняться перед обвинением оскорбленного отца, уместнее будет развязать войну во вражеском лагере. Со всем достоинством, на которое он был способен, Роджер твердо сказал:

– Ваше сиятельство уже давно было осведомлено о моей страстной любви к вашей дочери. Я сказал вам об этом на следующий день после отплытия «Нуниша» из Лиссабона, сказал также, что хочу жениться на ней. То положение, в котором мы теперь оказались, целиком ваша заслуга – виноват ваш отказ разрешить нам объявить о нашей помолвке. Вам нужно только дать свое согласие, и я буду счастлив назвать Лайзалу своей женой.

С мягкостью, которую при данных обстоятельствах Роджер счел поистине удивительной, маркиз отвечал:

– Мистер Брук, я согласен признать, что настоящая ситуация есть дело моих рук, так как, не дав согласия на помолвку, я не мешал вам сделать Лайзалу предметом ваших ухаживаний. Поскольку я знал, что вам обоим предстоит в течение многих недель находиться в тесных помещениях битком набитого корабля, я не видел возможности другого решения. Но теперь, когда мы обосновались здесь, в Бразилии, я не могу допустить, чтобы такая ситуация продолжалась. Тот факт, что вы с Лайзалой живете под одной крышей, ваше постоянное ухаживание за ней, ваше присутствие рядом везде, куда бы мы ни поехали, препятствуют моему стремлению устроить для дочери… пожалуйста, простите мне мои слова, но я должен прямо сказать… более подходящее замужество.

Удивление Роджера, вызванное сдержанностью ди Помбала, быстро сменилось облегчением. Последние слова его ясно показали: он не знал, что его дочь была любовницей Роджера. Он просто стремился найти ей супруга по своему расчету, а то, что красавец мистер Брук продолжал оставаться ее постоянным спутником, являлось серьезным препятствием для устройства более подходящего брака.

Облегчение, которое испытал Роджер, было лишь кратковременным. Он избежал едких упреков возмущенного родителя, но перед ним опять встала угроза быть разлученным со своей очаровательной Лайзалой. Нахмурившись, он спросил:

– Милорд, почему вы считаете меня неподходящим супругом для вашей дочери? У меня довольно значительное состояние, и я могу перевести свой капитал из Англии сюда законным путем, тогда как португальская знать здесь, в Бразилии, в настоящее время отрезана от источников своих доходов и останется в таком положении, пока император Наполеон будет оставаться хозяином континента. Что касается происхождения, то, как мне известно, немногие из ваших друзей выше меня по рождению. Я сын английского адмирала, и с материнской стороны в моих жилах течет благородная кровь. Моя мать была дочерью шотландского графа.

Взгляд ди Помбала мгновенно стал жестким, его голос резким.

– Да, вы так говорите, но где гарантии, что вы говорите правду?

– Милорд! – энергично запротестовал Роджер.

Маркиз раздраженно прервал его:

– Вы ведь не можете отрицать, что, когда мы впервые встретились, вы именовали себя полковником шевалье де Брюком?

Этот удар совершенно поразил Роджера своей неожиданностью, и он не мог полностью скрыть испуга, когда маркиз с перекошенным от гнева лицом ядовито продолжал:

– Смотрелись ли вы в зеркало недавно? Если да, то вы должны были заметить, что с того времени, как вы покинули Лиссабон, ваши волосы вновь приобрели свой естественный цвет. Тогда, благодаря прекрасному знанию английского языка, вам удалось ловко обмануть меня, выдав себя за своего кузена. Но вы не смогли изменить свою походку. Когда мы впервые встретились в Персеполе, вы определенно прихрамывали. Очевидно, вы приложили большие усилия, чтобы освободиться от этого недостатка, потому что, когда спустя три месяца мы встретились снова, хромота ваша была уже незаметна. Но в море на борту «Нуниша» вы были слишком больны, чтобы тщательно следить за своей походкой, и уже через неделю, проведенную с вами, я узнал правду. Если бы я все знал при нашей первой встрече, когда вы были на службе у корсиканского бандита, вы были бы повешены на рее. Я воздержался от действий потому лишь, что верил, что вы прибегли к этому обману, вдохновленный глубокой любовью к Лайзале. Может быть, сейчас вы говорите правду и обманывали вы в действительности Бонапарта. Как бы то ни было, я могу считать вас только беспринципным искателем приключений, и ничто не заставит меня отдать руку моей дочери такому человеку.

Под таким потоком ядовитых обвинений Роджер побледнел, а затем тихо сказал:

– Я благодарен вам, милорд, и ценю вашу воздержанность во время путешествия. Я клянусь своей честью, что на самом деле я англичанин, но я не отрицаю, что в прошлом, в течение многих лет, я служил императору. То, что я вынужден был делать это, не отягчает моей совести, и я с радостью вам все объясню.

– Мне не нужно никаких объяснений, – холодно прервал его ди Помбал. – В лучшем случае может оказаться, что вы шпион, а это настолько презренное ремесло, что всякий, кто им занимается, оказывается выброшенным из респектабельного общества. Когда вы сошли с «Нуниша» в Макоэ, я надеялся, что никогда вас больше не увижу. Потом мы поселились здесь, в Рио, и я узнал, какие усилия вы приложили, чтобы найти для нас это комфортабельное жилье, и я не мог заставить себя отвернуться от вас. Но теперь я не могу долее откладывать принятие мер по спасению будущего Лайзалы, а наше с вами постоянное общение мешает осуществлению моих планов. Теперь вам остается только сказать, готовы ли вы освободить дом, или я должен найти другое жилье для себя и своей семьи.

С сожалением Роджер признался сам себе, что потерпел полное поражение. Угасла всякая надежда жениться на Лайзале или остаться здесь ее тайным любовником. Он встал, поклонился и сказал:

– Милорд, мне легче найти жилье для себя одного, чем вам для четверых членов семьи и для ваших слуг, и я очень хочу, чтобы леди продолжали жить в относительно комфортных условиях, как здесь. Однако я должен объяснить, что уплатил только задаток за это имение, и вы, без сомнения, согласитесь освободить меня от дальнейших выплат.

– Безусловно, – немедленно ответил маркиз. – Я привез из Португалии крупные средства. Дайте мне посмотреть подробные отчеты. Я возьму на себя ответственность и за покупку, и за возмещение тех расходов, которые вы сделали. Более того, я хочу, чтобы вы поняли, что не испытываю мстительных чувств по отношению к вам. Я никому не открою, что вы вели двойную жизнь, и когда мы встретимся в будущем, что вполне возможно, если вы останетесь в Рио, то встретимся как знакомые, которые просто решили, что им не стоит жить под одной крышей.

Роджер снова поклонился.

– Я благодарен вам за это, милорд.

Поскольку он был сильно обеспокоен тем, как достать денег для очередного взноса за дом, для него было большим облегчением освободиться от этой обязанности. Но он едва успел осознать это, когда ди Помбал нанес следующий удар:

– Вы, конечно, согласитесь, что формальное прощание будет очень тяжело для Лайзалы, поэтому лучше будет, если вы уедете отсюда сегодня днем, не дав никаких объяснений. Позже я скажу ей, что после разговора со мной о ее будущем вы решили, что вам лучше уехать и не компрометировать ее более своими знаками внимания.

Для Роджера это означало, что он будет лишен последней ночи со своей любимой, лишен возможности рассказать ей о том, что произошло на самом деле, и что ее отец, узнав в нем полковника де Брюка, убил всякую надежду на их женитьбу. Но поскольку он не мог обсуждать это с маркизом, он не видел другого выхода, как согласиться.

Он поднялся наверх в бешенстве, упаковал свои вещи в два небольших кофра, затем сел написать записку Лайзале. В этой записке он сообщил ей причину своего отъезда, пообещал, что сделает все, что в его силах, чтобы найти способ видеться тайно, и поклялся в вечной преданности. Теперь нужно было незаметно доставить ей эту записку. Когда он относил свои чемоданы в конюшню, он наткнулся на великана-негра по имени Баоб, и ему пришло в голову, что этот новый работник заслуживает гораздо большего доверия, чем те слуги, которых маркиз привез с собой из Португалии. Поэтому он отдал Баобу письмо вместе с чаевыми и поручил ему незаметно передать это послание Лайзале. Черный слуга в разноцветной одежде с веселой улыбкой принял это поручение.

Часом позже Роджер откупорил бутылку вина вместе с Филипом. Гостиница была набита битком, но француз, желая в какой-то мере отблагодарить Роджера за свое теперешнее процветание, немедленно выдворил постояльца, занимавшего прежнюю комнату Роджера, чтобы Роджер мог поселиться в нее на любой срок, и обещал предоставить ему раба в качестве личного слуги.

На следующее утро Баоб явился с запиской от Лайзалы. Записка была короткой, но очень трогательной:

«Я совершенно обезумела от горя. Я готова убить отца за то, что он выгнал тебя. Ты должен найти способ приходить ко мне по ночам. Ты должен. Ты должен».

В десять часов этой ночью Роджер находился около ее дома, обдумывая возможные способы проникнуть в спальню Лайзалы. Он уже знал, что, как и в любом другом доме в Рио, тяжелые двери были надежно заперты на засов, а окна нижнего цокольного этажа закрыты ставнями, чтобы оградить жильцов от бесчисленных воров и полумертвых от истощения, отчаявшихся нищих, которыми кишел город. Если бы комната Лайзалы была во фронтальной части дома, он мог бы забраться к ней через веранду. Но ее комната и комната доньи Кристины находились на задней стороне, там не было даже вьющихся растений, за которые он мог бы зацепиться, чтобы вскарабкаться на стену. Ее окно было на высоте по меньшей мере пятнадцати футов над землей, и потому было ясно, что добраться до него можно только с помощью лестницы.

Уныло бродил Роджер вокруг дома, потом вокруг пристроек. На чердаке над большим амбаром, на тонком слое редко сменяемой соломы, спали рабы, и никаких предосторожностей не было принято, чтобы туда не могли проникнуть десперадо, то есть нищие бродяги, доведенные до отчаяния. Дверь амбара была немного приоткрыта, так что Роджер вошел внутрь. Света от звезд ему как раз хватило, чтобы разглядеть длинную лестницу у стены, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как она тяжела. Поднять ее один, без помощи, Роджер не сможет.

Пересекая двор снова, он увидел, что окно Лайзалы слабо освещено. Очевидно, она ждала его, но не думала, что он придет так рано. По-видимому, она прислушивалась очень чутко и уловила звук его осторожных шагов, так как занавеска была мгновенно отдернута в сторону, и девушка высунула голову из окна.

– Роджер, Роджер, моя любовь, приди ко мне, – прошептала она.

– Я не могу, – ответил он ей тоже шепотом. – Как я заберусь без лестницы? А лестница в амбаре слишком тяжела, я не могу ее поднять. Ты должна спуститься и открыть мне дверь.

Она покачала головой:

– Нет. Ты так же, как и я, знаешь, каковы эти засовы, решетки, цепи на дверях. Если я буду открывать, то будет столько шума, что меня безусловно услышат.

В эту минуту раздался скрип плохо пригнанного дерева, и донья Кристина открыла свое окно. Роджер только успел нырнуть за фургон, стоявший во дворе, как послышался высокий голос старой дамы:

– Что это? Кто здесь?

Лайзала убрала голову из окна и быстро задула свою свечу. Роджер затаил дыхание, скрючившись за фургоном. Минуты шли. Тишина становилась тягостной. Наконец дуэнья решила, что ей послышалось и во дворе никого нет, хрипло кашлянула и закрыла окно. Прежде чем шевельнуться, Роджер медленно досчитал до тысячи, потом на цыпочках вышел из своего убежища.

На следующий день Баоб принес еще одну записку от Лайзалы. В ней она умоляла Роджера придумать какой-нибудь способ приходить к ней, осыпала проклятиями своего отца.

В ответ Роджер написал, что попасть к ней он сможет лишь в том случае, если она достанет веревочную лестницу или веревку с узлами и спустит ее из окна, чтобы он мог забраться наверх. На следующий день она написала, что он должен ясно понимать, что ей не под силу достать веревку. А если это получится, то как спрятать ее? Он должен изобрести какой-нибудь другой способ попасть к ней.

Он часами размышлял, пытаясь решить эту задачу, но не мог придумать никакого другого способа. В своей записке он так ей и написал, закончив уверениями, что он разделяет ее отчаяние и что его преданность неистощима.

На этом их переписка на время закончилась, и он тщетно пытался примириться со своим несчастным положением. Иногда они встречались в домах их общих друзей, но у них не было возможности обменяться хоть несколькими словами так, чтобы не слышали окружающие. В этих случаях ее огромные рыжевато-карие глаза настойчиво упрекали его, но он мог ответить на ее взгляды лишь почти незаметным пожатием плеч и робкими, беспомощными жестами.

В феврале наступил Великий пост, и вспышка религиозного фанатизма охватила все население Рио. Ежедневно проходили процессии, в которых сотни людей шли за священными реликвиями святых, иные ползали на коленях по земле, публично бичевали себя, жертвовали свои последние деньги, которыми ненасытное духовенство набивало свои сундуки.

С рассвета до сумерек большой храм Канделябр и все прочие церкви были набиты верующими, бившими себя в грудь и молящими об отпущении их грехов. Из любопытства Роджер посетил несколько церквей, но ему там становилось дурно – он не выносил зловония, которое там царило. Дело в том, что в Рио не было кладбищ. Всякое важное лицо хоронили под полом или в углублениях в стенах церкви. Вследствие высокого уровня смертности во всех церквах часто совершались погребения, и иногда камни после погребения укладывались не очень надежно, так что ужасное зловоние от гниющих трупов проникало в обитель, где совершалось богослужение. Рабов и нищих, умерших в канавах, не хоронили вовсе. Их трупы просто небрежно обвязывали соломой, бросали в тележки и сваливали в поле за чертой города. Громадные стаи стервятников набрасывались на них и за несколько часов подчистую уничтожали все до костей.

Однажды Роджер поехал посмотреть невольничий рынок в Валлонге. Этот рынок находился в длинной, узкой долине между двумя лесистыми холмами, один из которых оканчивался высоким утесом, отвесно спускающимся к сверкающему морю. На нем стояла маленькая, просто оформленная капелла Божией Матери и находился большой товарный склад, на который сгоняли живой человеческий груз из Африки после уплаты налога королевской власти.

Страдания несчастных во время длинного морского путешествия были так ужасны, что чудом надо было считать, если кто-нибудь из них выживал. По три сотни и более невольников помещались в трюмах небольших кораблей, и они лежали там неделями, связанные, обездвиженные. Чтобы уменьшить опасность мятежа, их намеренно доводили до полумертвого состояния. Но даже и в этих условиях по временам их охватывало желание протестовать: группы этих людей, шатаясь, вставали на ноги, затем, плача, ругаясь и проклиная, били своими наручниками по железным решеткам, в которых они были заперты. Это неистовство продолжалось, пока трюм не превращался в пронзительно визжащую массу мужчин и женщин. Но их надежды на освобождение неизменно рушились. Дюжина матросов из команды спускалась к ним и давала залп за залпом картечью в обезумевшую толпу негров, убивая одних, раня других.

Раненые, конечно, скоро умирали от необработанных ран, и это приводило остальных к послушанию. Когда оставшихся в живых сгоняли на берег, их тела напоминали живых скелетов, едва способных ходить, их ребра торчали под натянутой кожей. В течение многих недель их держали на грязных товарных складах, все еще закованных в кандалы, до тех пор, пока они не прибавляли в весе настолько, чтобы их можно было продать. Их желудки, больные от многонедельной голодовки, были неспособны удержать то количество кукурузной каши, которое им насильно скармливали, и выбрасывали свое содержимое. Лежа в своей рвоте и экскрементах, рабы постепенно все же набирали вес до той нормы, когда они могли считаться годными для продажи на аукционе. Роджер думал, что их последние дни вряд ли будут менее страшными. В южных штатах Америки существовал обычай: когда рабы, занятые на уборке хлопка, становились слишком старыми, чтобы работать в поле, им разрешали просто сидеть на солнышке и давали достаточно пищи, чтобы поддержать их существование. Но здесь, в Бразилии, все было не так. Когда рабы, по болезни или по возрасту, становились обузой для своего хозяина, их просто выгоняли, чтобы они сами заботились о себе. В течение года или двух они еще влачили свое жалкое существование, прося подаяние на улицах, а затем, неспособные по старости или по болезни вести такую жизнь, умирали, как бродячие собаки, и ханжи, прихожане так называемых христианских церквей, не удостаивали даже взглядом мертвые разлагающиеся тела этих отбросов рода человеческого. Если бы Роджер был менее рационален, то, впечатленный картиной такой жестокой бесчеловечности, он пошел бы в капеллу Святой Девы и разбил бы ее икону за то, что она допускает такие зверства. Однако, утратив уже давно веру в Бога и научившись управлять своими эмоциональными порывами, Роджер поехал обратно в Рио, страдая от бешенства и отвращения.

В конце месяца пришли новости, вызвавшие в коммерческих кругах Рио безумный восторг. В течение трех веков Бразилия, как колония Португалии, имела право продавать свои товары только метрополии, а Португалия могла потребить лишь ограниченное количество ценных товаров, поставляемых Бразилией. Под либеральным влиянием Хосе ла Сильва Лисбоа, виконта де Каиру, принц-регент издал указ, открывающий бразильские порты кораблям всех стран. Еще одним поводом для радости было то, что дон Хуан покинул Бахиа и был на пути в Рио, который собирался сделать своей постоянной резиденцией.

Тяготы Великого поста закончились, и все предвкушали карнавал, обычно следующий за постом и продолжающийся много дней. Город превратился в бедлам. Знать вернулась в свои дома. Узкие улицы заполнились танцующим, смеющимся народом. Шелковые и сатиновые наряды, которые обычно рабам запрещалось носить, раздаривались им. Выбранных народом королей и королев фиесты несли высоко на качающихся паланкинах, медленно прокладывая им дорогу через толпу. Их сопровождали барабанщики, трубачи и трещоточники. Кругом царил веселый беспорядок. Драгуны вице-короля были бессильны остановить даже самые смелые выходки. Шатаясь от выпитого вина, негры не повиновались своим хозяевам, вламывались в лавки, весело спаривались со своими подругами в канавах. Сатурналия продолжалась несколько дней, затем она немного утихла, чтобы возобновиться 7 марта, в день прибытия дона Хуана и его двора в сопровождении многих тысяч других изгнанников. Принц был принят с безграничным энтузиазмом. Все окна в городе светились всю ночь. На следующее утро сотни мертвецки пьяных лежали и храпели там, где упали, даже в аллеях, прилегающих ко дворцу вице-короля. Громадная орда больных, увечных и нищих набрасывалась на лежащих, как стая хищных птиц, чтобы поживиться несколькими монетками или безделушками, которые у них еще остались.

С самого начала Роджер решил, что цивилизованному человеку невозможно иметь постоянный дом в Рио. За неделю, что он прожил под одной крышей с Лайзалой, он многое обдумал – правда, тогда он еще полагал, что ее отец согласится на их свадьбу. Теперь надежда на это была разбита, и даже его изобретательность не помогла ему найти способ видеться с девушкой и оставаться ее любовником.

* * *

Многие недели прошли с тех пор, как они последний раз занимались любовью. Было очень маловероятно, что когда-нибудь у них будет возможность осуществить это еще раз. Отвратительный город, с бесконечным звоном церковных колоколов, каждый час призывающих одурманенное религией население в церкви на службы, отвратительные оргии, которые происходили последние две недели, в конце концов заставили Роджера принять решение отправиться обратно в Европу, как только представится возможность, а значит – забыть Лайзалу. Возможность появилась 20 марта, с приходом британского фрегата «Фантом». Роджер дал капитану время сойти на берег и представиться португальским властям. Затем на следующее утро он сам приплыл на фрегат. Командиром фрегата был капитан Джексон, и, к радости Роджера, оказалось, что в восьмидесятых годах Джексон служил в Карибском море гардемарином под началом отца Роджера. За бутылкой белого сухого вина с Канарских островов они беседовали об адмирале и о прочих делах.

Капитан Джексон привез почту от мистера Каннинга здешнему министру иностранных дел и должен был вернуться в Англию, получив ответ. Он охотно согласился взять с собой Роджера. «Фантом» покинул Портсмут 10 февраля, и с тех пор больших изменений в ситуации на континенте не произошло. Жюно быстро покорил Португалию, и Наполеон продолжал совершенствовать свою «континентальную систему». Им было создано в 1802 году в Северной Италии королевство Этрурия, кукольное государство для дочери Карла VI Испанского. Этой зимой он деспотически захватил это государство и передал его Италии, которой в то время управлял его пасынок Эжен Богарне. Затем в январе, когда папа стал настаивать на поддержании нейтралитета и отказался закрыть свои порты для британских судов, император послал войска, чтобы захватить Рим.

Зная медлительность португальцев, не следовало ожидать, что ответ на послание мистера Каннинга придет хотя бы через неделю, поэтому капитан Джексон сказал, что, когда ответ будет получен, он сейчас же даст Роджеру знать и таким образом предупредит его за несколько часов до того, как «Фантом» будет готов к отплытию.

К концу недели Роджер начал размышлять о том, как поступить с Лайзалой, как объясниться с ней. Если бы была возможность организовать тайное свидание, он, безусловно, сделал бы это, но явиться к ним в дом и говорить при Помбале он не мог – неожиданное объявление о его предстоящем отъезде может привести к весьма нежелательной сцене в присутствии ее семьи. И в конце концов он решил написать письмо и поручить Баобу передать его Лайзале.

На следующее утро, размышляя об этом наверху в своей комнате, он приводил себе следующие соображения, мотивируя свой отъезд из Рио: отсутствие перспективы для них стать опять, хотя бы на время, близкими и – что было вполне справедливо – невозможность для него, проведшего всю свою жизнь в центре больших событий, обречь себя оставаться в изгнании в таком мелком, незначительном окружении. Он собирался уже погоревать о том, как много значила для него ее любовь и как он будет всегда помнить о ней, когда пришел Мобо, раб, которого Филип назначил Роджеру в качестве личного слуги, и сказал, что Баоб находится внизу и хочет его видеть. Отложив письмо в сторону, Роджер велел Мобо спуститься и привести Баоба наверх. Войдя в комнату, огромный, нарядно одетый негр низко поклонился и, как и ожидал Роджер, передал ему письмо от Лайзалы.

Сломав печать, Роджер открыл и прочел письмо. К его ужасу, она писала о том, что беременна, и умоляла о помощи. Она сделала все, что могла придумать, чтобы прервать беременность, но ей это не удалось. Скоро донья Кристина и тетя Анна увидят, в каком она положении, и скажут ее отцу. Судьба девушек из хороших семей в таких обстоятельствах была предопределена обычаем. Ее ребенка у нее возьмут, и она будет принуждена постричься в монахини. Смириться с перспективой провести остаток жизни в монастыре было выше ее сил. Уж лучше она убьет себя, покончит жизнь самоубийством. Он был ее единственной надеждой. Он должен как-нибудь забрать ее из этого дома и увезти в какое-нибудь далекое место, где она могла бы родить своего ребенка, и потом они могли бы жить счастливо вместе.

Голова Роджера пошла кругом. На минуту он представил себе, какое существование ожидало Лайзалу в монастыре: посты, покаяние, постоянное ощущение дискомфорта от грубой одежды, кровати с твердой доской вместо пуховика, изнуряющие службы, необходимость становиться на колени на холодные камни в капелле по нескольку раз в день. Он не мог, конечно, покинуть ее, когда девушку ждала такая участь. И она носила его дитя. Наученный жизненным опытом, он всегда очень тщательно принимал все возможные меры предосторожности, но, очевидно, что-то упустил в одну из тех первых ночей в Рио, когда усталость после их тяжелого путешествия привела к потере бдительности.

Как увести Лайзалу из ее семьи – вот задача, которая, казалось, не имела решения. Он мог только благодарить Бога, что в гавани стоит британский корабль. Если бы ему удалось доставить Лайзалу на борт корабля, то он мог быть уверен, что капитан Джексон взял бы ее вместе с ним в Англию. Но как это сделать?

Если бы леди из семьи ди Помбал совершали частые прогулки в город, он мог бы нанять банду десперадо, чтобы они похитили Лайзалу, но, насколько ему было известно, дамы не покидали своего дома с самого начала этой ужасной фиесты. Их вывозили из дома только раз – на прием к министру иностранных дел, и когда снова это случится – неизвестно. А тем временем «Фантом» мог сняться с якоря. Чтобы быть уверенным, что Лайзала отплывет вместе с ним, он должен был предупредить ее в течение сорока восьми часов.

Оставалось только одно средство. Он должен похитить Лайзалу из ее дома. Он уже давно напрасно ломал голову над тем, как проникнуть в ее комнату. Это можно было сделать, только притащив тяжелую лестницу. А для этого нужна была помощь. Его первой мыслью было взять с собой Мобо, но вскоре он выбросил это из головы. Негр был способен только чистить его платье и выполнять небольшие поручения. Как товарищ в опасном предприятии он оказался бы скорее обузой, чем помощником. Наказания для рабов, нарушающих закон, были настолько ужасны, что они не стали бы делать этого без крайней необходимости. Если до его тупого, темного мозга дойдет, что его используют в каком-нибудь нелегальном предприятии, он первым делом попробует удрать. Хорошо еще, если наткнется на один из бесчисленных лагерей беглых рабов, пытающихся выжить в глубинах джунглей.

Оглянувшись, Роджер остановил свой взгляд на Баобе, который молча стоял у порога, ожидая, нужно ли ему будет отнести Лайзале ответ на ее письмо. Баоб был человек совершенно другого типа, чем Мобо. Он был смышлен, уверен в себе и хорошо знал планировку дома ди Помбала.

Кроме того, он уже брал деньги за доставку секретной корреспонденции от Роджера к Лайзале.

После недолгого раздумья Роджер спросил его:

– Хотел бы ты заработать достаточно денег, чтобы купить свою свободу?

Зубы черного великана цвета слоновой кости сверкнули, и он отвечал на неправильном португальском:

– Да, лорд. Для таких дел я ваш человек.

Роджер кивнул.

– Тогда скажи сеньорите Лайзале, чтобы она ничего больше не страшилась. Я буду действовать так, как она просит. Попозже сегодня, примерно между семью и девятью часами, вернись в город и встречай меня на берегу, возле сквера.

Глубоко поклонившись, негр сказал:

– Будет сделано, лорд, – повернулся и стал спускаться по лестнице.

Продумывая все возможности, Роджер не мог решить, благоприятно ли для него это неожиданное развитие событий или нет. Мысль о том, что он снова будет обладать Лайзалой после стольких недель одиночества, когда он был лишен этой возможности, была так соблазнительна, что сердце его билось чаще, когда он думал об этом. Но он был почти вдвое старше ее, а она была очень сексуальна. На самом деле ее сексуальность была почти нимфоманией, почти болезнью – он знал это. С тревогой спрашивал он себя, сможет ли в течение долгого времени удовлетворять ее страстные желания. Кроме того, хотя в качестве товарища она была очаровательна, он знал, что девушка была крайне эгоистична, что иногда она демонстрировала чрезвычайную злобность и что в ней было что-то порочное.

Но она носила его дитя, в нем была ее единственная надежда на счастье в будущем, судьба ясно распорядилась, что на счастье или на беду, но между ними существует связь, которую он не может игнорировать.

За время сиесты он продумал в деталях похищение Лайзалы. Затем он сам отплыл на «Фантом». Капитану Джексону он изложил версию о событиях, весьма близкую к правде. Он сказал, что влюблен в португальскую леди, которая отвечает ему взаимностью, но что ее отец не дает согласия на их свадьбу, поэтому он решил похитить ее. Затем Роджер спросил капитана, согласен ли он принять эту леди на борт своего судна и доставить ее вместе с ним в Англию.

После непродолжительного колебания Джексон ответил:

– Я был бы рад помочь вам в этом деле, мистер Брук, в наше неспокойное время нередко случается, что леди ищут убежища и защиты у британских военных. Но я не хочу оказаться вовлеченным в неприятности с португальцами. Если вы можете доставить ее на корабль так, чтобы португальцы об этом не знали, – отлично, я согласен. Но если они проследят за ней, и ее отец потребует ее возвращения, – у меня не будет другой альтернативы, как только вернуть ее отцу.

Это было все, на что Роджер мог надеяться. Поблагодарив капитана, он завел речь о деньгах. Хотя ди Помбал возместил ему его первоначальный взнос за дом, но за эти девять недель в Бразилии Роджер много потратил из тех денег, что привез с собой. Он также пережил неприятный момент, когда захотел распорядиться небольшой частью своего запаса мелких бриллиантов. Он вдруг обнаружил, что Бразилия – одна из немногих стран мира, добывающих огромное количество бриллиантов. Сумма, которую ему предложили за камни, была настолько ничтожна, что он отказался от нее. Теперь он достал мешочек с драгоценными камнями, выложил их все на столик и сказал Джексону:

– Я хочу вас попросить об одном одолжении. Чтобы начать дело, которое я собираюсь осуществить, мне нужно золото для подкупа человека, от которого я жду помощи. В Англии эта сумма составила бы по меньшей мере три сотни гиней. Можете вы оказать мне любезность и принять камни в качестве залога на ссуду в сотню гиней?

Капитан потрогал алмазы рукой и ответил:

– Я не сомневаюсь в ваших словах, мистер Брук, хотя я ничего не смыслю в стоимости драгоценных камней. Но я сделаю, как вы просите, если вы согласитесь скрепить документы своей подписью.

– Несомненно, – согласился Роджер, после чего Джексон протянул ему перо, чернила, бумагу и песочницу, затем открыл кованный железом сундук.

Через десять минут, сказав капитану, что он собирается доставить сеньориту на борт примерно к часу ночи на следующий день, Роджер отправился на берег с золотом в кармане.

На усыпанном камнями пляже он нашел ожидающего его Баоба. Он решил, что лучше рассказать Баобу всю правду о своих намерениях. Поэтому он изложил Баобу свои соображения и объяснил, что ему нужен помощник не только для того, чтобы проникнуть в комнату Лайзалы, но и чтобы ее похитить. Они разработали подробный план. Следующей ночью, в полночь, Роджер приедет на лошади и приведет лошадь для Лайзалы. Привязав лошадей за большим амбаром, он должен будет подойти ко входу в этот амбар. Вместе они должны будут донести тяжелую лестницу до окна Лайзалы. Пока Баоб будет стоять на страже на случай, если кто-нибудь из рабов на чердаке проснется и, возможно, придет взглянуть, что происходит, он должен подняться и спустить Лайзалу вниз. Баоб должен заранее рассказать Лайзале о плане похищения, чтобы она была полностью одета, имела при себе один чемодан со сменой платья, чистого белья и с самыми ценными вещами.

Африканец не удивился сообщению Роджера о том, что он задумал, не испугался и выказал свою сообразительность, задав несколько практических вопросов. Потом Роджер достал из кармана пригоршню гиней и сказал:

– Вот, я дам тебе пятьдесят гиней, если ты поможешь мне все сделать; двадцать пять получишь перед самым нашим отъездом, если я смогу благополучно убежать вместе с сеньоритой.

Для раба предложенная сумма была целым состоянием. Баоб таращился на золото, и белки его глаз резко выделялись на фоне его черного лица. Роджер взял пять гиней из пригоршни и предложил их негру как залог серьезности своих намерений. Баоб жадно схватил деньги, поклонился до земли и дал клятву в точности исполнить инструкции Роджера.

На следующий день Роджер с утра не мог ничего делать. Казалось, что время тянется бесконечно. Наконец опустились сумерки. Он поужинал, как обычно, в гостинице. Протянулись еще два часа, и прочие постояльцы гостиницы отправились спать. В доме стало тихо. Оставив в конверте достаточно денег для оплаты своего счета, Роджер крадучись спустился по черной лестнице и вышел во двор.

После ужина он приказал Мобо оседлать свою лошадь и еще одну, которую он взял днем напрокат у Филипа. Негр должен был вывести их и спокойно прогуливать в дальнем конце большой пустой площади. Обычно рабы никогда не задают вопросов, они привыкли проявлять бесконечное терпение. Таким образом, Роджер был уверен, что, даже если Мобо придется прогуливать лошадей в течение четырех или пяти часов, он будет продолжать делать это, пока его хозяин не появится. В действительности Мобо находился в указанном месте несколько больше двух часов, когда пришел Роджер, забрал лошадей и велел ему оставаться около фонтана и ждать его. Крадучись, Роджер направился к дому. Узкий серп луны давал больше света, чем ему хотелось, но деревья отбрасывали густые пятна тени, которыми Роджер старался воспользоваться при своем продвижении. На окраине города не было никаких прохожих, и тишину нарушало только кваканье древесных лягушек. Он беспрепятственно добрался до задней стены большого сарая, привязал поводья своих лошадей к дереву и, обойдя сарай, встретил ожидавшего его Баоба.

Вдвоем они, стараясь избегать малейшего шума, вытащили из сарая огромную лестницу, пронесли ее через двор и приставили к стене дома под окном Лайзалы. Роджер достал из кармана маленький мешочек с гинеями, которые он обещал великану-негру в качестве первой части оговоренной платы. Баоб пробормотал слова благодарности, поцеловал Роджеру руку и взял деньги.

Затем Роджер поднялся на лестницу. Окно Лайзалы, как и все остальные окна в доме, не было освещено, однако оно было открыто. Как только он оказался на верхней перекладине лестницы, занавески раздвинулись, девушка обхватила его шею руками. После долгого поцелуя он прошептал:

– Передай мне свой чемодан, я спущу его вниз, после этого я вернусь за тобой.

Говоря это, он почувствовал, как лестница закачалась под его ногами. В следующий момент она с шумом свалилась на землю. Роджер лихорадочно уцепился за подоконник. Повиснув на нем, он услышал, как Баоб закричал на весь двор:

– Воры! Воры! В комнату сеньориты забрался вор!