Оцепенев от ужаса, Роджер выслушал эту перепалку. Он испугался, что Лайзала внезапно сошла с ума. Зная, к какой дисциплине обычно приучены молодые девушки из хороших семей, он боялся, что дуэнья захочет проявить свою власть, и Лайзалу накажут, не разрешив ей больше с ним выходить.

Но вышло по-другому, дуэнья просто сжалась под ударами язвительных слов своей прекрасной подопечной. Откинувшись на сиденье в коляске, донья Кристина закрыла лицо руками и плаксиво прокричала:

– Иди куда хочешь, ужасное дитя. Но избавь меня от гнева сеньоры Араньи и не вздумай сказать, что я тебе разрешила.

Презрительно передернув плечами, Лайзала отвернулась и взяла Роджера за руку. Месроп было дернулся, чтобы последовать за ними, но Роджер тихо сказал ему:

– Донью Кристину нельзя оставлять здесь одну, позаботьтесь о ней.

С ними было несколько слуг, и они вполне могли бы защитить дуэнью от каких-либо посягательств, но хитрый армянин уже давно понял ситуацию. Глазом не моргнув, он поклонился в знак согласия.

Ступив на извилистую тропинку, ведущую вверх. Роджер сказал:

– Наконец мы одни и можем свободно поговорить. Этим мы обязаны тому, что у вас хватило смелости дать отпор донье Кристине. Вы до смерти испугали бедную женщину.

– Бедная старуха, в самом деле! – с недовольным видом ответила Лайзала. – Она ленивая, сбитая с толку старая ворчунья и в свое теперешнее положение попала по собственной глупости. За последние месяцы мне редко выпадали возможности развлечься, и я не собираюсь терпеть ее вмешательство.

Тропинка была слишком крута, чтобы можно было спокойно разговаривать, поэтому они некоторое время поднимались молча, но, когда зашли за гору, перед ними предстали несколько пещер, вырубленные в горе. Некоторые из них были заняты отшельниками, которые по-турецки сидели в своих пещерах, одетые лишь в звериные шкуры, и смотрели в пространство отсутствующим взглядом. Другие пещеры были пустыми, и, оглядевшись, Роджер увлек в одну из них Лайзалу. В следующий момент, задохнувшись, они жадно прильнули друг к другу, и губы их слились в долгом, страстном поцелуе.

Несколько минут они исступленно ласкали друг друга, затем он прошептал:

– Моя божественная Лайзала, это настоящее блаженство, но и всего лишь вступление, которое может оказаться слишком коротким. Другой шанс выразить друг другу нашу любовь может представиться не скоро. Нельзя ли найти другой способ встречаться наедине?

– У вас есть деньги? – быстро спросила она.

Он кивнул:

– Да, достаточно, чтобы найти выход. Мой статус личного представителя императора позволяет мне тратить из фондов экспедиции, сколько я захочу, и никто не имеет права задавать мне вопросы, на что я взял деньги.

Ее огромные, широко расставленные глаза, смеясь, смотрели на него.

– Тогда вы сможете поступить, как мой русский князь в прошлом году. Позади посольства есть дом, отделенный от него лишь узким проходом. Можно снять в нем верхний этаж. Крыши обоих домов находятся почти на одном уровне, и между ними можно положить лестницу. Как только вы устроитесь там, я смогу приходить по ней и проводить с вами большую часть ночи.

От одной этой мысли Роджера охватила лихорадка. Нельзя было яснее заявить о том, что она не девственница и мечтает ему принадлежать.

– Я сделаю это, моя любимая! – воскликнул он и снова принялся жадно целовать ее. – Сегодня же после возвращения я сниму эту квартиру. Это будет наш рай. А сейчас что? Чтобы подняться до храма и спуститься обратно, нам понадобилось бы полчаса.

– Хорошо, – прошептала она. – Я слишком долго была лишена любви и умираю от желания быть с вами.

Он повел ее вглубь пещеры, где они обнаружили кучу листьев, оставшихся от ложа прежнего отшельника. Скинув свой сюртук, Роджер разложил его на листьях. Затем с восторженной улыбкой он заключил в объятия Лайзалу, снова поцеловал ее и нежно положил на это примитивное ложе.

Совершенно не смущаясь, с сияющим взглядом и учащенным дыханием, она сняла свой пояс, а юбку подняла до груди, пока он расстегивал свои брюки. Быстро, но нежно он скользнул между ее широко раздвинутых ног. Задыхаясь, она обхватила его руками и прижала к себе. В следующий момент она извивалась под ним и громко кричала в экстазе.

В ближайшие полчаса они еще дважды приходили в состоянние экстаза и каждый раз все с большим восторгом. Насытившись друг другом, они встали, старательно вычистили прилипшие листья, а затем молча стали спускаться вниз. Донья Кристина встретила их обеспокоенным взглядом, но, очевидно испугавшись еще одного взрыва со стороны Лайзалы, она воздержалась от вопросов. Девушке не о чем было волноваться. На безмятежном лице красавицы не было и следов того взрыва, который подорвал авторитет дуэньи. Усевшись в коляску, она дружелюбно похлопала старуху по руке и стала невинно описывать развалины Храма огня, который никогда не видела. И снова Роджер восхитился самообладанием, продемонстрированным женщиной, стремящейся сохранить их секрет, и был вынужден признать, что ее лицемерие могло соперничать с его собственным.

По возвращении в португальское посольство Лайзала протянула ему руку для поцелуя и весело сказала:

– Надеюсь, полковник, снова вас увидеть сегодня вечером…

В первый момент он был просто ошеломлен, подумав, что с ее стороны большая глупость напоминать об их договоренности – в любом случае у него не хватило бы времени подготовить все к сегодняшнему вечеру. К величайшему его облегчению, она добавила:

– …на обеде, на который мой отец пригласил генерала Гардана, вас и еще нескольких офицеров.

Вздохнув с облегчением, он ответил:

– Поскольку я выехал из миссии сегодня рано утром, генерал не смог уведомить меня о приглашении; разумеется, я принимаю его с восторгом.

Проводив дам до вестибюля и поблагодарив Месропа за интересную утреннюю экскурсию, он немедленно отправился в дом, стоящий сзади португальского посольства. К счастью, хозяин был дома да к тому же сносно говорил по-турецки. Поэтому на смеси турецкого и немногих персидских фраз, которые Роджер усвоил за несколько недель пребывания в стране, они смогли кое-как объясниться. К тому же ему повезло, что последний наниматель верхнего этажа съехал пару недель тому назад и квартира была свободна. Сделав вид, что он желает подробно осмотреть квартиру, которая, по его мнению, была недостаточно меблирована, хотя и довольно чиста, Роджер поднялся на крышу.

Там в одном углу он увидел, к своей радости, все, что было необходимо для перехода с крыши на примыкающую к ней крышу посольства. Это был длинный, в двенадцать футов, рукав из парусины, внутри которого лежала лестница, показавшаяся ему достаточно легкой, потому что ее боковины были сделаны из пустотелого бамбука. Низкий обруч придерживал парусину, позволяя ползти по лестнице и не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова.

Сказав домовладельцу, что он будет только ночевать в квартире, так что не принесет ему больших неудобств, Роджер спросил о цене. Хозяин назвал баснословную цену. В ответ на возмущение Роджера он нахально подмигнул, указал пальцем на лестницу и сказал:

– Я сделал это год или больше тому назад для русского князя, у которого была любовная связь с одной из молодых служанок португальского посольства. Поскольку его светлость будет приходить сюда только по ночам, я готов поставить дорогой ковер за связку лука, что он собирается играть в те же ночные игры с одной из служанок, а может быть, с той же самой, а мужчина должен платить за свои удовольствия.

Роджер решительно отклонил эти домыслы и предложил половину цены, но был счастлив, что они сошлись на двух третях; он снял квартиру на месяц, дал хозяину золотой туман – равный по стоимости пятнадцати шиллингам – в качестве аванса и положил ключ от дома в свой карман.

В тот вечер за столом во время обеда в посольстве было шестнадцать человек: ди Помбал и его дамы, ди Кейркош и другой секретарь, два на вид очень богатых португальских торговца, голландская пара, Гардан, Роджер и еще четыре французских офицера. Поэтому разговор шел на смеси языков, но все из присутствующих знали хотя бы один иностранный язык, а некоторые, подобно Роджеру, могли говорить на нескольких. Таким образом, вечер оказался веселым, особенно для французских офицеров, которые много месяцев были лишены всякого светского общения. Лайзала сидела между Роджером и ди Кейркошем, который явно считал француза своим соперником и все время вставлял ехидные замечания, намекая, что некоторым приходится так мало работать, что они могут каждое утро возить дам осматривать окрестности. Вспомнив кое-что восхитительное из того, что он наблюдал тем утром, Роджер смог себя удержать от ответа на оскорбительное замечание, а Лайзала, вместо того чтобы отчитать Алфонсу за грубость по отношению к гостю, тактично похвалила его за ценную помощь, которую он оказывает ее отцу.

Позже во время обеда Алфонсу между делом спросил у Роджера, любит ли тот стрелять. Услышав положительный ответ, португалец сказал:

– Тогда вы должны как-нибудь поехать в леса по ту сторону гор, севернее Тегерана. Там самая прекрасная охота на свете, и я легко могу получить разрешение для вас, потому что я свободно говорю на персидском и у меня при дворе много друзей.

Перед тем как все вышли из-за стола, Роджеру удалось положить в руку Лайзалы записку. В ней он написал:

«Я обожаю вас до безумия. Завтра утром я не смогу прийти к вам, потому что генерал Гардан сказал мне сегодня, что мы должны будем преподносить шаху подарки. Но квартира, о которой вы мне говорили, уже моя, а лестница-мост лежит на крыше. Я буду ждать вас там завтра ночью с боYльшим нетерпением, чем ждал бы волшебный ковер, который отнесет меня в рай».

На следующий день в миссии все поднялись чуть свет и принялись готовиться к церемонии, которую Гардан ждал с таким нетерпением. Шах послал каждому офицеру миссии почетную одежду – так называемый халат, который им следовало надеть на церемонию, и они подшучивали друг над другом, когда им пришлось надеть этот странный, но дорогостоящий шелковый наряд. Церемония должна была состояться во дворце Чехель-Сотун, расположенном посреди огромного, хорошо ухоженного парка. В сопровождении мохамендера бачи, Пескиса Нювеза и разодетой охраны из лучников на резвых конях они проехали полмили до ворот. Там им предложили спешиться, поскольку никому не дозволено было приближаться к шаху верхом.

Еще раньше Роджер узнал от Месропа, что Чехель-Сотун также называется дворцом сорока колонн, хотя на самом деле их всего двадцать. Эта странность легко объяснилась, когда их процессия стала подходить к дворцу и они вступили на аллею из чинар и кипарисов. Дворец стоял перед большим, облицованным камнем водоемом, триста футов длиной и пятьдесят шириной. На фасаде дворца находилась терраса, к которой вели несколько ступеней, крыша ее поддерживалась тридцатифутовыми колоннами. Их было только двадцать, но из-за отражения в водоеме казалось, что их сорок.

В центре, под высоким сводом, красовалась изящная арка, оформленная мозаикой из бесчисленных маленьких зеркальных квадратиков, а перед ней струился фонтан. На троне, сверкающем драгоценными камнями, поджав ноги по-восточному, сидел шах, а по обе стороны от него расположились его визири, двадцать четыре придворных дворянина, камер-юнкера и множество высокопоставленных чиновников.

Поднявшись по ступеням, Гардан преклонил колена и, по наущению настоятеля ордена капуцинов, который считал это совершенно обязательным, приложился к ноге шаха. Затем он произнес по-персидски небольшую речь, которую заучил наизусть, провозгласив здравицу Царю Царей, Центру мироздания. Гардан просил его соблаговолить изучить со вниманием послание его восхищенного брата – Императора Франции и Верховного Монарха всего Западного Мира.

Шах грациозно наклонил голову, а затем в течение получаса нескончаемая вереница носильщиков складывала к его ногам подарки, присланные Наполеоном. Когда дароприношение закончилось, через своего главного армянского переводчика шах сказал, что он благодарит своего брата суверена, о военном мастерстве которого он много слышал, и что министры доложат ему содержание послания, привезенного генералом. Поднявшись с трона, он повернулся и удалился в глубину дворца, сопровождаемый своей многочисленной свитой. Аудиенция была закончена, французы вышли и, сев на своих лошадей, отправились обратно на свои квартиры.

Этой ночью около десяти часов Роджер уже был на крыше дома за посольством. Он сомневался, что Лайзала сможет прийти к нему до одиннадцати вечера, но больше всего боялся не оказаться на месте, когда она появится. Он прохаживался взад-вперед, и ему казалось, что время движется невыносимо медленно, а к полуночи он уже стал опасаться, что ей что-то помешало прийти на свидание.

Прошло еще двадцать минут, и внезапно его сердце сделало скачок при виде темной фигуры, приближавшейся к краю соседней крыши. Сдержавшись на мгновение, он вгляделся, чтобы убедиться, что это Лайзала. Затем она тихонько позвала его.

Схватив окутанную парусиной лестницу, Роджер быстро перекинул ее через десятифутовый зазор между крышами. На конце лестницы были большие железные крюки, которые прочно вцепились в парапет противоположной крыши. Лайзала исчезла в парусиновом туннеле. Через две минуты он вынул ее оттуда со своей стороны и крепко прижал к себе.

Они жадно принялись целовать друг друга, затем он подхватил ее и отнес вниз, в комнату. На ней был только легкий шелковый халат. Она весело сбросила его с себя. Впервые он увидел ее обнаженной при свете одной горящей масляной лампы. У нее были маленькие крепкие груди, тонкая талия, широкие бедра и удивительные для женщины среднего роста длинные, стройные ноги. Восхищенный тем, что тело девушки оказалось столь же прекрасным, сколь ее лицо, Роджер скинул свой халат, снова заключил ее в свои объятия и, нашептывая нежные слова, осторожно положил на широкий диван.

Лайзала оказалась не столь изысканным знатоком любовных утех, как Накш, но страсть, с которой она отдавала себя, была удивительной даже для многоопытного Роджера. Он много раз слышал, что рыжеволосые женщины в постели более возбудимы, чем другие, а Лайзала в своих эротических проявлениях доходила просто до безумия. Она стонала, громко кричала, а один раз даже так сильно укусила его за шею, что он инстинктивно оттолкнул ее, вскрикнув от боли.

Когда в конце концов его большие часы-луковица, которые он положил на низенький столик около дивана, пробили четыре часа, она с большой неохотой собралась уходить, а когда он принялся благодарить ее за доставленное наслаждение, Лайзала нежно накрыла его рот своей ладонью и заявила, что именно женщина должна благодарить мужчину, способного довести ее до такой степени экстаза.

Благополучно проводив ее на крышу посольства и убрав лестницу, он испытал огромное искушение тут же залечь спать. Но он понимал, что если так поступит, то, скорее всего, не проснется до полудня, поэтому Роджер медленно оделся и вернулся в здание миссии, где его, без сомнения, разбудят не позже половины восьмого.

В девять часов он, как обычно, встретился с Лайзалой и ее дуэньей. Месроп сказал им, что, поскольку шах не живет постоянно во дворце Чехель-Сотун, а использует его лишь для официальных аудиенций, он получил разрешение привести туда иностранных гостей и показать некоторые из сокровищ шаха.

За исключением охранников, во дворце теперь никого не было. Пройдя через высокую, украшенную зеркальной мозаикой арку, они вошли в длинный, просторный зал, на стенах которого были изображены батальные сцены. В ларцах, стоящих вдоль стен, хранилось множество драгоценных вещей: старинные Кораны, оправленные в золото и прекрасно иллюстрированные яркими многоцветными арабесками, тонкие образцы китайского фарфора, сабли в драгоценных ножнах и коллекция миниатюр на слоновой кости.

Большинсттво этих миниатюр были выполнены в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века, в царствование шаха Аббаса, когда династия Сефевидов достигла своего наибольшего расцвета, а в Персии наступила эпоха великого Ренессанса. Слава ее художников, поэтов и архитекторов достигла Запада. Как было известно Роджеру, имя София произошло от персидского Сефеви. Именно тогда Персия получила название Страны Великой Софии.

На миниатюрах были воспроизведены сцены охоты, на других – иллюстрации классических произведений Фирдоуси, Хафиза и Саади, которые изображали влюбленных юношей в чалмах и дев со сливовидными глазами, завтракающих под красивыми цветущими деревьями. Выполнены они были с исключительным мастерством, и Роджер, у которого были небольшие способности к рисованию, решил поискать на базаре, не попадутся ли ему работы того же периода, чтобы купить их и увезти с собой.

Той ночью, вскоре после полуночи, Лайзала снова пришла к нему по крыше. Страсть, с которой они предались любви, на этот раз была не такой бешеной, как в предыдущую ночь, но, когда они расставались ранним утром, их взаимный восторг был ничуть не меньше.

На следующее утро они не могли отправиться на осмотр достопримечательностей, потому что офицеры французской миссии были приглашены шахом присутствовать на матче поло. Для этого они приехали во дворец Али-капу, выходящий на площадь Мейдане-Шах. Шахиншах принял их на высоком балконе, который служил трибуной. Строжайший ритуал, который им пришлось соблюдать при их представлении монарху, на этот раз был значительно упрощен. Через своего главного переводчика шах любезно разговаривал со старшими офицерами, он выразил надежду, что им нравится пребывание в столице, и заверил их, что, если у них появятся какие-нибудь претензии к условиям проживания, они должны тут же высказать их махемандеру бачи.

Перед началом матча под балконом были проведены состязания в борьбе и метании копья, затем площадь очистили, и с противоположных концов на нее выехали игроки. Их было по двадцать с каждой стороны, но пространство было настолько огромным, что они могли спокойно ехать по нему галопом. Никто из французов раньше этой игры не видел, и они нашли ее крайне увлекательной.

Третью ночь подряд Лайзала приходила по крыше к Роджеру. Он уже подумывал, что хорошо бы получить передышку на две-три ночи. Но он нашел ее столь пленительной, как только она скинула халат, что почувствовал себя готовым к любовным ласкам и заключил ее в объятия с новым порывом. Снова они расстались с грустными поцелуями, и каждый заверял другого, что в жизни не испытывал ничего подобного.

Через пять часов Месроп повез их в небольшой особняк, где находилась галерея восковых фигур. Роджер был в галерее мадам Тюссо, которая эмигрировала в Лондон во время Французской революции. Но при виде здешней коллекции он решил, что фигуры мадам Тюссо выглядят жалкими по сравнению с работами персидских художников. Фигуры были одеты в костюмы, характерные для представителей всех классов персидского общества, и были также скульптуры в национальных костюмах всех племен, встречающихся в обширной империи шахиншаха. Все они поразительно были похожи на живых людей, и казалось, что они вот-вот заговорят или выйдут из своих ниш.

На почетном месте, на верхней площадке лестницы, восседала фигура Великого шаха Аббаса, и Роджеру было очень интересно, как выглядел этот знаменитый монарх. Он был изображен в несколько приукрашенном виде, с мощными конечностями и красивой головой представителя арийской расы. Его щеки и подбородок были чисто выбриты, но лицо украшали длинные пышные усы, подкрученные вверх, так что концы их достигали ушей.

После этого Месроп повел их в городской квартал, где имели обыкновение собираться дервиши. Это был малонаселенный квартал, дома в нем казались почти развалинами. Дервиши, как и большинство персов, брили свои головы, но, в отличие от остальной части мужского населения, которое брило бороду, но отращивало роскошные усы, дервиши носили длинные спутанные бороды. На многих из них не было ничего надето, кроме звериных шкур, у них были сильные руки и ноги, они выглядели сытыми и здоровыми. Небольшое число настоящих фанатиков, изнуренных голоданием, сидели тут же в состоянии транса, по всей видимости не обращая внимания на окружающих. Однако большинство дервишей оживленно беседовали между собой, куря свои наргиле[12].

Месроп объяснил, что, за малыми исключениями, под прикрытием религиозной секты скрываются просто мошенники. Некоторые зарабатывают на жизнь заговором змей, другие – представлениями с опасными дикими зверями. Третьи были профессиональными рассказчиками, которые декламировали Фирдоуси наизусть и знали все сказки, которые Шахерезада рассказывала своему халифу. Но подавляющее большинство из них наживаются на суеверии невежественных масс. В Персии было широко распространено колдовство. Люди верили в заклинания против дурного глаза и против многих других дурных примет. Дервиши жили безбедно, продавая кусочки пергамента с начертанными на них загадочными символами и части животных, которые якобы помогали творить чудеса. Кости волчьей лапы должны, например, придавать храбрость; для того чтобы женщина забеременела, ее живот нужно натереть волчьей желчью; кожа с носа обезьяны предохраняет от отравления; ловкость и быстрота того или иного животного передается человеку, если он съест немного пепла, полученного при сжигании этого животного; конский хвост, положенный под подушку младенца, способствует крепкому сну; если лошади дать попить заячьей крови, то она станет быстрее бегать. Однако большинство талисманов так или иначе были посвящены вопросам любви. Шкура гиены, которую женщина станет носить на голое тело, сохранит ей супружескую верность, а легкие обезьяны возвратят любовь мужчины, который увлекся другой.

Когда в середине дня Роджер вернулся в миссию, он нашел все ее население в необычайном оживлении. Царские астрологи сообщили шаху, что для него будет благоприятно отправиться на обед к французским офицерам тем же вечером. Вскоре после того, как Роджер уехал вместе с Лайзалой и дуэньей, мирзатахер – так назывался шахский гофмейстер – прибыл с письмом от великого визиря, объявившего об этом шахском намерении. На шахском послании было три восковые печати, и, еще не успев их вскрыть, Гардан понял, что речь идет о чем-то очень важном.

К удивлению генерала, мирзатахер тут же приступил к делу. С ним были плотники, рабочие, натягивающие шатер и расстилающие ковры. Под его руководством весь сад был покрыт парусиной и вскоре превратился в большой шатер. Тысячи квадратных ярдов ковров были привезены на больших телегах и расстелены на улице, снаружи здания, во всех этажах дома тоже появились дорогие ковры, и весь сад был застелен ими, а в дальнем углу его огромный шелковый ковер был свернут в тридцать два слоя и накрыт драгоценными шалями, чтобы сделать временный трон, на котором будет восседать шахиншах.

В середине дня приехала целая армия поваров с кастрюлями, сковородами и огромным количеством продуктов, все это они затащили в кухню. Привезли тонну льда для охлаждения вин и шербетов. Тем временем обойщики задрапировали весь фасад здания роскошными парчовыми занавесями. Были включены фонтаны, на клумбах расставили цветы, а рядом с ними кувшины с духами и ароматическими веществами, которые следовало вылить на цветы перед приходом шаха.

Среди всей этой суеты только французы стояли неподвижно, наблюдая за невероятными превращениями. Сам генерал Гардан взирал на все это молча и с угрюмым видом, потому что мирзатахер сообщил ему, что иноземцы, удостоившиеся подобной чести со стороны шаха, оплачивают все затраты на подобную подготовку, и позднее ему скажут, во сколько все это обошлось.

В начале вечера к толпе прислуги присоединились певцы его величества и Лити Бачи – придворный шут, который привел с собой толпу фокусников, карликов и других фигляров. Прибытие шахиншаха ожидалось после вечерней молитвы, и Гардану сказали, что он должен отправиться во дворец и сопровождать процессию своего знатного гостя. Сделав хорошую мину при плохой игре, он надел самый парадный мундир и отправился во дворец.

Народ Исфахана, прослышав о том, что происходит, выстроился вдоль улиц, забрался на крыши, чтобы приветствовать своего суверена при его проезде по улицам. Впереди процессии шли герольды, несущие увесистые палки и трубы. Они провозглашали могущество и власть своего господина, перечисляя все его титулы. Вслед за ними двигался отряд роскошно разодетых придворных. Далее ехал Гардан, а сразу за ним шах. Затем ехали два принца, великий визирь, другие чиновники и шахская стража.

Когда шаха с почестями провели через дом к его временному трону, Гардан, как того требовал обычай, к своей крайней досаде, должен был преподнести царственному гостю сотню золотых монет на серебряном блюде. Шах кивком выразил, что он принимает дар, и через переводчика сказал Гардану, что подобное добровольное приношение внушает доверие и увеличивает его расположение к хозяину. Несколько придворных выступили с хвалебными речами, превознося его как мудрейшего и добрейшего монарха на свете; затем был подан обед.

Он состоял из сотни всевозможных блюд, поданных на посуде из чистого золота. В течение двадцати минут шах брал пальцами щепотку из одного блюда, щепотку из другого. После него наступила очередь двух принцев. Только после них старшие гости и министры могли приняться за еду. Затем блюда с едой были отнесены младшим членам миссии и чиновникам двора. В конце концов все еще большое количество баранины, цыплят, рыбы, риса, фруктов, орехов, печенья и сладостей перешло охране, шутам, музыкантам и слугам.

Затем пришла очередь развлечений. Гвоздем программы должна была стать декламация нового стихотворения поэтом. Это привело шаха в состояние такого удовлетворения, что его величество приказал наполнить рот поэта золотом, и французы были поражены, какое огромное количество монет может вместиться у него во рту, не вызвав удушья.

Только после полуночи с большими церемониями шах отправился во дворец, а его усталые хозяева смогли обсудить, как прошел прием. Гардан впал в необычайно мрачное настроение, которое Роджер вначале приписал огромным расходам; но вскоре он узнал, что это было не единственной причиной. Генерал оптимистично предположил, что визит шаха связан с тем, что нужно сообщить французам ответ на письмо их императора, и в ходе разговора, который завязался у него с великим визирем, Гардан коснулся этой темы.

Министр выразил великое удивление и ответил:

– Я надеюсь, что вы не ожидаете, будто такое важное решение относительно войны и мира может быть принято всего за несколько дней. Пройдет не меньше двух недель, прежде чем вы получите ответ на ваше послание.

Далее он сообщил Гардану: его величеству доставило бы удовольствие, если бы его гости развлеклись поездкой на охоту, в крепость к северу от Тегерана, и что приготовления к поездке уже ведутся. Так что завтра утром вся миссия целиком должна принять в этом участие с приличествующим сопровождением.

Позже, побеседовав с одним из вельмож из окружения шаха, который немного говорил по-французски и с которым у Гардана сложились дружеские отношения, генерал понял, что истинной причиной того, что всю миссию отсылают из Исфахана, было стремление помешать им подкупить кого-нибудь из министров с целью склонить их в свою пользу, пока письмо находится в стадии обсуждения.

Все офицеры, кроме Гардана и Роджера, пришли в восторг от перспективы подобной поездки. Последний, разумеется, встревожился, потому что на следующие две недели это могло лишить его встреч с обожаемой им Лайзалой. Ему также пришло в голову, что Алфонсу ди Кейркош, у которого было много друзей на важных постах при персидском дворе, мог подать эту идею одному из членов кабинета министров, чтобы на две ближайшие недели устранить своего соперника. А ведь когда будет готов ответ шаха, у миссии уже не будет причин оставаться в Исфахане.

Роджер тут же сказал Гардану, что у него нет желания ехать на охоту и поэтому он хотел бы остаться в столице. Но генерал не разрешил ему это сделать. Он сказал, что великий визирь ясно дал понять, что вся миссия должна уехать вместе со всем багажом, и он не осмеливается вызвать неудовольствие шаха, оставив в столице французского офицера. В этой ситуации интересы Наполеона никак не затрагивались, поэтому Роджер не мог напоминать о своем особом положении адъютанта императора. Он был вынужден покориться.

Роджер хотел было немедленно идти в свою комнату на верхнем этаже. Но было уже позже часа ночи. Почти наверняка Лайзала должна была слышать о приеме, который давала миссия шаху тем вечером, и шансы, что она еще находится на крыше, были ничтожны. Он неохотно оставил эту мысль, смирившись с тем. что он даже не сможет попрощаться со своей возлюбленной, и отправился в свою комнату в миссии, чтобы собрать вещи для завтрашнего отъезда.

На следующее утро, вскоре после девяти часов, особняк, который ранее занимала миссия, был пуст, будто их там никогда не было. Осталось только сорок сундуков, наполненных излишками одежды, провизии, стеклянной посуды, простыней, которые им не могли понадобиться, да в подвале некоторое количество оружия.

18 августа с многочисленной толпой проводников, охранников и егерей они тронулись в путь по дороге, ведущей на север от Тегерана. Поздно вечером 20 августа они достигли города, который – пока шах Аббас не переехал в Исфахан и не построил чудесные мечети и дворцы – был столицей Персии, и провели там ночь в большом караван-сарае. Их багаж прибыл вслед за ними на следующий день, и, взяв с собой все, что им было нужно, они после полудня двинулись дальше, направляясь к высокой горной цепи, которая находилась перед ними.

Хотя был разгар лета, некоторые горные вершины были покрыты снежной шапкой. На востоке в цепи выделялась гора Дамаванд, поднимающаяся почти на девятнадцать тысяч футов[13], считающаяся высочайшей вершиной в Азии к западу от Гималаев. Но проводники провели их через перевал, и к ночи французы устроились в одном из больших охотничьих особняков шаха.

На следующий день они выехали в полном охотничьем облачении. Местность была так не похожа на центральный и южный районы Персии, что путешественники были поражены. Вместо отвесных, голых каменных нагромождений и бесплодных песчаных пустынь, перемежающихся с плодородными долинами, к северу от горного хребта простирался сплошной лес, доходящий до побережья Каспийского моря.

Местность была почти не населена, но изобиловала дикими животными всех видов. Здесь встречались тигры, леопарды, медведи, антилопы, дикие кабаны и олени всевозможных разновидностей в огромном количестве. Трофеи этой охоты превзошли все их ожидания, но французы были посрамлены персидскими стрелками из лука, которые превзошли европейцев в меткости.

В последующие два дня они продолжали убивать животных, и у Роджера эта бессмысленная бойня вызывала дурноту; поэтому он почувствовал большое облегчение, когда вечером 23-го Гардан решил, что они должны вернуться в Исфахан. Он надеялся, что за десять дней шах и его министры смогли принять решение.

Их возвращение на юг было столь же лишенным приключений, как и путешествие на север. И они въехали в Исфахан вечером 27 августа.

Роджер не сомневался, что Лайзала уже много дней тому назад узнала, что вся французская миссия покинула столицу и отправилась на охоту. Не было смысла подниматься к себе в квартиру под крышей и дожидаться ее прихода.

Но долгое отсутствие в сотни раз увеличило его желание увидеть ее. Во время путешествия, и даже во время опасной большой охоты, он в мыслях часто возвращался к ней. Снова и снова он представлял себе ее лицо в форме сердечка, широкий гладкий лоб, обрамленный рыжеватыми косами, широко расставленные золотистые глаза, полные губы в улыбке, обнажающей ровные белые зубы, ее красивые руки и пальцы, продолговатые груди, живот, подобный животу Венеры, и стройные, длинные ноги.

В ту ночь мысли о том, что она скоро снова окажется в его объятиях, что он опять услышит ее сладострастные стоны, когда будет обладать ею, не давали ему заснуть. Утром, одевшись в свой лучший мундир, с трудом дождавшись приличного часа для визита, он поспешил в португальское посольство.

К величайшему удивлению и отчаянию, он нашел его закрытым и тихим. В панике и страхе он принялся колотить своим кнутом в дверь. Через некоторое время дверь открылась и показался персидский слуга. От него Роджер узнал, к своему крайнему огорчению, что его светлость посол получил письмо, отзывающее его. Он покинул Исфахан со всей своей семьей и служащими три дня тому назад.