Действия, порожденные этим кризисом, развертывались на многочисленных сценах греческой истории весьма многообразно, это суждение оправдано, хотя для такого утверждения мы располагаем весьма скудным арсеналом доказательств. Но в такой же степени на фоне всего этого многообразия вырисовывается некая типичность, и о ней мы знаем немного больше. Греческий термин для обозначения этого типического явления – «ранняя» тирания.

Политические и культурные причины, породившие ее, распознаются достаточно легко. Когда политическое объединение теряет способность к выполнению своей функции, когда законная власть перестает пользоваться авторитетом, когда сопротивление снизу не находит партнера, способного поддержать это сопротивление, и само оно не способно к целенаправленным мероприятиям и действиям, образуется вакуум, в который устремляется поток узурпаторов власти. У греков есть термин для обозначения этого широко распространенного и постоянно повторявшегося явления: «тиран», слово это применяли вплоть до XIX века, как в практической, так и в теоретической политике, до того, как в наши дни его не вытеснило латинское слово «диктатор». Пока речь идет о собственно греческой истории, как таковой, в ней редко можно встретить поколение, которое не имело бы возможности и повода, в том или ином месте обширного круга эллинских событий, непосредственно изучить феномен тирании. Нет ничего удивительного в том, что греческая теория государства именно в то время конструировала модель, которая оказывала и оказывает так часто столь неоценимую услугу потомкам. Но этого не было и, по большому счету, не могло быть в VII и VI веках до н. э., в архаическую эпоху. Тогда не существовало не только субъективных предпосылок для такого анализа; объективная картина тогда не была столь кристально чистой, как это наблюдалось в более поздние времена.

«Тиран» в греческом языке – слово чужеродное, вероятно, его заимствовали у лидийцев в Малой Азии, где им традиционно обозначали царя, обладавшего законной властью. Причина смещения значения этого слова в греческом языковом пространстве заключается в том, что термином «царь» (по-гречески базилевс) стали обозначать чиновника, занимавшего царский трон. Требовалось новое слово для обозначения нового феномена, и, учитывая тесные отношения малоазийских греков с Лидией, нетрудно понять, как это слово было заимствовано в последней. Сам феномен, для обозначения которого стали использовать новое слово, появился отнюдь не случайно. Он был подготовлен соперничеством аристократических родов между собой. Само по себе это явление – легитимное, поскольку уважало требования солидарности, – приводило единственно к тому, что власть сосредоточивалась в руках одного клана, и тем самым к исключению представителей других родов из власти и их смещению с политических постов.

В Коринфе такую семейную власть узурпировали Вакхиады, в Митилене, на Лесбосе, Пенфилиды, в Эритрее Басилиды. В отдельных городах Фессалии утвердились даже «династии» такого рода (как называл их в последующие времена греческий язык), причем, что характерно, очень надолго – знак того, что во время этой внутриполитической фазы сельские районы потеряли живую связь с собственно городскими районами Эллады и отстали от них. Старая царская власть пала настолько глубоко, что даже достигнутая на основе господства аристократии концентрация власти не смогла поднять ее авторитет. Единственное, замечательное в своем роде исключение только подтверждает общее правило.

В первой половине VII века до н. э. аргивянский царь Фидон выдвинул инициативу, сравнимую лишь с появившимися поколением позже проявлениями эпохи тиранов. Внешнеполитические предприятия этого царя не имеют аналогов во всей архаической эпохе. Он подмял под свою власть не только ближайшее окружение Аргоса и Истма, но прошел также через Аркадию вплоть до Элиды, обозначив тем самым границы, можно сказать, северопелопоннесской империи. Это политическое образование было, естественно, эфемерным и рассыпалось сразу же после его смерти, но оно указало также на такие внешнеполитические возможности, скрывавшиеся в начале наступавшей эпохи, о каких до сих пор никто не думал и не помышлял. В монетном деле – характерном феномене той эпохи – Фидон также сделал некоторые добавления. Так, он ввел в обращение разменные монеты из серебра – драхмы, разделенные на более мелкие единицы – оболы, – это был мощный стимул к их распространению (до сих пор в обращении были только более крупные денежные единицы). Ходившие до тех пор в обращении железные деньги, очевидно, были впервые вытеснены именно Фидоном.

Но Фидон оказался одиночкой, его действия мало повлияли на ход истории. После его смерти возвышение власти Аргоса сошло на нет. Настоящая история греческой тирании начинается в Коринфе. И в этом нет никакого чуда. В то время Коринф стоял на вершине тогдашнего социального и экономического развития Греции; его керамическое производство занимало лидирующие позиции в греческом мире. Представляется, что тирания смогла утвердиться (около 650 года до н. э.) благодаря тому, что покончила с семейным правлением Вакхиадов. Семейство, очевидно, разорилось, и освободитель Кипсел, который, впрочем, если традиция не лжет, и сам был нижестоящим членом этого клана, смог невозбранно занять его место у кормила власти. Разумеется, все согласны в том, что здесь идет речь о сохранении старой власти в новых формах – признак того, что клановая семейная власть и тирания генетически связаны друг с другом. Но в этом деле есть и иной аспект. Тиран, устраняющий клановый режим, охотно опирается на своих родственников (братьев или сыновей), которым он, на основании иногда особых договоров, предоставляет часть власти. Так было и в Коринфе, при Кипселе и его наследнике Периандре, так было и в других местах, в частности в Афинах.

Тирания возникает в самых различных местах, на востоке и на западе. На Сицилии она появилась уже в конце VII – начале VI века до н. э. в образе тиранов Панетия в Леонтинах и Фларида в Акраганте. На востоке, в Малой Азии, точно так же не обошлось без тирании. К сожалению, все достоверные сведения о тираниях утрачены. Самыми известными тиранами являются Фрасибул из Милета (начало VI века до н. э.) и Поликрат с Самоса (этот правил позднее, во второй половине VI века до н. э.). Совершенно случайно лучше всего освещены отношения, возникшие в те времена на Истме. Наряду с тиранией в Коринфе возникла тирания и в Мегаре, а также в Сикионе – в первом случае это была тирания Феагена, во втором – тирания Клисфена.

Ранняя тирания имеет двоякую природу. По своему основанию она представляла собой не только узурпированную, но и силой удерживаемую власть. Соответственно этому тирания нигде не смогла утвердиться на долгое время, то есть она нигде не удержалась тогда дольше чем в течение двух поколений, в других случаях тирания едва переживала одно поколение. Но, с другой стороны, политические условия в Греции отличались такой незрелостью и неразвитостью, что не было никакого основания для формирования ясных принципов устройства власти. Исключительная концентрация власти в руках тирана воспринималась как обоснование легитимности этой власти. Люди радовались тому, что наступил порядок, демос добился удовлетворения некоторых своих требований, аристократия, хотя она и не хотела уходить с политической арены, тем не менее по зрелом размышлении пришла к выводу, что такое «домашнее» решение проблемы куда лучше классовой войны, которая грозила вообще смыть знать с политического горизонта. Личная власть и сила могла – это использовалось, правда, не всегда – действовать умиротворяюще и тем самым излучать настоящий, непосредственный авторитет. В таких условиях проявления власти могли плавно перетекать в иную форму, не менее типичную в те времена, чем тирания.

Безысходность часто приводила к наделению властью одного человека, чтобы навести порядок в государстве. Таким человеком становился эсимнет, то есть тот, кто предлагал для этого самый справедливый способ. Самым впечатляющим воплощением такого человека является Солон, а о Солоне нам известно, что он отчетливо понимал разницу между своим положением и тиранией. Но и Солон, в силу эпохи, в которую он жил, также имел опыт осуществления тиранической власти. При Кипселе все было по-иному, впрочем, так же, как все было по-другому и после Солона.

Современник и земляк Сафо и поэта Алкея, Питтак из Митилен одним казался эсимнетом, другим – тираном; его восхождение совершилось на фоне анархического хаоса, во мраке которого многие жаждали завоевать власть. Но после десяти лет правления Питтак сложил с себя полномочия, создав тем самым впечатление, что он исполнял их по общему согласию.

Тогдашний греческий мир имел своеобразное представление, заключавшееся в том, что личное, основанное на познании превосходство уже само по себе дает власть над другими и это право может быть признано всеми по общему согласию. Подобное воззрение было уже закреплено в некоторых кодификациях законов. Залевк из Локриды (Нижняя Италия), Харонд из Катаны и Драконт из Афин были индивидуальными основателями такого права. У такой практики могло быть только одно логическое продолжение – вообще доверить порядок в государстве разуму одного определенного человека или молчаливо взирать на такое доверие. В том, является ли властитель тираном или нет, народное сознание, взирая только на действительное содержание, не видело никакого препятствия для того, чтобы причислить таких людей к кругу семи мудрецов, считая их таковыми (софи), без особых размышлений ставя рядом с Солоном и Питтаком также Периандра и Фрасибула, совершенно не заботясь о том, что оба они ничем не прикрывали своей тирании, а их превосходство никоим образом не носило идеального или идейного характера.

Ранние тирании выживали за счет того, что они понимали значение требований времени и явно признавали его дух. Удивительно, что мораль, нашедшая свое выражение в законодательных сочинениях, обязывала тиранию к своему соблюдению. Например, Периандр из Коринфа приложил массу усилий для того, чтобы привести в порядок нравственность и управление в Коринфе. Он издал законы против праздности, боролся с нищенством и бродяжничеством. Наказывались те, кто праздно проводил время на рынке. Из пуританской строгости была запрещена деятельность куртизанок и проституток. Для наглядного доказательства истинности своих замыслов он, как рассказывали, приказывал топить гетер. Порицалось мотовство и расточительность при ведении домашнего хозяйства. Специальная комиссия надзирала за тем, чтобы никто не тратил больше, чем зарабатывает. Эти меры отвечали новым настроениям, которые вытесняли либеральность времен господства аристократии, но и сами рядились в одежды определенных социальных интересов. Тирания обязана своим возвышением тому давлению, которое оказывал демос на управляемую аристократами общину, она же стала выразителем и исполнителем его чаяний. Во многих местах тирания взяла в свои руки проведение реформы фил. Также и борьба против роскоши была, само собой разумеется, нацелена на тех, кто мог себе ее позволить, и удовлетворяла зависть тех, кто был лишен средств на роскошь. В проведении мероприятий против безделья и расточительности главную роль играло чувство социальной ответственности, а также давление основателей тех слоев населения, которые очень близко чувствовали необходимость таких мер. Если Поликрат заботился о матерях, чьи сыновья погибли на войне, заставляя для этого богатых людей материально поддерживать этих женщин, то в этом разум и польза обнаруживались сразу.

Этот феномен, однако, имел еще один, более глубокий задний план. Образ жизни и жизненный уклад являются составными частями конкретного режима. Их прочность зависит от существования социальной структуры, в которую их можно уложить. Сломается эта структура, и ориентация жизни индивида окажется под угрозой. Такое положение вещей создалось в греческом обществе с распадом старой общности, руководимой знатью и родовыми кланами. Новое законодательство явилось попыткой дать ответ на эти изменения социальных отношений и туда, где раньше ведущую роль играли обычай и нормированная зависимость старых институтов власти, подвести новые опоры. Так как традиция перестала действовать, ее место должен был занять коллективный договор, а его носители не представляли собой больше родовую организацию, а стали политическим союзом города. Всеобщий процесс, нашедший свое объективное отражение в эпохальных изменениях, овеществление государства, его воплощение, обусловленное разделением функций и их деперсонализацией, отражается в тогдашних устремлениях, как в зеркале. Тирания стала тем важным ткацким станком, на котором из уже готовых нитей ткали то полотно, которое позже стало неотъемлемым признаком классической эпохи.

Феномен тирании можно понимать и немного по-иному. Рядом с формированием государственности, в том виде, как она была исполнена в законодательстве, или, вернее, как она была им определена, допустимо открыть зависимость, которую с полным правом можно обозначить как методическое и политическое действие. Понимания политики едва ли недостает там, где люди становятся организованным сообществом, но достижение наглядности такого понимания возможно только тогда, когда размытое поведение сгущается до действительного поступка, до действия. Тирания создала для этого важную предпосылку: власть как свободно или произвольно управляемая величина. Тираны не замедлили ввести ее в действие, и тем скорее, чем в большей степени они были обязаны своим существованием всеобщим потребностям, которые поставили общественные условия под контроль конкретных волевых импульсов.

В этом смысле позволительно говорить также о социальной политике тиранов, если думать о конкретных точках зрения, из которых исходили, издавая те или иные законы. Они вникали в еще более мелочные вещи, отчасти связанные другими мотивами. Разительное сходство между различными тиранами проявляется в их общем стремлении ограничить приток сельского населения в города. Это имело место в Коринфе (при Периандре), в Сикионе (при Клисфене) и в Афинах (при Писи-страте). Не вполне прозрачным основанием для такого замысла может быть желание поставить заслон на пути образования городского пролетариата, мероприятие, которое, разумеется, требовало дополнительного вторжения внутренней колонизации в сельскую местность, это намерение, вероятно, было у Писистрата. В Коринфе Периандр, очевидно, полагал, что ремесленный рынок в городе имеет в своем распоряжении достаточно местной рабочей силы. Поэтому он запретил владельцам мастерских покупку рабов, чтобы свободные ремесленники имели шанс найти работу. Во всем этом проглядывают ростки систематического планирования в том виде, в каком оно было неизвестно и не могло быть известным прошлому.

Тирания жила своими праздниками и их проницательной целенаправленностью. Она воплощала собой инициативу политического объединения и соответствовала его высказанным, а также и невысказанным желаниям. Точно так же она сохранила о себе память как об успешной изобретательнице духовного оформления общества. Существует «культурно-политическая» роль тирании. Ведущие позиции и здесь занимал Коринф со своим Периандром. Известный певец Арион ввел в свою службу чреватое далекоидущими последствиями нововведение. Он соединил хоровое пение с мимическим представлением, чтобы сделать это представление пригодным для почитания Диониса. Праздник Диониса пришелся по душе тирану. В своей исходной форме это был простой сельский праздник, и его перенесение в город нашло поддержку тирана, который из ничем не примечательного маскарада сделал новую художественную форму, которая, в силу своего народного происхождения, могла привлечь внимание широкой публики. Своего истинного значения достигли эти устремления в Афинах при Писистрате, когда он учредил праздник Диониса, дионисии, посвященные Дионису из деревни Элефтеры, и тем самым заложил основы аттической трагедии.

Действительно, трагедия стала представительным видом искусства для городского общества, а без него, уже на основании его социологических предпосылок, а также его практических требований, которые оно предъявляло постановке, это явление было бы немыслимым. Однако тираны пытались также одновременно вернуться к прошлому и обращались к более ранней художественной традиции, чтобы обеспечить и сохранить привязанность нового общества к более старой «литературе». По инициативе Писистрата на больших аттических государственных празднествах, на Панафинеях, рапсоды читали гомеровский эпос, чтобы тем самым сделать литературные «удовольствия», которые прежде были в ходу только у аристократов, доступными и для «народа». Праздники, естественно, существовали всегда, но их оформление не было неизменным и само собой разумеющимся. До тех пор праздничные мероприятия более чем местного значения впервые достигли такой высоты, когда в распоряжении их устроителей оказались средства, превосходящие возможности одной отдельной общины. На усиление общины указывал обычно тот факт, что она считалась способной самостоятельно провести то или иное празднество. Для этого, правда, община должна была рассчитывать на предпринимательские способности и наклонности тирана. Абсолютно достоверно известно в этой связи, что во времена тиранов увеличилось количество общих, не ограниченных одной общиной праздников. Так, в начале VI века до н. э. возникли Истмии в Коринфе, Немеи в Аргосе и Пифии в Дельфах. Это были панэллинские праздники, так же как олимпийские, но, естественно, не достигавшие такого высокого ранга.

И наконец, впервые в греческой истории тирания показала, на какие расходы и издержки способна общественная касса, как бы мы сказали сейчас. Деятельная страсть к строительству, которой Греция была охвачена в VI веке до н. э., была не исключительно, конечно, но по большей части насаждена тиранами. Речь при этом шла не только о возведении храмов, и среди них прославленных, как, например, древние храмы Акрополя или храм Геры на Самосее, которые были построены или отделаны при тиранах, но прежде всего эта страсть проявилась в инженерных сооружениях. Тиран Периандр хотел, правда безуспешно, прорыть через Истм канал, но все же он сумел обеспечить бесперебойную доставку питьевой воды с помощью крупного сооружения. Тиран Феаген построил в Мегаре водопровод с помощью многокилометрового канала, а в Афинах Писистрат проложил такой же водопровод даже под землей. На Самосе Поликрат для этой цели пробуравил даже целую гору, и тот же самый Поликрат снабдил пристань молом, которым пользуются и в новое время. Польза таких мероприятий не требует доказательства, и надо, конечно, признать, что такое умение сконцентрировать социальную энергию и направить ее на определенную цель вызывает глубокое уважение. Это было, правда, не очень трудно, так как рабочие руки были всегда наготове. Надо было только организовать их, чтобы в таком «трудовом созидании» снова показать, что тирания видит социальные потребности и возможности общества.

Тираны, которые все возвысились в борьбе с аристократией, сами происходили из знатных семейств, что представляется парадоксальным только при поверхностном взгляде на явление, так как выходцы из народа не обладали в те времена достаточным престижем, который требовался для претензии на власть. Демос, который по своему социальному определению был чем угодно, но только не гомогенным классом, на рубеже VII и VI веков до н. э. был еще не в состоянии оформиться как политический организм и выставить самостоятельно органы и инструменты своего волеизъявления. Рупор и рычаги демос должен был заимствовать у политически сознательного и опытного в государственных делах слоя. Это обстоятельство имело, среди прочих, то важное следствие, что общественный перелом, каким бы радикальным он ни замышлялся в своей возможности, не стал таковым и что перестройка общества убереглась от того морального яда, который всегда легко вливается в общество в такие переломные моменты истории.

Несмотря на новое понимание государства и социального порядка, которые утверждались повсюду, этот процесс именно в своей широте не знал возмущений. На некоторых участках этого водораздела случались бои местного значения, но весь фронт не был ими охвачен, и прежде всего на горизонте духовных и общественных представлений он оставался свободным от борьбы и сражений. Это не в последнюю очередь зависело от происхождения тиранов. Они не думали о том, чтобы отрекаться от своего происхождения, но, скорее, по перенятому у предшественников ритуалу аристократических обычаев обставляли и свою власть. Напротив: монополизация материальных и политических средств власти в их руках дала тиранам возможность сделать внешний облик их жизненного стиля более пышным и впечатляющим, чем это было возможно прежде.

В Олимпии и других местах на беговых дорожках они устраивали заезды роскошных упряжек, в своих домах они принимали певцов и поэтов, которые находили в них убранство, основу которого закладывали еще в гомеровские времена, но нынешнее превосходило его помпезностью и блеском. Прежде всего, тираны не стеснялись рассматривать отстраненных от политической власти аристократов как своих общественных партнеров. Иногда такое партнерство приносило очевидную выгоду.

Греческая аристократия издавна, как и любое аристократическое общество, перешагивала все границы, представляя собой группу, спаянную родством и дружескими отношениями, независимо от мест проживания. Тираны не поддерживали между собой таких отношений, но делали на них политический капитал. Эти личные связи были предназначены для того, чтобы обеспечить укрепление тыла политического положения каждого отдельного тирана. Тиран Клисфен из Сикиона сделал это, выдав замуж дочь Агаристе (в начале VI века до н. э.), устроив из этого всеэллинский спектакль, в ходе которого из всех возможных выбрал жениха из аристократического семейства. Рассказ об этом событии является самым красивым из рассказов Геродота. Имея в виду те же цели укрепления власти, в то время начали чеканить и более массивную монету. Правители нуждались только в тех контактах, которые были выгодны с точки зрения политического расчета. Это уже представляло собой модель материальных деловых отношений и стало базой для разработки методических основ международных связей.

Сложился целостный материальный комплекс, который до сих пор существовал только во время случайных контактов, соприкосновений и предприятий. На этой основе сложилась «внешняя политика», как тематический круг прикладных задач. С известным преувеличением можно признать частичную правоту тезиса о том, что ранние тираны создали греческую внешнюю политику. История Писистрата показывает, что такая внешняя политика была сущностной необходимостью для тирании и не только не мешала проведению внутренней политики, не ослабляла ее, а, напротив, способствовала ее более успешному проведению. Тираны Коринфа доходили до Египта и документировали свою дружбу с тамошней династией тем, что приняли в качестве родового египетское имя Псамметих. И прежде всего дело было во внешнем влиянии, которому старались способствовать таким способом; но тогдашнее государство имело для этого пока очень ограниченные институциональные возможности. Тирания могла установить на месте бывших отношений порядок своего семейного господства и распространить его на более отдаленные, смотря по обстоятельствам, области. Такими опосредованными способами Коринф завоевал важные позиции на Западе (Коркира, Лефкас, Амбракия), а Афины на берегу Геллеспонта (Сигион). Оба государства своими силами никогда не смогли бы сделать такие приобретения, и, в известном правовом смысле, эти земли принадлежали даже не городам, а лично самим тиранам. Тирания перешагнула здесь возможности, которыми в то время обладали города-государства, очень интересная аналогия с временным преимуществом и превосходством феодализма при установлении его господства в сравнении с общинным принципом власти и в сравнении с политическими организациями, основанными на родо-племенных началах. В обоих случаях, как в Коринфе, так и в Афинах, города были, впрочем, не в состоянии, после устранения тирании, принять от нее власть без всего остального, взятого из ее рук.

Это интересное опережающее появление политического элемента, который пока был чужд греческому городу-государству, проявляется еще и в другой связи. Тирания создавала себе, не везде и не всегда, в разных местах постоянные или наемные военные силы. Более поздние теории считают это основной характерной чертой тиранической власти и связывают это явление с разоружением граждан. Также в отдельных случаях это разоружение не было чуждо и поздним тираниям – например, в Афинах, при сыновьях Писистрата, и во всех случаях это было свидетельством острого кризиса, который, соответственно, приводил тиранию к крушению и упадку. Однако по меньшей мере постоянная лейб-гвардия для охраны особы тирана и в ранние времена не может считаться чем-то исключительным. Такое «овеществление» военной функции, которое делает ношение оружия профессией, а солдат превращает в удобный, всегда находящийся под рукой инструмент, разумеется, совершенно выпадало из рамок тогдашнего направления политического развития греческого мира и не могло предложить грядущим временам возможность сплочения общества. Более поздние тирании тоже отвечали определенным историческим потребностям, но, с другой стороны, отвечали им отнюдь не во всем. Конкретно, они были носителями направленного вперед импульса движения государства и общества, но сами не могли считаться ничем иным, кроме временного, вынужденного инструмента. В течение преходящих периодов смуты и беспорядков и скудности их можно было как-то терпеть, но, как только наступили лучшие времена, они лишились всякого поступательного движения и не воспользовались теми скудными средствами, которыми можно было укрепить свою легитимность. В тот момент они исчезли неожиданно и внезапно, как и явились, и продолжали жить лишь как представление об окончательно отжившем диффамированном институте. В Афинах за попытку установления тирании полагалась смертная казнь, и в этом Афины были далеко не одиноки.