Кризис архаической эпохи везде, где он имел место, означал направленную вперед силу и повелительно потребовал от отдельных государств подчиниться ей. Путь в будущее вел через споры и соглашения и формулировал тем самым категорический вопрос о возможности плодотворного преобразования. Ясный и недвусмысленный ответ на этот вопрос смогла дать только одна Спарта. Это и послужило основанием для ее последующего могущества.

Между тем потрясение там было особенно тяжелым. Спарта уже в ранние времена достигла могущества и благосостояния тем, что овладела плодородной долиной Эврота и приграничными горными цепями, но прежде всего в результате завоевания значительных областей Мессении. Теперь, в VII веке до н. э., исходно грубые формы устроения жизни, свойственные военному лагерю, под впечатлением полученных надежных приобретений могли и должны были смягчиться; Спарта уже могла себе позволить развить, наряду с воинскими традициями, черты бытия, усвоившего мирные и высокохудожественные образы. Спарта получила в свое распоряжение продуктивное местное художественное ремесло, которое сохранило почти в неприкосновенности надлокальную раннеархаическую традицию – мастера принадлежали к покоренному дорийцами архаичному населению, – и это, однако, послужило предпосылкой того, что в конце VII – начале VI века до н. э. развилось спартанское искусство с его уникальными самобытными чертами. Прежде всего, в VII веке до н. э. Спарта стала местом, где создавались выдающиеся поэтические и музыкальные произведения. Ни одно другое место в материковой Греции не могло сравниться в этом со Спартой. Нигде больше в Греции не было столько плодотворно работавших поэтов. Очевидно, что это было выражением и результатом того особого положения, какое Спарта заняла на материке благодаря своим внешнеполитическим успехам.

Естественно, это были не автохтонные таланты; для этого у них уже не было надежной опоры. Но Спарта имела в своем распоряжении благодаря специфическим социологическим предпосылкам особый род поэтов, создавших так называемую хоровую лирику. Это соединение слова, музыки и танца, и, более того, группового танца, предназначенного для исполнения на культурных празднествах. Позже, когда греческий город-государство начал устраивать для своих «граждан» общие представления, хоры уже существовали повсеместно. Но до того, как была достигнута эта стадия, Спарта со своими мужскими и юношескими союзами и объединениями проявила особый вкус к подобного рода искусству. В Спарте существовали две школы, которые следовали хоровой лирике и тем самым поддерживали существовавшую в тот момент традицию. Поэты жили в Спарте и обучали своим песням девочек и мальчиков. Кроме того, они были руководителями хора и задавали мелодию и такт игрой на лире. Тон заполняли флейты, новые, пришедшие из Малой Азии, инструменты, возможно, что на флейтах вообще в то время играли чужеземцы. Один из этих поэтов известен нам сегодня по сохранившемуся единственному остатку его произведений: Алкман, малоазийский грек, который родился и воспитывался в лидийских Сардах. В Спарте ему было не на что обижаться, если хор пел о том, что он стал известным в Спарте человеком, «происходившим из могучей крепости Сарды»; и ни один из спартанских господ не принимал за обиду прозвучавшее из тех же уст заявление о том, что стихосложение и песнопения имеют не меньшее значение, чем изготовление оружия.

Спарта находилась в самом средоточии общегреческого развития, поэтому и ее не обошли те трудности, которые проистекали из общественного расслоения. Независимо от структуры спартанского государства с его делением на господ и подневольных с необходимостью тесного объединения первых против вторых, среди природных спартиатов начинают появляться экономически деклассированные люди, число которых становилось все большим. С утратой экономической самостоятельности эти люди теряли также свое полноправие; они теряли право на участие в совместных трапезах и лишались голоса в апелле (древнем народном собрании). Кроме того, центр тяжести принятия политических решений с течением времени перешел к таким образованиям, как совет старейшин (герусия), и к обоим царям. Помимо этого произошло укрепление фил и их превращение в сословно управляемые социальные организации. Проистекавшее из этого общественное напряжение отражает типичное явление, и не приходится удивляться тому, что именно в Спарте, где зависимость между производительными силами и политическими правами была особенно отчетливой и явной, открыто и свободно зазвучали требования проведения земельной реформы. «Повторный раздел земли», как звучал этот пароль по-гречески, должен был здесь, где каждый не только знал, что его основная собственность возникла благодаря совместному завоеванию «жирной» земли, но и крепко держался за установленное понятие своего отдельного «жребия» (клера), стать воспламеняющим лозунгом борьбы.

Можно задать себе правомерный вопрос по поводу возможной связи между возникшими внутри спартанского общества противоречиями и противоречиями между спартиатами и подданными – периэками и илотами, не могли ли деклассированные спартанцы прибегнуть к помощи последних. Однако можно дать на это только один ответ: такое не могло произойти ни в коем случае. И причину этого отыскать нетрудно. Фрондирующие спартанцы такой политикой сами себе выкопали бы могилу, ибо их сотоварищи, в силу своего численного превосходства, просто раздавили бы их, как тараканов. Прежде всего, такое исключалось, однако, вследствие той непреодолимой пропасти, которая существовала между спартиатами и илотами. Никакая солидарность между первыми и вторыми была попросту невозможна. В других дорических государствах, как, например, на Истме, все было по-иному. Там старые ахейцы не были превращены в илотов, и поскольку они не были столь же многочисленны, то их унесла общая уравнивающая волна. Случись такое в Спарте, было бы опрокинуто все государство и уничтожен весь порядок общественного устройства. Приложить к этому руку не посмел бы ни один спартанец. Но подданные сами подняли голос в свою защиту. Правда, не все. Это были покоренные всего два поколения назад мессенцы. Они приняли участие во второй мессенской войне (вторая половина VII века до н. э.). При этом не случилось окончательной катастрофы, но кризис спартанского государства от этого тем не менее значительно углубился. Новые тяготы, которые проявились явно, таили в себе страшную опасность для обеих враждующих группировок расколотого спартанского общества. Эта опасность категорически понуждала к решению этой внутриспартанской проблемы.

Война в Мессении продолжалась более десяти лет. В это время были утрачены богатые плодородные земли, а социальное равновесие в Спарте было сильно нарушено. Радикальные требования о создании справедливых отношений собственности приобрели высочайшую актуальность и оправданность. Прежде всего, борьба за существование Спарты требовала участия всех без исключения спартанцев. Тот, кто год за годом рисковал своей жизнью, не мог и не хотел отказываться от своих требований и притязаний. Внешнеполитическое положение обострилось, когда соседи Спарты получили недорогую возможность отхватить куски от воюющей Спарты. Так поступили аркадцы и старый соперник Спарты Аргос, у которых давно были противоречия с нею из-за споров за прибрежную Кинурию. Когда соотношение сил качнулось в сторону Пелопоннеса, было поколеблено положение союзных Спарте элейцев, которые, обороняясь от восставших периэков, укрепились в Писате, чтобы защитить господствующее положение в Олимпии.

Спарта, чей воинственный жизненный уклад смягчился за прошедшие поколения мирной жизни и стал более дружелюбным, приобретя некоторые миролюбивые черты, была теперь, схваченная судьбой за глотку, в той ситуации, какая полностью оправдывала приверженность к старым порядкам исконного воинственного бытия. В ставшей военным лагерем Спарте непрерывно раздавался звон оружия, не ради праздного желания усладить слух граждан, а из-за серьезности сложившегося в тот момент положения. Теперь, однако, воинская тактика утратила всякий привкус изысканной рыцарской игры; грозному врагу мало было теперь противопоставить конного воина в боевой колеснице. Спартанские воины-одиночки были вынуждены спешиться и построиться в строго расчлененный боевой порядок. Необходимость отражения нападения сама подсказала нужный строй – фалангу. Так возник новый моральный облик, облик войска, потребовавший дисциплинированных, выстроенных в ряды и колонны солдат. Вероятно, это разительное изменение воинского строя было проведено в жизнь постепенно и не сразу. Спартанские гоплиты, выступавшие в пешем строю для ближнего боя с противником, считали себя, в соответствии с гомеровским духом, «передовыми бойцами» и были сопровождаемы многочисленными легковооруженными воинами, своеобразными оруженосцами и помощниками. Но для них самих не было больше возможности вступать в поединки, отличавшиеся гибкостью тактики и непредсказуемостью. Ритмичной, размеренной поступью шли они вперед, чтобы либо отбросить врага, либо пасть в бою, не отворачивая лица. От поведения фаланги зависела как жизнь каждого отдельного воина, так и жизнь всего государства. Требование подчиняться этому новому закону воинской доблести стало руководящей нормой и мерилом достоинства спартанца.

В такой обстановке не могли больше в полный голос звучать лиры и песни, они стихли. В Спарте не было больше места для прелестных девичьих хоров, для приятных, красивых танцев или изящных изобретений чужеземных хормейстеров. Их место занял выдвинутый на авансцену искусства тяжелыми временами спартанец Тиртей. От него никто не слышал и не ждал услаждающих слух мелодичных песен. Тем не менее он был поэтом и Гомера знал не хуже, чем всякий, кто имел дар слова. Значимость слов Тиртея состояла в их жестокой и неумолимой правде. Формой выражения для него послужила так называемая элегия, которой пользовался, между прочим, еще Архилох для своих смелых высказываний. Тиртей, однако, по-иному оценивает свое отношение к миру; он не ждет удивления и восхищений, отзвука своим стихам он ожидает в действии.

Его поэзия – это страстный призыв; она отбрасывает картины практической деятельности и этических манер, как это сделал еще старший современник Архилоха, эфесянин Каллинос; стало быть, такую форму поэзии знали и признавали уже за два поколения до Тиртея. Тиртей был человеком конкретной политической ситуации, и именно ситуации, сложившейся в Спарте. Решающий, судьбоносный час внушил ему мысли, и ими и через них воплощалось в жизнь историческое действо. Лишь позже выяснилось, что значение его поэзии вышло далеко за рамки Спарты и ее конкретной действительности, и жившие в других местах и в другие времена люди находили в ней свое отражение. Стихи эти были присвоены Афинами в V веке до н. э., для чего быстро нашлась и подходящая легенда. Чуждая музам Спарта никогда не смогла бы породить такого человека, и он явился в час большой беды из Афин, придя на помощь спартанцам, как хромой и увечный наставник, который никак не мог бы идти во главе солдатских фаланг позднейшей соперницы Афин, ведя их к скорой и решительной победе, как повествовала о том молва.

Представляется, что Тиртей говорит без прикрас, просто и без претензии на оригинальность, о смерти за родину, во славу нынешних и будущих поколений; о воинских подвигах и позорной трусости. Казалось бы, что для людей, воспитанных в те времена, людей с притупленной чувствительностью, все это должно было звучать совершенно повседневно и обыденно. Однако справедливо противоположное. Тиртей сумел схватить прошлый опыт – непосредственно, без всяких изменений и добавлений и без всякого пафоса. Реальность горит в каждой фразе, не оставляя места самообману:

Поражение означает не просто политическую неудачу. Для государства оно означает полное уничтожение, а для каждого отдельного человека голую и неприкрытую нищету и нужду. Здесь нет никакой натяжки и никакого обмана. От неподкупного взора здесь не укроется истина. Она видна воочию, во плоти и крови. Глаза, не обманывая, говорят о красоте и уродстве, и каждое из этих качеств открывается взгляду само.

Такие слова возвещают о доблести и мужестве, в них можно рассмотреть поэтическое преображение непреходящих ценностей; но точно так же можно проследить, что такое перефразирование несет на себе отпечаток фальши. Для Тиртея его стихи не имеют ничего общего с простым восхвалением героизма в том виде, в каком он проявляется у отдельного воина, у одного бойца, и его образцовость, каковую воин проявляет по собственной свободной воле. Всякое прославление показалось бы Тиртею дешевым и низким, так же как и приукрашивание горькой и серьезной действительности, которую следовало понять во всей ее неприкрытости. Поэт ставит себя под действие закона безусловной необходимости, и его задача состоит в том, чтобы научить этому пониманию и других. Итак, смерть в бою не является ни неизбежной судьбой, ни прославляемым возвышенным метафизическим событием. Почти с жестокостью требует Тиртей не только примириться с ней, но и в полном сознании согласиться на нее:

Тиртей не просто призывает на битву. Его взгляд намного шире, и не только – он много глубже. Ему ясно, что исторический момент не допускает просто поспешного объединения сил, которые готовы к отражению внешней угрозы. Для него речь идет о новых началах, о решающем, основательном повороте. Люди должны изменить все свои привычки и обычаи. Равным образом дело идет о прощании со ставшими любезными представлениями. Все прежние ценности становятся сомнительными или выводятся из той среды, в которой они до сих пор считались господствующими. В одном из своих известных стихов он вполне отчетливо говорит, в чем заключается такой отход:

Здесь коротко и ясно, без всяких обиняков сказано, что именно подлежит обесцениванию. Гордость и очарование возвышенного бытия, все «добродетели», кои являются не украшением, но корнем силы, выносятся, так сказать, за скобки. Истинную добродетель надо искать в другом месте. Эта истинная добродетель является в жестокой битве. Плечом к плечу, крепко упершись ногами в землю, воин проявляет добродетель тем, что в теснейшем единоборстве с врагом теснит его. Это настоящая защита и сохранение, и только так исполняется убеждение, на котором отныне должно зиждиться государство. Какими бы блистательными ни были иные преимущества, не от них зависит победа и поражение. Речь идет прежде всего о дисциплине, которая доводит доблесть и мужество до уровня применимого орудия и не допускает колебаний и уклонения, но из умелого мужества и надежного навыка выводит неотъемлемое и прочно укорененное единство. В позднейшие времена греческий мир привык к тому, что победа над спартанским сухопутным войском невозможна. Это войско переживало период становления в те годы, когда Тиртей возвышал свой убедительный голос.

Вначале самым важным было добиться победы в войне против мессенских повстанцев. Эта борьба оказалась вязкой, длилась долго, в течение десятилетий. В Спарте хорошо понимали, что является ставкой в этой войне. Поражение потрясло бы самые основы спартанского государства по эту сторону Тайгета. По ту сторону хребта победа была равнозначна завоеванию будущего. Новая земля илотов манила к себе в случае победы над восставшей Мессенией. Эта победа должна была послужить укреплению внутрилакедемонских позиций в отношении илотов. Альтернатива была хорошо ясна как спартанцам, так и Тиртею. Но первые полагались не только на закалку мужества и доблести. Одного отчаяния, давившего в спину спартанцам, оказалось недостаточно. Мужества должны были прибавить искусственные меры. Самая решающая битва была проведена с некоторой особенностью – непосредственно за спинами сражающихся спартанцев был вырыт глубокий ров. Путь к отступлению был отрезан не только морально, но и тактически. В результате этой войны был даже узаконен новый моральный облик. Тот, кто оставлял в бою свое место в строю, тот не имел более права занимать какие-либо общественные должности (атимия) и подвергался общественному презрению. Когда же враг наконец был изгнан и подавлен, укрепилось не только внешнеполитическое могущество Спарты, утвердился также процесс внутригосударственной реорганизации.

Организация спартанского войска гоплитов была только одной частью такой реорганизации. Реорганизация войска занимает свое место в более обширном круге глубоких социальных и политических реформ. Едва ли приходится сомневаться (традиция очень часто подводит нас в том, что касается Спарты), что была наконец проведена так давно назревавшая земельная реформа. Уже завоевание мессенских илотских земель, которые подлежали разделу, послужило поводом, если и не причиной, такого раздела. Возможность равномерного распределения всех спартанских земель также существовала. Ввиду мессенской победы земельные наделы могли быть достаточно большими, не нанося при этом значительного урона богатым людям. С тех пор спартанцы с гордостью именовали себя «равными» (гомии).

То же самое они могли сказать и в отношении политического переустройства. Энергично формировался фронт против аристократических принципов государственного устройства. Правда, при этом не требовалось образования народного собрания, как это было в других местах. Оно было приравнено к древнему институту апеллы, собрания всех носивших оружие, возникшего еще во времена завоеваний и переселений; кроме всего прочего, это сведение функции апеллы к функции народного собрания не носило характер новомодного веяния. Но функция, решение о выборе чиновников, о войне и мире и многом другом, претерпела минимальные изменения, став немного более активной, и когда этот «народ» придал своему суверенитету определенное выражение с помощью утвержденного с государственно-правовой точки зрения понятия демоса, то тем самым это было равнозначно с формулированием конституционного права. Именно на это больше распространялся новый уклад, нежели на конкретное управление. Царская власть и совет не были упразднены, но были признаны явно и де-юре. Более того, в случае, когда собрание принимало «неправильное» решение, совет и цари обладали правом вето, что, естественно, в первую очередь было задумано для сохранения формального государственного права и его религиозно-ритуального элемента. Совет, точнее, совет старейшин (герусия), был равным образом весьма древним институтом, а членство в нем было пожизненным. Теперь, однако, было выдвинуто требование выборности совета старейшин, хотя ранее членство было наследственным или предоставлялось после совещания в узком кругу избранных. Но все эти модификации переживших века институтов, модификации, в которых прозвучала новая политическая воля, отступают перед особыми характерными чертами современной им эпохи, перед необходимостью создания государства, основанного на местном, локальном принципе формирования равноправного однородного гражданства.

Очень важно то, что Спарта стала входными воротами для этого характерного для всей Греции устремления. Равным образом знаменательно то, каким образом это было сделано. При всем желании и стремлении к сохранению и сбережению унаследованных форм никто, между прочим, не удивился, если вообще осознал, что тем самым были уничтожены старые дорические филовые порядки и заменены новыми. Стоявшие за этими изменениями устремления, конечно, ни от кого не ускользнули, но в акте реформы, в санкционированном Дельфами законе, в «Великой Ретре», был воздвигнут непреодолимый барьер, в котором была недвусмысленно выражена необходимость сохранения фил. Тем самым была выражена непереводимая, к сожалению, на немецкий язык игра слов относительно того, что филы должны быть организованы по-новому или же должны быть образованы новые филы, и была предоставлена свобода мероприятию, призванному в непосредственном примыкании к старым филам создать новые, замкнутые определенными территориальными, местными рамками. Здесь хорошо заметна хитрая двусмысленная уловка. Наряду со старыми, уходящими в сумерки веков филами должны быть созданы новые объединения, обы. Число их равнялось пяти, и тем самым они ничем не отличались от общественного образования, которое соответствовало пяти деревням (комаи) городских спартанских населенных пунктов. По аналогии можно сказать, что спартиаты призывались на военную службу пятью лохами, по одной тысяче мужчин в каждой. Намерение нейтрализовать старые кровные и обычные связи фил выступает здесь со всей ясностью и отчетливостью: родовое государство следовало упразднить. Тем самым царская власть, как политическая глава и представитель более старых порядков, стала значительно более ограниченной в своих правах.

Политическое руководство удержал другой, новый орган, лишивший царскую власть былого могущества, оставив в ее распоряжении только военное руководство во время ведения боевых действий – уступка, которую сделали укоренившейся командной власти над общинами периэков, так как не было возможности чем-либо заменить эту унаследованную правовую основу. Нововведения вообще не происходили в течение одной ночи и проявлялись, очевидно, в ходе длительной и упорной борьбы. Основной закон государства, который создал обы, ничего не знал об этом. Молчит по этому поводу и Тиртей. Во главе спартанского государства явилась ежегодно сменяемая на выборах коллегия из пяти человек, эфоров. Этот комиссариат был создан не для того, чтобы представлять народ в силу того, что этот последний был теперь поделен на пятерки, но для того, чтобы диктовать свою волю и воплощать ее в конкретные действия. Высшая исполнительная власть, как внешнеполитическая, так и внутренняя, была сосредоточена в руках этого органа, который по меньшей мере контролировал и военные дела. Цари нашли в эфорах сильную и вышестоящую инстанцию. Каждый месяц цари клялись эфорам соблюдать законы, в ответ эфоры от имени общины гарантировали сохранение царской власти. Над каждым спартанцем, будь он высокопоставленным или рядовым человеком, отправлял ли он общественную должность или вел частную жизнь, довлела военная и полицейская власть эфората. Только в особо сложных и тяжких случаях герусия принимала участие в решении дел в виде судебной палаты или трибунала. Эфорат создал железный каркас, который в будущем позволил спартанскому государству сохранить свою форму и препятствовал всякому изменению политического порядка.

Хотя в то время Спарта решилась на столь кардинальные перемены, это вовсе не говорит о том, что отныне новая Спарта целиком вытеснила старую и что у спартанской жизни появились совершенно новые, иные основания. Скорее следует сделать совершенно противоположный вывод. В суровых обстоятельствах второй мессенской войны, и только благодаря им, Спарта решилась на столь радикальную реформу, но лишь потому, что сознавала, что от нее зависит не только военная победа, но и сохранение в ее результате существовавшей до того общественной базы. Спарта решилась на энергичную реорганизацию в круге своих граждан, чтобы ей не пришлось, подчинившись воле обстоятельств, пересматривать отношение к господству над илотами и периэками. Прогресс с одной стороны должен был сделать возможным консерватизм с другой, и воля к переменам конституировала старое своим содержанием. То, что некогда мотивировалось историческими условиями и связанной с ними традицией, стало теперь предметом осознанного установления. Положение, обусловленное переселением, в связи с которым надо было принять, что его условия надо менять постепенно, было теперь навсегда возведено в законодательную норму, которая раз и навсегда исключала какие-либо компромиссы. Отсюда вытекала необходимость методичными усилиями поддерживать воинственный дух Спарты, которому она была обязана завоеванием равнины в долине Эврота и пробуждение которого позволило ей одержать победу в мессенской войне и препятствовать всякой возможности изменения внутренних порядков.

Спарта, как государство военной касты, каким она предстает перед нами в свете истории, явилась творением великого кризиса и его преодоления. Закон, номос, спартанец преобразились именно и в первую очередь в таком образе жизни и в таких жизненных устоях (агоге). Законотворческое мышление, бывшее повсеместно в Греции настоятельной проблемой, в ходе разрешения которой пытались найти способы управления индивидами и обществом, и, несмотря на все задержки и пассивность, постоянно получало свежие импульсы, сыграло в Спарте роль цемента, скрепившего и увековечившего старый жизненный уклад. Тем самым изгонялось любое поползновение расширительного толкования законов и не позволялось предоставлять дела их естественному течению. Свобода эпохи Терпандра и Алкмана, ритмы которой перекликались с мелодиями духовного раскрепощения Эллады, миновали; хотя и не внезапно и не молниеносно – изобразительное искусство VI века до н. э. еще было довольно значительным в Лакедемоне, – но, однако, в такой степени, что это наложило неизгладимый отпечаток на будущее, так как теперь понятно, почему Спарта выпала из пестрого и радужного спектра греческого гения.

Казарменный быт, под гнетом которого спартанец находился с самой юности, быт, который состоял исключительно из изнурительных тренировок, призванных воспитать непревзойденных специалистов в военном деле, не оставлял места для частной жизни и выработки мировоззрения. Все это делалось для того, чтобы с помощью особых мер воспрепятствовать участию в общих греческих движениях чувства и мысли. Ни один спартанец не смел без соизволения старших покидать страну и находиться за ее пределами, и ни один чужеземец не имел права находиться в Спарте сверх установленного срока. Периодические облавы и налеты («изгнания чужаков», ксеноласиэ) позволяли прочесывать самые потайные уголки. При этом не только закон и полиция замыкали спартанца в государственных границах, для этого внутренней валютой, как известно, служили железные деньги, с которыми нечего было делать за рубежами Спарты. С экономической точки зрения это означало, что Спарта находилась на той ступени развития, на какой еще не были изобретены монеты и не использовались благородные металлы. Если правительство вело торговлю с другими государствами, то приходилось прибегать к чужестранной монете. Владение ею частными лицами, разумеется, запрещалось.

Частного уклада жизни, как такового, и без того не существовало. По достижении восьмилетнего возраста мальчиков изымали из семьи и передавали в учреждение для общественного воспитания. Классы этих учреждений делились по возрастам воспитанников, и, учитывая дальнейшую военную направленность воспитания, в них уделяли внимание прежде всего воспитанию крепкого и сильного воина. С фольклорной точки зрения здесь речь идет о союзах мальчиков и молодых мужчин. Можно обозначить эти учреждения как государственные интернаты, так же как совместное проживание мужчин как форму мужского союза можно назвать казармой или военным лагерем. Ясно, что при такой совместной жизни молодых мужчин для нее были характерны определенные типичные проявления. Кражи продовольственного рациона были ненаказуемы, если виновника не ловили на месте преступления. Надзор за мальчиками осуществляли служащие мужской команды, в которых находились мальчики и юноши с девяти- до двадцатилетнего возраста. Эти служащие назывались эйренами. Мужчины в возрасте старше двадцати лет образовывали боевые единицы и совместно проживавшие группы. Таким образом, войско постоянно находилось в полной боевой готовности при оружии. Женщина проживала в поместье и видела своего мужа только во время редких случайных посещений. Мужчина жил вместе со своими товарищами по оружию и по шатру. Затраты на еду покрывали сообща поровну. Тот, кто оказывался слишком бедным, чтобы вносить свою долю, выбывал из класса «равных» и терял свои права активного полноправного гражданина. И напротив, дисциплина, которой подчинялись мужчины, не позволяла ничего индивидуального и не предоставляла каких-либо преимуществ одних перед другими. Даже внешним видом подчеркивали спартанцы свою железную солидарность, которой были спаяны эти своеобразные мужские союзы. Бытие индивида было практически идентично его общественной функции.

Перед этими находившимися в постоянной готовности закаленными воинами дрожали от страха илоты. По численности они многократно превосходили спартиатов. Соотношение, вероятно, достигало 7:1, при этом число спартанцев, способных носить оружие, оценивается приблизительно в восемь тысяч. Однако безоружные, не имевшие военной подготовки и, сверх того, деморализованные своим полным бесправием илоты не могли рассчитывать на успех своего вооруженного сопротивления. Кроме того, продолжало существовать положение, согласно которому илоты находились, как и прежде, в состоянии войны со Спартой. По этой причине убийство илота не считалось преступлением и не было связано с обычаем кровной мести. Молодые спартанцы выполняли роль тайной государственной полиции и наблюдали за илотами в сельских местностях. Если илота встречали ночью на улице, то он считался подозрительным в заговоре. Такого илота без суда убивали на месте.

Спартанский порядок, или, как сами спартанцы, следуя вполне сложившейся традиции греческого словоупотребления, называли его, «спартанский космос», был в своем переплетении старых и новых элементов результатом общего греческого перелома; внутри этого горизонта особенно сильно бросается в глаза авангардная роль этого порядка. Спартанская реформа совпадает по времени с очень ранней коринфской тиранией, а одно поколение отделяло ее от грядущего распространения этой формы правления в VI веке до н. э. Но здесь важно лишь то, что Спарта в это время уже сумела покончить со своими проблемами. Везде в других местах продолжались ссоры, стычки и столкновения, по меньшей мере в течение всего VI века до н. э. и даже дольше. В то время Спарта могла считать все проблемы политического и общественного брожения исчерпанными и смотрела на них незаинтересованным взглядом стороннего наблюдателя. Из этого отношения возникло весьма своеобразное видение. В Спарте напрочь забыли, что ее конституционные установления несли на себе отпечаток современного духа и что общая греческая судьба коснулась, и не в малой степени, долины Эврота. Историческая правда была здесь сильно сжата и вытеснена. Спарта нуждалась лишь в том, чтобы держаться за усиление архаического жизненного уклада и искать его истоки, чтобы «знать», что спартанское государство в том виде, в каком оно существует в настоящее время, было таким от века. Все это логично согласовывалось с деятельностью почти сказочного законодателя Ликурга, а единство социального и политического порядка, который воочию знавал более светлые времена, было равнозначно существованию спартанского общества с давних-давних пор. Осознание преимущества, которое явили всем именно спартанцы, коренится в этой наивной исторической вере и простосердечии, с каким все политические опыты других рассматривались и осуждались как сомнительные и рискованные, а поэтому будет только лучше, если все, в конце концов, останется таким, каким оно было когда-то раньше. Инстинктивно и по честному убеждению Спарта стала представительницей политического консерватизма еще до того, как опыт указал ей, что за него придется дорого платить в международной игре внешних сил.

Разумеется, Спарта смогла укрепиться также благодаря поразительному успеху своей реорганизации. То, что с самого начала ни в коем случае не представлялось легким и заранее успешным делом, а именно ее прочность и устойчивость, действительно явилось на свет и стало свершившимся фактом. Естественно, не обошлось без трудностей, однако революции и опасные волнения были неведомы Спарте в течение многих поколений, и, когда волнения возникли в V веке до н. э., они носили ограниченный характер и не имели серьезных последствий. Итак, Спарта производила впечатление величины, удаленной от всякого становления и связанных с ним опасностей, и все архаическое и классическое время представала перед миром как единый, монолитный блок.

Греческие теоретики государства удивлялись Спарте и видели в ее неколебимой устойчивости доказательства преимуществ ее конституционального устройства. Оно было им безусловно симпатично. Это государственное устройство, как казалось, было не только замечательно сконструировано и поставило под действие рационального закона в высшей степени соответствующие ему прозрачные функции, но и равным образом сделало понятным и анализируемым логичное и последовательное воспитание выведенного единого для всех морального облика. Вопреки личному эгоизму, известному на другом опыте, и своекорыстному использованию устремлений и влечений, здесь все выглядело так, словно Спарте удалось топором обрубить самые корни таких естественных человеческих наклонностей и полностью подчинить индивидуальные устремления объективным целям политического сообщества и смыслу существования государства. Это впечатление, от которого сумел отклониться только Аристотель, заходило настолько далеко, что «Законы Ликурга» из исторического явления незаметно превратились в своего рода идею, которая замаскировала ясные сегодня отклонения от действительности этой исходной картины большой наивностью и простосердечием и просто игнорировала их, как не существовавшие. При этом, естественно, с самого начала не приходилось ожидать, что спартанское государство и спартанское общество надолго втиснулись в испанский сапог, который был им впору только в определенной исторической ситуации. Известно, что в Спарте не было никаких изменений законодательства, но идентичность государства и общества, достигнутая к концу VII века до н. э., была, несмотря на это, утрачена.

Социальное равенство полноправных спартанских граждан сохранилось до греко-персидских войн, но потом общество подверглось сильной дифференциации. Так же как в других местах, это гомогенное общество разделилось на классы – на богатых, менее состоятельных и бедных. Бедность влекла за собой неспособность поддерживать обязательный образ жизни, основанный на получении земельной ренты, и оплачивать вклады в сисситии, общие трапезы. В конце концов, эта группа населения в правовом отношении была официально названа «меньшими» (гипомейонес) людьми и отделена от остальных граждан, чем было выражено официально их низкое положение. Более или менее тихо и молчаливо этот процесс мог происходить в виде перетекания обедневших спартанцев в группу периэков. Спартанцы сильно уменьшились в численности, в IV веке до н. э. их осталась половина от того числа, какое было в V веке до н. э., а сто лет спустя соотношение численности стало настолько гротескным, что полноправные граждане стали составлять смехотворное меньшинство, и тогда разразилась революция.

Изменение состояния проходило обычно через наследование имущества – продажа недвижимости была, как и прежде, запрещена законом, – к тому же в начале IV века до н. э. стала разрешаться завещательная передача и даже дарения. Кроме того, довольно хрупким стал со временем барьер, препятствующий накоплению богатства в виде монет. Факты стали сильнее нормы. Наконец, граждане получили возможность перемещать свое движимое имущество за пределы государства. Поздних спартанцев можно с полным основанием упрекнуть в корыстолюбии и жажде наживы. Так как мужчины были повязаны спартанским воспитанием и образом жизни, хозяйственная ответственность и экономические сделки стали уделом женщин. Они наслаждались, вследствие раздельного проживания с мужчинами, необычного для Греции вообще, сексуальной свободой, по причине их распущенности и бесстыдства пользовались очень дурной славой и вследствие своеобразного устройства системы родовспоможения и процветавшей по праву и обычаю полигамии могли оказывать предпочтение какому-либо из братьев своего мужа. В противоположность интимно-этической точке зрения, чистая, основанная на рождении потомков целесообразность отношений мужчины и женщины имела преимущество; также и полиандрия должна была гарантировать совместное владение клером, чем создавались препятствия для выделения отдельных хозяйств. Эротические отношения зачастую были гомосексуальными и как таковые никем никогда не порицались.

Очевидные теневые стороны спартанского бытия потребовали много времени для своего возникновения и образования и поэтому принадлежат к более позднему периоду спартанской истории. Непосредственный успех нового порядка установился гораздо скорее. Он заключался в исключительном внешнеполитическом положении Спарты. Одним ударом Спарта стала первой ведущей державой греческого мира. Ее внутренняя замкнутость и удаленность от всех сотрясавших VI век до н. э. социальных и политических проблем предоставила ей привилегию, которая была признана всеми окружавшими ее соседями.

Государства Пелопоннеса, оказавшиеся под серьезной угрозой во время Второй мессенской войны, смирились с гегемонией Спарты и выступили на ее стороне как «союзники». «Лакедемоняне и их союзники» – так с тех пор называлось это государственное образование, ускользнуть от членства в котором удалось лишь Аргосу, хотя, с другой стороны, к союзу примкнул такой значительный город, как Коринф. Этот «Пелопоннесский союз», как привыкли называть его современные историки, с институциональной точки зрения можно рассматривать как рыхлую конфедерацию, которая представляла собой скорее внешнеполитическую правовую систему, нежели прочно установленный союз. Этот союз предоставлял своим членам полную свободу не только во внутренней политике, но также и свободу внешнеполитических действий и движений. Но одновременно с этим была одна договорная вещь, что при решении серьезных вопросов все члены союза обязуются выступать под политическим и военным водительством Спарты и что при сохранении неприкосновенности общей независимости членов не допускается проведение антиспартанской политики. В случае совместных действий посланники отдельных союзных общин могли собираться на своего рода совещания, которые, впрочем, не имели права вырабатывать какие-либо обязательные для всех предписания. Это имело под собой довольно солидное обоснование. Насколько исток образования этого «союза» находился, естественно, в Спарте с ее господствующим положением, настолько Спарта всегда осознавала, что ее положению никогда не дадут подняться до истинного господства, если, конечно, не возникнет опасность очень серьезного кризиса и не возникнет перенапряжения и недостаточности собственного потенциала. С замечательным умом и прозорливостью это понимание было не только осознано, но и проводилось в жизнь. Ясный и вдумчивый расчет принес свои плоды. Спартанское государство, внутри своих границ основанное на голой и всегда готовой к действию силе, вовне завоевало положение политического партнера, который боязливо уважает самостоятельность своих союзников и с полной политической корректностью держит в рамках дозволенного свою собственную мощь.

Такое соединение права и силы должно было действовать весьма убедительно, а поведение спартанцев вызывало большую симпатию греческого общества. Доверие, уважение и авторитет – таковы были плоды такого поведения. Плоды эти созрели довольно скоро. Уже в середине VI века до н. э. было уже решенным делом, что Спарта сохраняет за собой первое место среди греческих государств, и ее голос получил большой вес. Это свободное по умолчанию соглашение дало основание для более или менее официального признания ведущей роли Спарты в следующем ее названии: «Предводительница Эллады» (простатес тэс элладос). Это был почетный титул, и он внушал определенное доверие и негреческим государствам. В политическом смысле Спарту можно было считать средоточием и серединой плюралистического греческого мира городов-государств, его прочным ядром и надежным представителем.