В VIII веке до н. э. в Греции начинает происходить нечто весьма своеобразное. В некоторых местах эллины снова приходят в движение – триста лет спустя после того, как остановились волны предыдущего переселения. Новый всплеск переселения в истории называют «греческой колонизацией». Выражение это, по сути, является техническим термином и с самого начала дает историку известную определенность. В этом смысле колонизация является частичным переселением, при котором исходные пункты не являются постоянными. Результатом Великого переселения стало радикальное изменение (за известными исключениями) мест проживания греков. Кроме того, оно представляло собой перемещение всего народа. Напротив, колонизация – это расширение территории проживания, при котором сохраняется и прежняя территория в ее нераздельной цельности; мало того, за счет колонизации она только увеличивается. Если угодно, «колонизация» не столь стихийна, как «переселение», эти явления морфологически совершенно различны; при этом последнее есть признак первобытного прасостояния, в котором народ не выработал еще высших форм культуры и дифференцированных, регулирующих жизненный уклад отношений, в то время как первое предполагает наличие и того и другого. Любой народ переживает «переселение» лишь однажды, в ранний период своего существования и там, где этот период его застает, в эпоху, когда еще нет и речи об истинном образовании и формировании народа как такового. «Колонизация» повторяема (и греки доказали это) и предполагает наличие основополагающего цивилизаторского опыта. Эта истина господствовала в науке всемирной истории вплоть до XX века с его неприкрытым и необузданным варварством, соединенным с высокоразвитой технической мощью, когда были поставлены под вопрос сдерживающие возможности цивилизации.
То, что было начато греками в те далекие времена, имеет типологически сходные параллели во всем мире, включая колонизацию восточногерманских земель, колонизаторское завоевание Америки, покорение Сибири русскими и множество других примеров подобного рода. Но в этих широких рамках одного, по сути, процесса есть, однако, одна особенная разновидность. Как и более поздние колонизации, греческая позволила открыть и освоить новые пространства и территории, и мы в этой связи смеем утверждать: там, где мы ищем «классических» греков в их привычных ландшафтах, мы находим их там пришедшими, как правило, в результате колонизации. Однако вид и способ, каким все это совершалось, значительно отличаются от обычных форм и видов привычной нам колонизации.
Начиная с VIII века до н. э. мы встречаем греков не только на берегах Эгейского моря, но и по обе стороны Дарданелл и Мраморного моря. Они прочно сидят по ту сторону Черного моря, которое стало для них «гостеприимным морем», Эвксинским Понтом. Мы видим греков и в Западном Средиземноморье, на Сицилии, в Южной Италии и в отдаленных районах Южной Франции (в Марселе), мало того, мы видим их и в Африке (Киренаика).
Отсюда вытекает, что греческая колонизация никогда не распространялась на континентальные пространства. Она всегда была ограничена узкой прибрежной полосой. Можно по этому поводу повторить известное изречение Платона о том, что греки сидят на берегу моря, как лягушки на берегу пруда. Жемчужное ожерелье греческой цивилизации украшает земли трех континентов, обрамляющих Средиземное море. Сами эти земли, естественно, не были греческими, но море, которое их соединяло, море это греческим было, разумеется с известными ограничениями. Эти последние тесно связаны с предпосылками самого феномена колонизации.
Если сами греки не помышляли о том, чтобы проникать вглубь осваиваемых земель, к которым приставали их корабли, то даже для обычной высадки на кромке этих земель требовалось, чтобы местное население разрешило такую высадку или было вынуждено ее разрешить. И дела действительно обстояли именно так.
У чужеземцев греки сталкивались с такой примитивной ступенью политической организации и с таким уровнем цивилизации, что не приходилось ожидать значительного сопротивления, и оно не возникало в действительности. В местах своей колонизации греки имели дело с политическим вакуумом. Их расходы на поддержание власти были в каждом случае не очень велики, но всегда стоило думать о применении военной силы против них со стороны внешних сил и интересов. Как правило, не составляло большого труда, в случае необходимости, вытеснить туземцев из ареала предполагаемой колонии. По большей части эти вопросы решались полюбовно и мирно, иногда же путь оказывался более долгим и требовал трудных переговоров, как это было в Кирене, где для согласия местного царского дома грекам пришлось принять собственное имя (баттос) местной царской династии.
Мирные связи приносили к тому же немалую выгоду. У греков были товары – изделия греческого ремесла и произведения искусства, – которыми могли пользоваться другие, а в обмен греки получали иные товары – главным образом сырье, в котором они нуждались. В результате такой взаимной выгоды у греков появились постоянные торговые партнеры. Короче говоря, греки находились в благоприятном положении превосходящей цивилизации и могли утверждать свое существование в промежутках между культурными центрами. Там, где появлялись колонисты – и в этом заключается суть дела, – они знакомили туземцев с «высокой» культурой, и это явилось свидетельством того, что греки уже сами принадлежали к тому поясу цивилизации, который в виде различных начал возник за две тысячи лет до этого на Переднем Востоке.
Если бы греки не оказались в таких благоприятных условиях, то не возникли бы предпосылки для колонизации. При этом правилом стали случаи соприкосновения с цивилизованными областями Древнего Востока, прежде всего в Сирии и Египте. Единственным исключением явилось так называемое Милетское поселение, греческая фактория в Нижнем Египте, получившая, как и ее преемник Навкратис, привилегию от египетского фараона (конец VIII века до н. э.). Отношения греков с авторитетными инстанциями восточного мира были, естественно, прямой противоположностью отношений с примитивными племенами; превосходство в последнем случае было у другой стороны. Урок, извлеченный греками из контактов, которые по географическим условиям были, к счастью, весьма редкими, был следующим: властители греческих городов на Кипре были данниками ассирийского царя Саргона II (с 709 года до н. э.), а несколькими годами спустя дело дошло до военного столкновения на Киликийской равнине между греками и наследником Саргона Санхерибом. В Сирии положение греков было еще более необычным. Там грекам пришлось иметь дело с финикийцами. А ведь именно финикийцы стали хозяевами моря задолго до того, как греки впервые отважились показаться на его просторах.
Отношения с финикийцами были решающим фактором, оказавшим сильное воздействие на греческую экспансию. Раньше, в предыдущие столетия, до получения археологических и исторических разгадок тайн Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья, в финикийцах видели не только авторитетную инстанцию тогдашнего мира, но и считали их прежде всего восточными учителями греков. Историки и археологи рассчитывали найти следы финикийского присутствия в доисторических и раннеисторических слоях. Эти ошибочные взгляды давно развеяны и оставлены. Теперь никто не осмелится во всеуслышание заявить, что мореплавание было вовсе чуждо ранним грекам и составляло прерогативу одних только финикийцев. Уже микенское время знало греческих мореплавателей, и уже Великое переселение создало предпосылки для выхода греков к морю. Однако нет сомнения в том, что в течение столетий консолидации, последовавших после переселения, эти предпосылки мореплавания не получали дальнейшего развития.
Заморская торговля всецело находилась в руках финикийцев, и финикийский купец, как признанный специалист в этой области, стал знакомой фигурой уже для Одиссея. Тем более что создание сети морских путей с помощью основания опорных пунктов и, наконец, основание целых городов на главных транспортных магистралях происходило за пределами греческого мира и горизонта. Именно на распространение влияния было направлено устремление финикийцев в те столетия, когда все внимание и вся энергия греков были обращены к внутренним проблемам. К тому же складывалась и благоприятная внешнеполитическая обстановка. Распад и гибель великих переднеазиатских государств в начале второго тысячелетия развязали финикийцам руки. Во главе всех финикийских городов вскоре встал Тир, большой островной город и мощная крепость, перехватившая гегемонию у Сидона и его финикийское название. Жители Тира представлялись в далеких странах сидонийцами. Это возвышение Тира произошло после того, как Ассирия пала жертвой своей нарастающей политической слабости (начало IX века до н. э.).
Направлением, в котором хлынула теперь высвободившаяся энергия, стало Западное Средиземноморье, а именно его южная береговая линия вплоть до Гибралтара. В крайней западной точке этого пути был основан город Гадес (Кадикс), предназначенный для товарообмена с Иберийским полуостровом, в особенности с расположенным на юге полуострова городом Тартессос, поставщиком ценного испанского серебра и меди. Кроме того, Гадес был удобен как порт, из которого можно было двигаться дальше – вдоль атлантического побережья Европы и Африки. Для обеспечения безопасности этого большого караванного морского пути был очень полезен расположенный приблизительно в середине пути и играющий роль надежного запора Тунис. По причине благоприятного географического положения и из-за плодородной почвы финикийцы обратили на эту область свое пристальное внимание.
Многие города возникли в одно время с Гадесом (на рубеже второго и первого тысячелетий), и прежде всего Утика, Хадрумат и Тапсос. Позже как необходимое дополнение возникают укрепленные пункты на западном берегу Сицилии (Лилибей, современная Марсала, Мотие). Фукидид утверждал, что все сицилийское побережье было буквально усеяно финикийскими почтовыми станциями; однако современная наука, ссылаясь на отсутствие археологического подтверждения этого факта, с полным правом отказывается склониться перед авторитетом древнего историка. Одним из городов, основанных тирийцами, – это был не самый ранний из них, – стал Карфаген в 814 году до н. э. В то время Карфаген не мог ни в коем случае притязать на какое-либо значение и был скрыт в тени других финикийских городов. Его политические позиции были слабы даже в сравнении с положением местных племен. Карфаген был вынужден платить дань местным царькам, чтобы без особых хлопот сохранять сносные отношения с ними.
Для греческой колонизации было величайшим счастьем, что финикийцы последовательно держались за проложенную ими узкую морскую дорогу с востока на запад и никогда не проявляли склонности с нее сворачивать. Так, в Испании, по эту сторону Гибралтара, они утвердились только на южном побережье. Малакка была одним из их укреплений, дальше на север они не продвинулись. Не только Корсика и Сардиния, но и Балеарские острова оказались в то время вне поля их зрения.
Греки оказались бы глупцами, если бы пренебрегли выгодами такого положения и вторглись в зону влияния финикийцев. Торговые греческие корабли до такой степени избегали такого поворота событий, что даже на известный им только по названию город Тартессос греки наткнулись по чистой случайности. В середине VII века до н. э., то есть спустя столетие после начала колонизации, один самийский купец по имени Колеос вследствие противного ветра был выброшен на берег вблизи этого города и тем самым открыл не слишком, правда, оживленное сообщение между ионийскими греками и этим далеким городом. В это же время греки рискнули несколько раз пристать к африканскому берегу, мудро сделав это в месте, давно оставленном финикийцами. Была основана Кирена, но то была авантюра, на которую можно было решиться только после долгих раздумий и преодолев немалый страх. Очень далекой и неизведанной казалась в то время грекам эта земля, хотя она располагалась ближе, чем Египет, а путь от Крита до Кипра был длиннее, чем от Крита до Кирены.
Как и следовало ожидать, колонизация следовала по пути, проложенному купеческими кораблями; вначале осуществляли разведку местности вокруг корабельных стоянок, которые должны были обеспечивать торговлю и безопасность морских сообщений. Только этим можно объяснить тот факт, что колонизация начиналась с занятия и освоения самых отдаленных пунктов. Уже в середине VIII века до н. э. были основаны Кимы (Кумы) в Италии и Синоп на Черном море. Кимы так и остались самым отдаленным населенным пунктом, занятым греками на Апеннинском полуострове. Само собой понятно, что основанию Ким предшествовало устройство торгового поселения на лежащем напротив маленьком островке Иския. Вероятно, греки располагали сведениями, указывавшими на выгодность данного места и ставшими причиной того, что колонисты не стали двигаться дальше на север. В свете грядущих времен такое решение может показаться прямо-таки провидческим, так как в противном случае через пару поколений колонистам пришлось бы вступить в конфликт с этрусками, что вряд ли было бы выгодно грекам. Такое поведение соответствовало неписаной программе греческой колонизации – избегать провоцирования затруднений и конфликтов.
Время колонизации пришлось на эпоху нетронутого господства аристократии, и она являлась его отражением. Гомер наверняка упомянул бы о ней, если бы современные ему конкретные события не были сознательно удалены из пространства его исторического рассмотрения. Однако в упомянутых им феаках он создал собирательный образ людей, основой хозяйственной деятельности которых были морская торговля и морской разбой. Естественно, эпоха колонизации пересекается с аристократической эпохой. Колонизация занимает весь VII век до н. э. и проявляется еще и в VI веке до н. э., и это проявление нельзя рассматривать изолированно; колонизация образует временной континуум, перекрывающий разные ее фазы. Такое впечатление, однако, создается в том случае, если рассматривать только внешнюю сторону явления. В действительности колонизация в зависимости от исторических обстоятельств претерпевала значительные изменения. Колонизационные предприятия во времена Гомера, само собой разумеется, не были похожи на колонизацию, какой она стала с наступлением последующих столетий. Прежде всего это касается ее мотивов и движущих сил.
В самом начале недостаток пищи и перенаселенность не только доминировали, но играли решающую роль в необходимости колонизации. Правда, и позднее эта причина не исчезла; принято считать даже, что она всегда была наиболее значимой и частой. Но, естественно, она была далеко не единственной. В некоторых единичных случаях ведущей причиной могли стать торгово-политические соображения. Настолько же часто к вынужденному выселению прибегали под влиянием внешней угрозы, возникавшей вследствие политических изменений в мире. Наиболее отчетливо, правда, в усилении колонизационных процессов вырисовывается роль общественных потрясений той эпохи. Те, кто не мог дольше оставаться дома из-за невыносимого гнета, отчаявшись дождаться лучшей жизни, брали с собой на чужбину надежду на лучшее будущее. Можно было рассудить и наоборот, и аристократ приветствовал на новой родине возможность свободно и ничего не опасаясь вести жизнь, достойную его сословия. Какими бы чистосердечными ни были рассказчики-историки, читатель должен раз и навсегда понять и иметь в виду, что мы слишком мало знаем о греческой колонизации, и любое представление о ней, если отвлечься от груза многочисленных гипотез, не может дать точного оттиска всей значимости этого процесса.
Если греческая колонизация развернулась с полной силой уже в VIII веке до н. э., то она могла быть только предприятием аристократии, причем аристократии аграрной (иного просто не могло быть), которой стало не хватать урожаев, собранных со скудных и неплодородных земель. Не случайно первый натиск колонистов пришелся на Эвбею, область, которая вплоть до VI века до н. э. сохранила развитую сельскохозяйственную организацию. Предприимчивая знать четко вырисовывается как вдохновляющая и движущая величина колонизации, и в своей основе это положение никогда полностью не исчезало. Всегда во главе экспедиции колонистов стоял «основатель» (ойкистес), иногда их могло быть и несколько. Им доверяли другие, разумеется, не только товарищи по сословию, но и люди из простого народа. Естественно, этих последних мог мобилизовать их господин, но в целом в основе эмиграции и переселения, как правило, лежал принцип добровольности. Мужество, которого требовал такой риск, нельзя внушить приказом. Экспедиция отправлялась из какого-то определенного города, который потом рассматривался как материнский город колонии (метрополис). Однако колонисты происходили и из других мест, не обязательно из окрестностей метрополиса.
Только в свете такого толкования можно понять, почему в истории греческой колонизации постоянно упоминаются названия относительно мелких и незначительных городов. На Эвбее это была прежде всего Халкида; но уже первая колония Кимы (Кумы) имеет материнским городом отнюдь не Халкиду, а маленькие эвбейские Кимы. В этой связи приобрела известность и заняла особое место расположенная на Истме крошечная Мегара. Подобную же роль играет и расположенная на южном берегу Коринфского залива периферийная во всех отношениях местность Ахея. Там была всего пара клочков земли, возле которых можно было поднять якорь, но местный союз был так силен, что все корабли плавали под ахейским флагом. Но сверх того Ахея никогда не смогла бы мобилизовать много людей. Источником людей был тыл Пелопоннеса, а именно обширная Аркадия.
Добровольность и спонтанные решения одиночек оформлялись в соглашения, которые заключали между собой представители различных местностей. Эти соглашения иногда охватывали достаточно протяженные пространства, подчас от одного острова до другого. Так, Гела на Сицилии зависит от соглашения, которое было заключено между Родосом и Критом. Так сообщают наши источники, хотя этих свидетельств недостаточно. Ни Родос, ни Крит не представляли собой нечто единое. Скорее все же речь идет о соглашении между каким-то «предпринимателем» где-то на Родосе с каким-то человеком на Крите. «Государство», которого в созданных для таких действий формах в VII веке до н. э. не существовало в Греции нигде, не могло стоять за такими соглашениями и сделками.
Разумеется, случались и другие стечения обстоятельств. Два поколения спустя на Тере разразился сильнейший голод. Аполлон Дельфийский через своего оракула приказал основать колонию в Африке. Однако одно только отчаяние не смогло подавить сопротивление этой авантюре. Был заключен договор с Критом, так как его жители имели какое-то представление о неизвестной больше никому географии Южного Средиземноморья. Естественно, критяне приняли непосредственное участие в экспедиции. Однако в самой Тере помощь пришлось оказывать едва ли не насильно. Распоряжение гласило, что в каждой семье один из двух мужских потомков должен был по жребию покинуть родину, без исключения для всех семи округов общины. Это было то же, что и ver sacrum у горноиталийских народностей. Там, где авторитета общины оказалось недостаточно, по решению оракула одна десятая часть населения была посвящена Аполлону Дельфийскому, и это было возможно уже в VIII веке до н. э., когда халкидийцами был основан Регий.
Но даже если все это и не соответствует действительности – а общему правилу это действительно не соответствует – и все предприятие было абсолютно добровольным, то тем не менее у колонистов не было никакого повода отрекаться от своего происхождения. В любом случае они взяли с собой своих богов, а также правила, законы, обычаи и общественное устройство, короче, «законы» (номои), как можно было с легкостью сказать позже, когда они были кодифицированы. Естественно, надо выяснить, какой город рассматривался как источник внутреннего порядка. Официально тогда этот город считали основателем колонии. Если примесь чужаков была большой, то они могли отложиться и перейти под покровительство другого ойкистеса или другой материнской общины. Возможность противодействовать местному обустройству была весьма ограниченной. В основании Химеры на северном побережье Сицилии участвовали Занкл (впоследствии Мессина) и жители Сиракуз. Колония подчинялась Занклу, «законы» которого были заимствованы у Халкиды, так как этот город был основателем колонии. Следовательно, Химера могла считаться колонией Халкиды. При этом надо принять во внимание следующее обстоятельство: многие греческие колонии возникали вторично по отношению к первичной колонии, то есть были метастазами. Тем не менее это были колонии той же общины и носили на себе ее выраженный отпечаток, то есть были, по существу, производным от греческого города-основателя первичной колонии, и подчас колониальные общины искали моральной поддержки в метрополисе, для чего они испрашивали оттуда себе ойкиста. Так было при основании Селина при мегарской Гиблайе (в Сицилии), когда ойкист прибыл в новую колонию из Мегары.
Несмотря на все эти отношения между городами-основателями и колониями, эти последние были вполне самостоятельными общинами, обладавшими собственной политической ответственностью. Это вытекало из элементарного принципа колонизации, заключавшегося в обеспечении людей и в отсутствии служения каким-либо политическим целям. Вследствие этого господствовала, особенно вначале, точка зрения на колонию как на средство добывания достаточного пропитания.
По этой причине большинство колоний раннего времени были сельскохозяйственными, земледельческими колониями. Люди отправлялись на чужбину в надежде на земельный надел, а именно на надел, в котором отечество отказывало вторым и третьим сыновьям. Собственно говоря, этот надел, этот жребий был у них в кармане уже по пути на новую родину. Поэт Архилох в одном из своих стихотворений (не сохранившемся до нашего времени) рассказывает интересный эпизод: один колонист, по всей вероятности изрядный гуляка, по своему легкомыслию уступает свой надел собутыльнику за медовую ковригу. Естественно, аграрный мотив не исключал, что функция сельского хозяйства заключается в обеспечении торговли, тем более что она начинала со временем приобретать все большее значение. Однако в достаточном числе существовали и такие колонии, в которых эта функция стала определяющей, и такие колонии добивались признания именно в качестве эмпории, то есть торгового города. Таким, прежде всего, считали Милет на рубеже VI и V веков до н. э. Многочисленные населенные пункты и посты на северном побережье Черного моря можно было расценивать именно как торговые фактории, и именно в таком качестве представляла себя торговая фактория в Египте, предшественница Навкратиса. Почти неизбежным было то, что многим эмпориям приходилось выполнять прямые инструкции своих материнских городов-основателей.
Но такие «чистые» случаи на фоне целого были, конечно, исключениями и были, с общепринятой точки зрения, явлениями нетипичными. В целом почти все колонии испытывали настоятельную потребность в самостоятельности: греческое общество того времени не располагало организационными механизмами для того, чтобы удерживать в подчинении колонии. Слабая учрежденческая база не давала для этого никаких возможностей. Но не было и потребности развивать отношения в таком направлении, причем такой потребности не было обоюдно. В целом колония была достаточно сильна, чтобы существовать, опираясь только на собственные ресурсы, а у материнского города отсутствовала политическая воля, чтобы утверждать в далеких колониях свое влияние. Для того чтобы такие отношения изменились, требовалось наступление каких-то чрезвычайных обстоятельств.
Во второй половине VII века до н. э. именно такое событие произошло во время коринфской тирании. Эта последняя обладала не только выраженным инстинктом власти, но и располагала соответствующими властными инструментами. Тиран просто послал в колонии своих сыновей, которые стали тиранами там, но слушались директив своего отца. Но эти мероприятия не вытекали из понятий колонии, но были «изобретением» тиранов. Коркиру, одну из старейших коринфских колоний, пришлось принуждать к повиновению военным путем – в первом морском сражении в греческой истории, о котором упоминает Фукидид (сражение произошло в середине VII века до н. э.). Новые колонии, основанные Горгосом, сыном Кипсела из Коринфа, и жителями Коркиры, то есть колонии Коринфа и Коркиры (Лефкас, Амбракия, Анакторион, Аполлония, Эпидамн), подчинялись не столько Коринфу, сколько семье тиранов. То же самое можно сказать о Потидее на полуострове Халкидика (основана около 600 года до н. э. сыном тирана Периандра); все это кануло в небытие вместе с тиранией.
Скудные реликты культовых отношений сохранились в виде общих празднеств и уплаты членских взносов на их проведение и назначение верховных жрецов для этих культов из Коринфа. Только в Потидее этот жрец (эпидемиург) имел политическую должность, но не был при этом связан никакими указаниями. Но это были лишь выступающие исключения, как и некоторые другие виды пестрых и ярких проявлений, в бесчисленных отдельных частностях, которые в великом множестве являет греческая колонизация.
Перед задачей пластически и рельефно, в отлитых формах, отобразить эту текучую картину историк вынужден капитулировать. Он лишен возможности взглянуть на процессы изнутри, чтобы разложить по полочкам всю историю. Он не может сделать ничего, кроме регистрации известных событий.
Кимы (Кумы), первая греческая колония на Западе, также в свете последующего колониального развития остается обособленным примером. Прежде всего, не состоялось объединение под единым началом земель вдоль западного побережья Италии. Кимы остались единственным, изолированным и одиноким населенным пунктом. Тем меньшим было их значение для Италии; но самое раннее греческое влияние здесь исходило именно отсюда. Алфавит, который этруски в основном переняли у жителей Ким, был, следовательно, халкидийским. Через это первое заимствование он, разумеется с известными изменениями, перешел к римлянам. Греческие книги оракулов (libri Sibyllini), которые играли большую роль в официальном римском культе, происходят из Ким и содержат речения тамошней прорицательницы Сивиллы, пророчествовавшей, естественно, по-гречески; грот, в котором она предположительно прорицала, можно видеть и сегодня. Большим городом Кимы так никогда и не стали. В начале V века до н. э. недалеко от Ким был в удобном месте заложен «новый город», Неаполь, который вскоре и возвысился, а после разрушения Кум в конце V века до н. э. стал их наследником. Неаполь также был халкидийским городом, и его греческий характер сохранился вплоть до времен империи, невзирая на римское правление и римское господство.
На западе Халкида сосредоточила свои усилия на Сицилии, где ею были основаны два опорных пункта: Занкл (на месте сегодняшней Мессины), а к югу от Занкла Наксос. Судьба двух этих колоний, как и судьба других городов греческой Сицилии, оказалась весьма переменчивой. Так, Наксос в 403 году до н. э. был до основания разрушен землетрясением, и на его месте пятьдесят лет спустя возник Тавроменион, современная Таормина. Этот город был основан беженцами из Наксоса. Исходно, однако, Наксос был значительным городом и в силу своего почтенного возраста – он считался старейшим греческим населенным пунктом на Сицилии – пользовался большим авторитетом. Отправлялась ли на родину, в метрополию, праздничная миссия из какой-либо греческой общины (феория), всегда приносила жертву на алтарь тамошнего Аполлона Археагета. Халкида в первой же экспедиции отправила в новые колонии множество людей; их было так много, что всего шесть лет спустя она сумела под руководством старых ойкистов организовать новые колониальные походы и основать новые колонии: Катану (Гатанию) и Леонтины (Лентини) (728 до н. э.). Занкл был основан, как и Наксос, непосредственно из Халкиды, а также отчасти из Эвбеи. Однако еще до этого в том месте поселились выходцы из Ким, и последующие события пришлись им не по душе. Дело в том, что они занялись уважаемым и законным морским разбоем, а для этого дела узкий Мессинский пролив подходил больше, чем побережье Кампании. Сто пятьдесят лет спустя на северном берегу Сицилии выходцами из Занкла была основана колония Химера (580 до н. э.).
Через год после того, как халкидийцы пришли в Наксос, к югу от их колонии в Катане высадились коринфяне под водительством Архия из рода Вакхиадов, которые в то время правили в Коринфе (733 до н. э.). По пути Архий отрядил часть флота под командованием своего родственника в Коркиру, где тот основал колонию. Придя к Сиракузам, Архий первоначально высадился на маленьком островке Ортигия, откуда постепенно овладел лежащим напротив участком Сицилии. Несмотря на отличную гавань и на то, что колония была поздно основана торговым Коринфом, Сиракузы долго оставались земледельческой колонией с многочисленным населением. Кроме того, она имела не чисто коринфское происхождение; у коринфян было великое множество союзников – прежде всего аркадцы – которые также приняли участие в организации колонии. Сто лет спустя, движимые известным избытком населения, Сиракузы основали три новые колонии (Акры, Касмены и Камарину), заселив, таким образом, почти все южное побережье Сицилии. Прошло совсем немного лет после основания Сиракуз, когда они получили рядом нового соседа: в нескольких километрах к северу была основана Мегарская Гиблайя (727 до н. э.). Из названия следует, что колония эта была основана выходцами из Мегары. Гиблайя – название одного из местных, живших по соседству племен.
Этим мегарцам, надо сказать, не особенно повезло. Очевидно, они должным образом не подготовились к походу и некоторое время блуждали по морю, пока не натолкнулись на коринфян. Первое из выбранных ими мест оказалось непригодным для поселения. После этого они попытались разделить колонию в Леонтинах с халкидянами. Но вскоре возник конфликт, и мегарцы были изгнаны из колонии. Не увенчалась успехом и третья попытка. Наконец, один из местных вождей освободил для них участок земли, и именно на этом месте возникла Гиблайская Мегара. Однако, видимо, тот вождь был не единственный, кому принадлежало решающее слово. Без согласия Сиракуз мегарцы вряд ли смогли бы поселиться в такой близости от них. В этом случае взаимное согласие было достигнуто легко, так как общая родина колонистов находилась на Истме и они уже имели опыт взаимных контактов. Неудача мегарской колониальной экспедиции побудила одну из групп колонистов искать счастья на свой страх и риск. Поначалу они попытались – без особого успеха и результата – высадиться на южной оконечности Италии (мысе Зефирион), откуда их потом коринфяне вывезли в Сиракузы, в основании которых принимали участие многочисленные греки из других, помимо Коринфа, областей.
Ровно сто лет спустя (по археологическим данным, это произошло на одно поколение раньше) мегарская Гиблайя оказалась в затруднительном положении из-за перенаселения. Никаких возможностей основать новую дочернюю колонию поблизости не было. Поэтому колонисты отправились в тот западный участок Сицилии, который еще не видывал греческих населенных пунктов. Там, на западе, была возможность овладеть большими городскими территориями, намного большими, чем стесненная Гиблайская Мегара. Был основан Селинунт, один из самых впечатляющих – даже для сегодняшнего наблюдателя – населенных пунктов, который граничил с карфагенским опорным пунктом, что в те времена не играло никакой роли, но чуть больше двух столетий спустя навлекло на греческое поселение большие несчастья. Селинунт стал одним из важнейших городов архаической Сицилии.
К западу от Селинунта была расположена Гела, колониальная община, основанная выходцами с Родоса и Крита в начале VII века до н. э. и ставшая исходным пунктом для основания могущественного Акраганта.
В Южной Италии – насколько можно отвлечься от Ким, с которыми были связаны особые обстоятельства, – естественно, обращенная к Греции сторона побережья представляла наибольший интерес для греческих колонистов. Регион, расположенный на итальянском берегу Мессинского пролива, был панданом Занкла и по этой причине также был основан халкидянами, но, что примечательно, не в одно время с ним, а только в VII веке до н. э. Когда первая мессенская война вытеснила из местностей, окружавших враждебную Спарте Мессению, тамошнюю аристократию, она, по приказанию Аполлона Дельфийского, нашла приют в Регии. В остальном, однако, Халкида удержала этот регион за собой, и там, помимо Регия, не возникло ни одного ионийского города, за исключением основанного Колофоном Сириса, который простоял, однако, всего лишь сто лет. Наибольшую активность проявили здесь ахейцы: ими было основано три города – Кротон, Сибарис и Метапонт – первые два в ходе одной экспедиции 709 года до н. э., третий немного позднее; благодаря им рядом возникли и другие населенные пункты.
В архаическую эпоху Сибарис и Кротон принадлежали к числу самых блистательных греческих общин. Они основывали свои собственные колонии, расширяя территорию по узким долинам Апеннинского полуострова, и делали это не без трезвого расчета. Помимо того что это были самостоятельные политические единицы, их можно было рассматривать как исходные пункты пути, позволяющего срезать обходной путь через узкий Мессинский пролив в Тирренское море. К числу этих городов относится и Посейдония (Пестум), то место, где до настоящего времени сохранились остатки известнейших греческих храмов. Сибарис своим возникновением в начале VII века до н. э. обязан Посейдонии. По историческим меркам, однако, важнейшей греческой колонией считают Тарас (Тарент). Эта колония не была ахейским поселением, но представляла собой практически единственную спартанскую колонию; ибо на полном основании Спарта, когда в ней возникала продовольственная проблема, пренебрегала основанием колоний. Почему в этом случае произошло такое исключительное событие, стало загадкой еще для самих древних, и загадку эту пытались разрешить с помощью запутанных и темных легенд.
Совершенным особняком от всех этих событий стоит основание Массалии (латинской Массилии, позже названной Марселем). Эта колония возникла по инициативе Фокеи, греческого города в Малой Азии, и основана она была весьма поздно (в 600 году до н. э.). Основание Массалии равнозначно открытию греками средиземноморского побережья Франции; это соответствовало простому правилу планирования колониальной экспансии – обращать первостепенное внимание на места со сходными и привычными климатическими условиями, как на родине. Политической предпосылкой возникновения этой колонии было практически полное равнодушие Карфагена к этому открытому до той поры для всякого внешнего вмешательства уголку средиземноморского побережья. Масса-лия использовала этот счастливый случай для того, чтобы усеять все пространство от Лазурного Берега до Майнаки (Малаги) торговыми факториями (эмпориями). Об этой успешной политике до сих пор своим названием напоминает Ницца (бывшая греческая Никея).
Роль Массалии нельзя сравнивать с ролью других, расположенных на Западе, греческих колоний. Избавленная благодаря своей изоляции и удаленности от всех превратностей и трудностей международной греческой жизни, Массалия приобрела мировое значение. В те ранние времена, когда о римской колыбели еще не шло и речи, далеко на Западе образовался исходный пункт формирования греко-европейской культуры. В этой удаленной от цивилизации точке греческому духу предприимчивости и жажды приключений был брошен своеобразный вызов. Уже в конце VI века до н. э. Эвтимен прошел морем вдоль западного побережья Африки, вероятно вплоть до Сенегала, а на основе наблюдений за приливами и отливами он же выдвинул оригинальную теорию о происхождении Нила, пытаясь разрешить величайшую не только для древних географическую загадку. Два века спустя Пифей, современник Александра Великого, совершил свое прославленное путешествие через Гибралтарский пролив в Англию, обогнул остров с севера, вероятно, дошел до берегов Исландии, а на обратном пути, возможно, зашел в Балтийское море и побывал в устье Вислы.
Когда рассуждают о выгодах, полученных греческим миром в ходе колонизации, то прежде всего представляют себе пути распространения колонизации на восток, а не ведшие на запад пути, уступленные впоследствии римлянам. То, что происходило здесь, на малоазийской почве, было прямым продолжением начавшегося во времена Великого переселения освоения греками восточного берега Эгейского бассейна. Все города, расположившиеся по берегам Геллеспонта, Мраморного моря и Босфора, отвечали единому, уже имевшемуся принципу. Но это еще не было залогом будущего, которое было обеспечено лишь эллинизмом, когда греческий мир окончательно покорил Передний Восток. Упорнее всего эллинизм удерживался именно в Малой Азии, и такому результату в большой степени способствовали те же греки, которые когда-то сделали эту землю своей родиной. Логично было бы в связи с этим предположить, что носители восточной греческой колонизации в основном происходили из Малой Азии, будучи ионийцами и эолийцами. Во главе колонизационного движения стоял Милет.
Историческое положение Милета, как наиболее значительного города архаического греческого мира, в наибольшей степени отражается огромным количеством происходивших оттуда колонистов. То, что их было так много, имеет очень простое объяснение. Милет позволил удлинить фазу колонизации. Началась она уже в VIII веке до н. э. И уже тогда возникали многие из сохранявшихся длительное время колоний. Но уже и тогда определилось направление колонизационного натиска в направлении Черного моря, чем был открыт новый горизонт колониальной экспансии. Именно в то время возникли Синоп и Трапезунд. Милет стал проявлять незаурядную активность только в VII веке до н. э., когда греческая экспансия достигла далекого востока, и уже возникли такие важные города, как Ольвия в устье Буга и Тирас в устье Днестра, оба основанные около 650 года до н. э., которые насыщали скудный греческий хлебный рынок южнорусским зерном. Милет начал снова подниматься, когда он сам пришел в движение в VI веке до н. э., придав новый импульс мореплаванию по Черному морю. Примечательно, что Милет не смог овладеть важными для него в политическом отношении пунктами – Византием и лежащим на противоположном берегу Халкедоном. Обе эти колонии были основаны мегарцами. Сначала был населен менее выгодно расположенный Халкедон (685 до н. э.) и только семнадцать лет спустя Византий. По этой причине Халкедон еще в древности получил наименование «Город слепых», поскольку его основатели не заметили, какую глупость совершили, отдав предпочтение азиатскому берегу Боспора.
Напротив, европейское побережье Эгейского моря было предметом разнообразной конкуренции. Самые различные города соперничали за право обосноваться здесь. Самым показательным было положение на Халкидике; поначалу это было владение расположенной поблизости Эвбеи. Халкида, которая дала название всему полуострову, нашла на западе его обширное поле приложения своим колониальным устремлениям. Изначально Халкидой были основаны тридцать населенных пунктов, которые потом объединились в несколько более крупных городов. Под натиском господствующего положения Халкиды отступила из своих бывших владений Эретрия, потерпели неудачу и отдельные экспедиции островов Парос и Андрос. Парос проявил большую активность в заселении острова Фасос. О сражениях за овладение островом повествует поэт Архилох, воевавший в этих местах. Фасос был важным и богатым городом, поскольку его влияние распространялось на лежавшее неподалеку фракийское побережье, и там жителями Фасоса были основаны не только колонии, но и захвачены золотые копи Пангеи.
Греческая колонизация была беспримерным взрывом силы греческого общества, и слышны были не только ее удары, неизбежно ощущалось и противодействие. Ростки колонизации проникли в различные слои тогдашнего исторического мира и пропитали их материалом, послужившим катализатором дальнейших преобразований. Даже постижимая извне структура греческого населения изменилась под прямым влиянием колонизации. Было так, словно та же манера действий, перенесенная самими греками за пределы материковой Греции, то есть на острова и в Малую Азию, попав на новую почву, претерпела многократное усиление. Там греческому миру был противопоставлен непривычный опыт жизни на границе. Тот, кто проживал в колониях, воочию видел негреческие племена и народы и стал обостренно воспринимать собственное своеобразие. Бесчисленные колониальные города утверждали свое существование среди чуждых народов. То, что раньше было уделом ничтожного меньшинства, стало теперь основным законом жизни для значительной части греческого народа. И если оформлению греческого самосознания всегда способствовали импульсы из-за границы проживания греков, то эта заманчивая зона теперь многократно расширилась с очевидными последствиями для окончательного формирования такого национального самосознания. Архаическая эпоха стала не только временем истинного начала греческой истории; она создала из греческого народа действующий субъект, который один только и мог иметь настоящую историю. Едва ли без побуждений, обусловленных колонизацией, грекам удалось бы совершить это в течение относительно короткого исторического промежутка. Ясно, что, если даже не колонизация сама по себе запустила ход этого процесса, она все же необычайно его ускорила.
Греческая колонизация в сотни раз упрочила сплоченность греческого народа, не превратив его при этом в торговое сообщество. Намного чаще возникали мелкие сообщества, круги, которые, как таковые, не очень-то хотели знать о других подобных сообществах. Однако индивиды, которые проживали в таких обществах совместно, нуждались в объединяющем самосознании. Одно только происхождение не могло сделать их гражданами; одни жители пришли оттуда, другие отсюда. Значит, от природы в гражданах было мало общего. Но общность и основания для нее надо было отыскать, и в основе ее должен был быть поставлен формирующийся государственный организм. Но этого не могло быть в начале пути, скорее, это исход – воздвигнуть город вокруг объединяющего символа.
Те, кто непосредственно не происходил из Халкиды – а сколько таких было, учитывая огромное количество «халкидян», населявших греческие колонии? – тот представлялся как халкидянин. Это осознание своего происхождения было по большей части чистейшей фикцией, но именно такое представление могло стать и, видимо, стало стержневым элементом в становлении национального самосознания.
Однако довольно часто имел место официальный паритет между двумя различными группами населения. Родосцы и критяне, основавшие Гелу, были равноправны, хотя и было очень трудно найти основу для единого происхождения. Но можно было придумать иное название и указать тем самым на общность происхождения из одного «корня». Представители обеих частей были дорийцами, и Гела, по меньшей мере, была дорическим городом. Называться эллинами в противовес другим грекам было не в обычае, обычно так греки именовали себя в противовес варварам. Принадлежность к дорическому племени была более специфичной и равно распространялась как на ионийцев, так и на эолийцев. Впрочем, реальными понятиями для обозначения общности эти упоминания о «корнях» в широком применении так и не стали. Издавна эти упоминания служили для обозначения некоторой обособленности, играли роль этикеток для самоназвания. Однако они оказались пригодными в качестве шаблонов, необходимых для удовлетворения потребности в умиротворяющей город общности. Кроме того, они возникали отнюдь не из воздуха, ибо по большей части именно в таких случаях, когда люди нуждались в объединяющей роли определенного города, предпочтение отдавали идентичности на основании единого происхождения. Если этим условием пренебрегали, то это приводило к трудностям. Когда племенное самосознание и народное самосознание было не единым, но противоречило одно другому, то колонисты получали значительное усиление этого зеркального эффекта в обоих направлениях, и вот тут-то известное подкрепление получало понимание принадлежности к эллинскому общему корню.
Во внешних сношениях, то есть в межгосударственной политике, это эллинское единство действовало так же мало, как и в других областях. Если уж общее эллинское имя не мешало тому, чтобы одни греческие города не на шутку портили жизнь другим греческим городам, то еще меньше способствовало оно сближению представителей разных греческих племен и народностей. На карте Сицилии можно было провести отчетливую разграничительную линию между дорийцами и ионийцами – эти населяли северо-восток, те – юг и юго-восток. Однако это было совершенно не важно для богатой событиями истории Сицилии, а в Южной Италии, в VI веке до н. э., общая принадлежность к ахейскому племени ни в коем случае не удерживала от вражды Кротон и Сибарис. Политически интегрированными были только городские объединения.
Этот феномен достоин внимания и в ином аспекте: организация и суть греческого города, и без того полностью автономная, получила в ходе колонизации еще более полное выражение, испытав настоящий взлет. Это произошло вследствие количественного увеличения и смещения центра тяжести относительного влияния с негородских форм организации общества к городским формам. Но не в меньшей степени колонизация показала и то, что город для Греции был единственной политико-социальной моделью, которая сыграла свою роль в будущем развитии греческого общества. И тем самым город утвердился в конечном итоге в своем современном виде.
Утвердился, однако, не только город, как таковой, но город в его малоазийском варианте, а также тем самым возвысилась основа гомеровского духа, сыгравшая решающую роль в экспансии греческого духа, то есть город стал социологической предпосылкой для развертывания до того лишь литературно объективированного греческого духа. Успех не заставил себя ждать. Колониальный греческий мир стал в архаическую эпоху, наряду с эолийско-ионийским миром Эгейского бассейна и Малой Азии, питательной почвой для развивающихся сил эллинской культуры. Уже в архаическую эпоху этот фундаментальный факт стал явным на Западе.
История греческой поэзии незаслуженно обходит три таких важных имени, как Стесихор, Ивик и Эпихарм; первые два жили в Южной Италии, а последний в Сиракузах; греческая философия на рубеже VI и V веков до н. э. являла собой диалог Востока и Запада: Гераклит Эфесский против Парменида из итальянской Элеи, где действовала элеатическая школа философов, а до этого в Акраганте на Сицилии учил Эмпедокл. Пифагор происходил из Самоса, но прославленным и влиятельным мужем он стал в южноиталийском Кротоне. Колониальная область северного побережья Эгейского бассейна породила позже в Абдере не только софиста Протагора, но и атомиста Демокрита. Аристотель родился в Стагире, одном из многочисленных городов Халкидики. Статистика греческого духа, продолженная в такой тривиальной форме, могла бы представить впечатляющий результат.
И наконец, вообще греческий жизненный опыт и знание мира. Это знание было представлено наивным, направленным вовне взглядом. Теорией изначально называли осмысленное наблюдение, созерцание, именно такое созерцание, которому грек научился еще в архаическую эпоху, когда он шел по запутанным и долгим следам, ведшим его по путям колонизации.
Колонизация открыла грекам мир – без нее Геродот никогда не смог бы сообщить нам о Египте и далекой Скифии – и повела их вдаль. Колонизация также создала контакты и человеческую близость, как для отдельных индивидов, так и для целых общин. Первые производили обмен мыслями и товарами, последние позволили грекам сделать первый шаг на пути к менее локальной политике. Как ни мало развивалась колонизация по законам центрального правления и как ни много пробуждала она представлений о полной произвольности процесса, тем не менее без известных соглашений, покрывавших малые и большие расстояния, она вообще была бы немыслима. Собственно, даже наши весьма и весьма скудные источники дают убедительные доказательства такого положения вещей. Источники сообщают об одном выдающемся событии, которое они отчетливо помещают под определенным обозначением, называя его «лелантийской войной».
На рубеже VIII и VII веков до н. э. знать Эретрии и Халкиды находилась в постоянной вражде за овладение лежавшей между их владениями Лелантийской равниной. Тем самым было нарушено соглашение, заключенное между сторонами во время колониальных экспедиций. Противоречия решались в те времена рыцарским поединком, человек против человека, в честном единоборстве. Применение коварного метательного оружия, наподобие пращи, катапульты или лука, исключалось формальным договором, приведенным Фукидидом. Политическое положение утверждалось следующими лапидарными фразами: «В высшей мере проявило себя равно во всей Греции разделение на две партии сообразно двум враждующим сторонам по случаю войны, которая уже долгое время идет между Эретрией и Халкидой». Из ряда вон выходит замечание, что до этого в поле политического зрения попадали только ближайшие соседи. При этом сохранилось сильное воспоминание о том, что в связи с этой лелантийской враждой было выявлено вмешательство третьих сил, и, по счастью, от Геродота мы знаем, так как это важно для подтверждения истины, что за конфликтом скрывалось нечто вполне конкретное. Речь идет прежде всего о Милете, который поддерживал Эретрию, и о Самосе, который помогал Халкиде. Во время первого расцвета колониальной экспансии греки сделали открытие, что не только вблизи можно найти друзей и врагов, но что противника можно встретить и где-то в третьем месте. Это было опытом того, что мир не только широк, он узок и все в нем взаимозависимо.