За пятьдесят лет, прошедшие от заключения царского мира (387 до н. э.) до битвы при Херонее, то есть до установления в Греции македонской гегемонии (338 до н. э.), история греческой политики приобретает чрезвычайно пестрый и изменчивый вид. Ошеломляющее количество событий повергает наблюдателя, пытающегося охватить их единым взглядом, в немалое недоумение. Поэтому автор считает необходимым с самого начала сообщить читателю об этом факте и открыть ему, во избежание недоразумений, что относительно небольшой очерк нашего изложения не содержит точного описания всего множества внешних событий. Это всего лишь сильно сокращенный анализ важнейших процессов и факторов, их обусловивших.

Разумеется, такое объяснение связано с одним особым обстоятельством. Исторической науке до сих пор не удалось найти тексты, которые можно положить в основу освещения этих пятидесяти лет греческой истории.

В первой половине XIX века были склонны считать, что эту эпоху можно обозначить темой упадка, а именно упадка по сравнению с «высотами» классической эпохи V века до н. э., упадка, которым вообще можно закончить греческую историю, так как он привел к потере политической свободы и покорению Греции Македонией. Противоположная позиция действительно была радикально иной: это было не падение, а исполнение греческой истории – оно привело к Херонее и Александру, и именно они создали политическое единство всего эллинского мира. Естественно, в XX веке было полностью потеряно доверие к национально-государственному виду исторической телеологии. Но телеологический подход оправдывают и без этого, тем более что с его помощью можно сохранить разумный смысл самой исторической науки. По осознанной, пусть даже и не гарантированной, исторической логике такого рода, этот смысл можно найти только в предопределенности будущего, и поэтому должно все свести к тому, к чему привел эллинизм.

Пишущий эти строки должен признаться, что не очень уютно чувствует себя в рамках последней приведенной им интерпретации. Он не верит в то, что будущее всегда «право», и, кроме того, считает, что эллинизм вовсе не обладает такой однозначностью, чтобы ориентировать на него всю предшествующую историю. Такой подход ничему не помогает; должно брать IV век до н. э. с его внутренними напряжениями таким, каким он нам представляется, то есть как несущиеся в потоке, в полном беспорядке мешающие друг другу, неуравновешенные устремления, лишенные каких-либо перспектив и ясности цели. Энергия, которая при этом высвобождается, была отнюдь не малой, но ее волны, накатываясь друг на друга, взаимно уничтожались и сглаживались. Но то, что эти энергии существовали вообще в таком объеме, характеризует эпоху. Чувствуется, что V век до н. э., с его чудовищным повышением уровня действующих сил, имел за спиной эту эпоху и что эти силы были лишены жесткого направляющего пути, в который они могли бы излиться. Повсеместно предпринимались попытки консолидировать власть и организовать ее, и постоянно эти попытки терпели неудачу, прежде чем успевали вступить в решающую стадию, где бы могло проявиться их преимущество перед другими. Если понимать события в таком ключе, то можно сказать, что IV век до н. э. стал веком потенциального явного империализма.

Правда, очень странно, что в общественном сознании этот факт не утвердился. Похмелье Пелопоннесской войны привело к ужасу и отвращению перед любым империализмом, и в параграфах Анталкидова мира нашел себе место даже такой предмет, как всегреческое состояние мира. Это сообщило некую противоположность греческого международного права и политической реальности, полярность, которая кажется искушенному в истории человеку менее странной, чем доктринеру, который ожидает от истории, что в ней все должно идти по заранее сделанному расчету. Антагонизм двух центров привел к тому, что политическая истина затушевывалась только на одном уровне, а ее раскрытие могло осуществиться только в результате контригры обеих ориентаций.

В 387 году до н. э. казалось, что спартанская гегемония установлена навечно. Поддерживаемая извне Персией, обладающая «совестью», стоящая за «автономию» греков и оставшаяся в греческом мире без перспективных соперников, она могла теперь всей своей тяжестью навалиться на Грецию. Внешние процессы только усиливали это впечатление. Спарта могла теперь повернуть ход истории вспять. Аркадия, бывшая ранее ненадежным членом Пелопоннесского союза, с V века до н. э. владела в Мантинее сильным городским центром, созданным, сверх того, демократами. Этот центр издавна был бельмом в глазу Спарты. Теперь представилась возможность удалить его. Мантинея была упразднена как городское поселение, а ее жители переселены в пять деревень, откуда пришли их предки. К рулям государственной власти немедленно пришли олигархи. Это была чистейшей воды реакция. Присутствие спартанских офицеров в деревнях доказывало, что они не обладают никаким весом, но нуждаются в посторонней помощи. Нечто подобное происходило и на окраине Греции, где Спартой было восстановлено сильное государственное образование в Халкидике с центром в Олинфе, и соседний македонский царь мог только радоваться такому самоуничтожению греческого духа. Все вершилось, естественно, под названием «автономии». Этим, естественно, нельзя было прикрыть импровизированный государственный переворот в Фивах. Спарта должна была сделать это еще в момент заключения Анталкидова мира, так как Фивам было приказано отдать беотийские города. Теперь очередь дошла и до самих Фив. Проспартанское меньшинство отдало город спартанскому войску. Противная группировка была деморализована «осуждением» ее вождя (Исмения). Самым бесстыдным было предъявленное ему обвинение в братании с персами, и, что самое смешное, обвинение это было инспирировано Спартой, которая была обязана своим владычеством именно Персии (381 до н. э.). Фивы должны были принять в Кадмее спартанский гарнизон.

Именно это неприкрытое насилие в отношении Фив стало злым роком для Спарты. В своей основе, по сути, такая политика не отвечала спартанскому реализму, то есть пониманию того, что силы Спарты не безграничны. Посмотрим теперь, что происходило в Афинах. После того как им пришлось склониться перед условиями царского мира и отказаться от всех внешних притязаний, Афины тем не менее не претерпели никакого урона. Но в Афинах не только существовала демократия, они еще и выказывали открытое сочувствие эмигрантам (по большей части демократам) из Фив, жертвам спартанского нападения. Так, на аттической почве мог готовиться контрудар. Спарта, очевидно, забыла, что если строишь государство насилия, то оно должно быть тотальным.

Заговор, который ковали в Афинах против спартанского режима в Фивах, может составить самый напряженный и захватывающий сюжет политической криминальной истории из всех, которые знала античная древность, и хронист может только пожалеть, что ему не хватает места в рамках всемирной истории, чтобы живописать это событие во всех достойных красках. Ему пришлось лишь отметить, что удар удался и Фивы были освобождены; естественно, это освобождение сопровождалось радикальной сменой власти, в результате которой олигархическую клику сменила демократия (379 до н. э.). Эту демократию воплощал в себе Эпаминонд, по имени которого и была названа эпоха, человек, обладавший в равной степени политическими и военными талантами. Он не был движущей силой самого переворота. Осторожность удержала его от чрезмерного риска. Менее осмотрительным оказался его друг Пе-лопид. В последующих главах греческой истории его имя тоже окружено светлым сиянием. Так как Спарта оказалась не в состоянии восстановить прежний порядок, Фивы добились своей старой цели, восстановив свою власть в Беотии, и даже в еще более жесткой форме, чем это удавалось им до 387 года до н. э.

С освобождения Фив начинается падение Спарты и ее владычества над Грецией. Естественно, не нашлось наследника, который пожелал бы занять ее место. Освободившееся в течение последующего времени пространство было в большей мере склонно к концентрации политических сил и к последующей экспансии.

В Спарте хорошо понимали, что истинные причины поражения в Фивах надо искать в Афинах. Но это знание не привело к успешным действиям. Импровизированный налет спартанского военачальника Сфодрия в мирное время на Пирей закончился неудачно и только ухудшил положение Спарты. Освобождение Фив вызвало в греческом обществе повсеместный и радостный отклик. Потеря морального кредита заставила Спарту даже устроить суд над Сфодрием, и то, что он был освобожден от ответственности по заступничеству Агесилая, который снова пользовался в Спарте большим влиянием, вызвало повсюду сильное возмущение и негодование.

Создавшееся положение было настолько благоприятно для Афин, что им ничего не оставалось делать, как использовать эти преимущества. Путь их честолюбия был проторен давно. Еще в девяностых годах пытались Афины пробудить к жизни уничтоженный в 404 году до н. э. морской союз. Потом Анталкидов мир перечеркнул эти расчеты. Но мысль о союзе никогда не засыпала, впрочем, так же, как и у бывших союзников. Это говорило о том, что Аттический морской союз был не только инструментом империалистической политики. Он соответствовал также потребности в сотрудничестве и чувству пустоты, возникшему после разразившейся в 404 году до н. э. дезинтеграции. Характерно, что в первых рядах теперь оказались и более крупные государства. Теперь им не следовало опасаться Персии, занятой в то время своими бедами и проблемами. Одно только слияние уже считали целесообразным. Разумеется, по условиям царского мира Афинам была запрещена непосредственная реституция морского союза. Афины не могли идти дальше двусторонних договоров, при обязательном подчеркивании того факта, что эти договоры не нарушают установлений царского мира относительно мира и автономии. Уже в восьмидесятых годах были заключены договоры с Хиосом, Лесбосом, Византием и Родосом. Однако теперь настал момент утвердить это текучее положение.

Легитимацию предоставило нарушение условий мира нападением Сфодрия. Он не только предоставил Афинам свободу действий, но и одновременно дал возможность восстановить нарушенный царский мир повторным основанием морского союза; это был гениальный шахматный ход, делавший честь тогдашнему аттическому руководству. Но и это было еще не все. Самым выразительным шагом Афин стало исключение или, так сказать, объявление вне закона всех тягот, вызывавших в свое время недовольство и неприязнь союзников: отныне не могли идти речи о приобретении Афинами земель в союзных городах, а от всех прежних претензий они должны были отказаться во всякой форме; не допускались ни афинские гарнизоны, ни афинские эмиссары. Унизительная дань не могла больше носить старое наименование. Один из ведущих афинских политиков того времени, Каллистрат, придумал новый термин для обозначения этих платежей – «взнос» (синтаксис) вместо старого, несправедливо именовавшего этот взнос «данью» (форос). И наконец, должно было быть учреждено союзное собрание (синедрион). Союзное собрание было и в старом союзе, но оно тогда быстро зачахло.

Так называемый второй аттический морской союз очень скоро значительно расширился. Первоначально к нему примкнули даже Беотия и Фивы своей колонией на Керкире. Прежнего масштаба и размеров новый союз, конечно, не достиг, поскольку Афины с полным основанием не желали захватывать находившиеся под властью персидского царя малоазийские греческие города. Речь в основном шла об островах и некоторых греческих городах на европейском побережье Эгейского и Мраморного морей. Все же с этим произошел новый мощный сдвиг в аттической политике, а вместе с ним явилось и стремление мобилизовать силы и во внутренней политике. Особенно важно это было для финансового управления, которое созданием самоуправляющихся единиц (симморий), призванных отвечать за смету экстраординарных, чрезвычайных налогов (эйсфора), было поставлено на совершенно новые основания.

По абсолютно понятным причинам Спарта приняла это политическое потрясение не без сопротивления; однако попытка заставить Афины повернуть вспять ни к чему не привела. В отношении как Фив, так и Афин она оказалась безуспешной. Не помогло в этом Спарте ни ее старое военное преимущество, ни господство в Эгейском море, которым она обладала с 404 года до н. э. Очень скоро стало ясно, что война на два фронта не может привести ни к чему хорошему, поэтому Спарта направила свои усилия на то, чтобы отделаться от одного из противников. Поскольку не было никакого расчета ввязываться в морские сражения, а основные интересы Спарты были сосредоточены на материке, то единственным таким противником могли стать только Афины. Если бы можно было с ними объединиться, то с проблемами, созданными Фивами, можно было бы разделаться еще раньше. Правда, теперь нечего было и думать о том, чтобы покорить Беотию силой оружия; но это было и не нужно. Достаточно было бы и того, чтобы Фивы были вынуждены свои сильные позиции в беотийских городах, не всем из которых это нравилось, сдать или прекратить их укреплять. Такая политика была совместима с Анталкидовым миром и даже позволяла реанимировать этот договор и тем самым поставить себе на службу идею всеобщей мирной греческой солидарности. Такой поворот событий был на руку и персидскому царю, и не потому, что ему очень хотелось играть какую-то роль в греческой внутренней политике. Его интерес был гораздо примитивнее. Персидскому царю были нужны греческие наемники, а их можно было нанять только в том случае, если в Греции царил мир.

Со всеми заинтересованными государствами эту линию надо было проводить с непреклонной последовательностью. Правда, первый договор 374 года до н. э. не привел к желаемой цели (из-за последовавшего спора между Афинами и Спартой), но в 371 году до н. э. в Спарте был подписан «всеобщий мир». Афины получали преимущество в косвенном признании морского союза также со стороны великого царя, а Спарта получала перспективу в своем вмешательстве в фиванские дела опереться на поддержку всей Греции. Ситуация 387–386 годов до н. э., когда Спарта, ссылаясь на царский мир, заставила Фивы отпустить беотийские города, казалось, повторяется. Фиванские послы покинули мирный конгресс в Спарте, и подпись Фив на документе была уничтожена.

Но все пошло не так, как хотели в Спарте: Фивы Эпаминонда не спасовали в трудной ситуации, а приготовились к удару. При Левктре (в Беотии) спартанцы были разбиты (371 до н. э.) и были вынуждены просить противника разрешить им похоронить своих мертвых, а это было открытым признанием поражения. Слава военной непобедимости Спарты осталась в прошлом (прежние поражения касались малых подразделений). Хуже, однако, было то, что моральный выигрыш обернулся для Эпаминонда звонкой политической монетой. Пелопоннесский союз распался. Движение городов Аркадии за независимость привело к тому, что оно стало основанием для учреждения общеаркадского союза. Но и это не было решающим свидетельством гибели. Основой спартанского могущества было господство над населенной илотами Мессенией. Но никогда Мессения не подвергалась внешним вторжениям. Но теперь случилось именно это: Эпаминонд, призвав на помощь Аркадию, вторгся в Пелопоннес, естественно, в Мессению. Это опрокинуло Спарту и привело ее к падению. Результаты этого события было невозможно исправить или повернуть вспять.

Так классическая Спарта, издавна питавшаяся из раннеархаического источника и производящая свое значение из атавистического избытка власти, нашла здесь свой конец. То, что не удавалось сделать Афинам на протяжении долгого соперничества, стало теперь свершившимся подвигом беотийских крестьян и стратегического гения Эпаминонда. Он, Эпаминонд, стал первым греком, который превратил военную борьбу в искусство и поставил это искусство в подчинение законам свободного мышления и импровизации. «Косой боевой порядок» сделал путем усиления одного – у Эпаминонда левого – крыла из перемещающейся в разных направлениях бойни планомерное передвижение. Давление этого усиленного левого крыла привело к развертыванию вражеских флангов и позволило взять врага в клещи.

Убедительно показанное в битве у Левктры военное превосходство Фив произвело впечатление на соседнюю Беотию в Центральной Греции. Фокида и Локрида соблаговолили признать превосходство Фив союзом с ней. Со временем влияние Фив распространилось до Фессалии и Македонии. По этому случаю Македония была вынуждена отдать в заложники своего юного принца Филиппа (368 до н. э.). Однако вопреки всему Фивы не смогли благодаря такому успеху завоевать лидирующее положение в Греции. У них не хватило сил устоять перед любой комбинацией сил, которая могла возникнуть после падения спартанского господства, и в корне пресекать любые враждебные действия. Прежде всего, теперь Афины после внезапного и неожиданного усиления своего давнего друга и товарища по оружию в борьбе со Спартой стали рассматривать его как противника. Уже весть о победе при Левктре в Афинах восприняли с видимым неудовольствием.

В то время Афины разрабатывали знаменательный план. Они вознамерились лишить Фивы, так сказать, плодов их победы и самим извлечь выгоды из поражения Спарты. Именем царского мира и для собственного усиления они созвали в Афинах всеобщий мирный конгресс. Содержанием его должен был стать лозунг «Мир и свободу всем грекам». Под этим понимали свободу Пелопоннеса от Спарты, и поэтому у последней было мало причин участвовать в этом форуме. Однако программа была направлена одновременно и против Фив и должна была в зародыше задушить любые их поползновения укрепить свое влияние и господство. Политическая раздробленность Греции, которая стала первым результатом Левктры, должна была быть остановлена Афинами путем солидарного мирного объединения всех греков, что должно было поставить Афины на место легитимного гаранта соблюдения царского мира, то есть вручить им функцию, которую до сих пор всегда исполняла Спарта. Идею, конечно, надо было искусно сплести, чтобы из нее практически могло что-нибудь выйти. Бессильные жесты не производили на Фивы ни малейшего впечатления, и они беззаботно продолжали свою гегемонистскую политику. Для ее ограничения было гораздо важнее в последующее время действительно сотрудничать со Спартой, чтобы создать противовес устремлениям и притязаниям Фив. На различных театрах военных действий Афины постоянно выступали против Фив, чем содействовали тому, что нигде не проявлялось ясно истинное соотношение сил. Чтобы действенно противостоять Афинам, Фивы попытались даже построить флот (364 до н. э.), но из-за недостатка средств удар не достиг цели. Характерным показателем бессилия даже сильнейших стало намерение Фив равным образом укрепить свое положение за счет ревизии царского мира, после чего они сами рассчитывали стать его гарантом, так как до сих пор участники этого мира действовали против интересов Фив. Но акция (Пелопидов мир 367–366 годов до н. э.) не удалась. И если хорошо все обдумать, то в конце из всей этой «фиванской гегемонии» – понятие, которым историки пытаются обозначить ее феномен, – не выходит ровным счетом ничего. Фивы жили только за счет духа Эпаминонда, а он погиб в 362 году до н. э. в битве при Мантинее, еще раз стараясь утвердить влияние Фив на Пелопоннесе.

Было бы большой натяжкой, если бы кто-то стал утверждать, что с гибелью Эпаминонда был упущен истинный шанс греческой истории. Но все же Эпаминонд, как никто, умел использовать благоприятные моменты. После его смерти политическая история Греции снова распадается на множество отдельных событий, которые по своей структуре очень сходны друг с другом, но по отдельности не имели ровно никакого значения. При этом был продолжен курс, который проводился и до этого. На севере Греции, однако, в десятилетие (380–370 до н. э.), предшествовавшее битве при Левктре (371 до н. э.), появилась очень своеобразная фигура тирана Ясона из Фер (в Фессалии).

В Фессалии Ясон сумел завоевать значительные позиции, которые позволили ему расширить круг своего влияния. Этот человек вряд ли заслуживал бы упоминания в нашем изложении, если бы мы случайно не прочитали у одного современника, что этот человек забрал себе в голову – ни больше ни меньше – добиться господствующего положения в Элладе, в борьбе как со Спартой, так и с Афинами, и сверх того – и это самое поразительное – вытеснить персидского царя из Малой Азии. Нам надо еще заметить, что, вероятно, в голову Ясона ударило знаменитое литературное произведение, «Панегирик» Исократа, и поэтому не стоит принимать слишком всерьез его высказывания. Но воспаленное и раздутое самосознание и отсутствие политического глазомера, позволяющего трезво оценить реальность, – это признаки воображаемого политического мира, когда субъективные ощущения представляются истинными возможностями, и игра этих ощущений, где ставкой является власть в Элладе (и за ее пределами), облекалась подчас в плоть и кровь. Вожделение, тяга любой ценой достичь власти расцветали порой очень странными цветами.

В это же время в Фокиде, в этой забытой богом глуши, где начисто отсутствовала какая бы то ни было политическая традиция, явился Ономарх, которому пришла в голову абсолютно несуразная мысль заняться великодержавной политикой. Поскольку пара фокийских пастухов не могла составить приличную базу для этого занятия, Ономарх нашел для этого наемников. Деньги для этого он добыл, фактически ограбив сокровищницу в дельфийском храме. Хотя он и заявил, что это был заем, на деле это было чистой воды ограблением, да и по сути своей Ономарх был не более чем атаман шайки разбойников. Он распространил свое влияние на Фокиду, а потом напал на Дориду и Локриду, чем открыл себе путь в Фессалию и одновременно получил возможность вмешаться в ее внутренние дела. Даже Беотия не могла чувствовать себя в безопасности. Этот призрак свирепствовал в течение двух или трех лет (355–353 до н. э.) и прекратил свое существование только после того, как Ономарх был убит во время очередного сражения. Но для Фокиды дело этим не кончилось, ибо она превратилась в открытую рану на политическом теле Греции. Ограбление Дельф фокийцами в Греции рассматривали как святотатство и нарушение международного (то есть внутригреческого) права. Фокийцы спровоцировали против самих себя «священную войну», и соответственно она не закончилась до тех пор, пока Фокида не искупила осквернение святыни отказом от самостоятельности и полным упразднением своей военной мощи, куда отнесли также снос крепостей (346 до н. э.). Правда, судьба ее была предрешена куда более крупными и масштабными событиями.

После падения Спарты казалось, что будущее Греции зависит от ответа на вопрос, станут ли Фивы или Афины первой державой Греции. Поэтому отношения между этими государствами были действительно напряженными; правда, до решающей схватки дело все-таки не дошло. Вместе с Эпаминондом Фивы утратили силу для проведения крупномасштабной политики и после битвы при Мантинее изъявили желание присоединиться к «всеобщему» миру, не претендуя на то, чтобы придать ему желательную для них форму. В течение шести лет после 372 года до н. э. Афины находились под влиянием Каллистрата, у которого хватило беспристрастности для того, чтобы предпочесть трезвый политический расчет старым обидам и сблизиться со Спартой, чтобы обеспечить надежный противовес притязаниям Фив. В поле напряжений, созданном Фивами, Афины проявляли высокую активность – как политическую, так и военную, но если кто-то недооценивал Фивы, то после Левктры (371 до н. э.) положение вскоре прояснилось и для него, когда важный остров Эвбея вместе с Акарнанией покинул Аттический морской союз и перешел на сторону Фив.

К сожалению, эта, сама по себе разумная, политика не слишком хорошо «оплачивалась», поскольку не приводила ни к видимым успехам, ни, в еще меньшей степени, к решению проблемы – напряженность эта всегда оставалась двухсторонней, – но стоила очень и очень дорого. Афины, которые в то время вели войны, главным образом с помощью наемников, и несли большие расходы по содержанию флота, стояли на грани государственного банкротства. Ощущение того, что на этом пути Афины ничего не добьются и лишь истощатся, привело в 366 году до н. э. к смене политического курса. Каллистрат, после того как он выиграл судебный процесс, отошел от дел, а Тимофей, которого в свое время (373 до н. э.) оттеснил от власти Каллистрат и который, как сын Конона, воплощал традицию активной и энергичной великодержавной морской политики, указал Афинам новый путь, поставив задачу восстановить былую империю. Случай, казалось, благоприятствовал, так как персидская держава трещала по швам. Этот процесс стал заметен еще в 404 году до н. э., когда независимости добился Египет и, несмотря на все старания персов, оставался самостоятельным еще в течение шестидесяти лет (до 343 года до н. э.). Но в 366 году до н. э. к Египту присоединилась и Малая Азия. Многие сатрапы отреклись от верности великому царю («мятеж сатрапов»). Получалось так, что малоазийское побережье снова было свободным, и коль скоро это так, то санкционированные Анталкидовым миром претензии великого царя можно было считать автоматически исчерпанными, а это, в свою очередь, означало, что теперь ничто не мешало полному восстановлению Аттического морского союза.

Казалось, доброе начало само шло в руки в виде благоприятной возможности оторвать от Персидской империи остров Самос, на котором находился персидский гарнизон. Формально такое нападение не было бы нарушением царского мира, ибо в его статьях речь шла только о материке. Случай был благоприятен еще и в том отношении, что речь шла о сатрапе, которому весьма докучали и царские войска. Афиняне под командованием Тимофея захватили Самос (365 до н. э.) и решили снова превратить его в свой бастион, каковым он был в V веке до н. э. Для этого, разумеется, надо было удалить посаженных на острове в 404 году до н. э. еще Лизандром олигархов. На их место явились афинские поселенцы (клерухи) числом две тысячи, чем афинскому демосу было еще раз продемонстрировано, что политика – очень прибыльное дело. В пропагандистском отношении этот шаг не был безупречным, ибо в 377 году до н. э. Афины, основывая второй морской союз, публично отказались от основ, заложенных в организации первого союза, а один оратор (Кидий) предостерегал своих земляков и говорил, что общество должно внимательно следить за действиями правительства и делать из них соответствующие выводы.

Он был недалек от истины, ибо годом позже, в 364 году до н. э., когда Эпаминонд ввел в действие свой флот, к Фивам – опасаясь нового курса Афин – перешел ряд важных афинских союзников (именно, Византий, Кизик, Халкедон, Кеос и Наксос). По большей части их удалось вернуть в лоно союза, но дурное впечатление от этого не рассеялось, и прежде всего не оправдались надежды, которые Афины возлагали на устранение персидского господства в Малой Азии.

Произошло нечто противоположное. С восшествием на трон царя Артаксеркса III Оха, беспринципного, но энергичного политика, курс Персии претерпел решительные изменения, но задолго до того, как этот поворот оказал свое действие, малоазийский царь Мавзол из Карии, резиденция которого находилась в греческом городе Галикарнас, прославившийся возведением своей гробницы мавзолея, уже давно заложил подкоп под устремления Афин. Второй морской союз, вместо того чтобы расшириться до прежних границ, упорно продолжал распадаться. Важнейших его членов Мавзол привлек на свою сторону, причем он вступил в сговор с аристократическими кругами, и от союза отпали Родос, Хиос, Кос (все эти острова лежали в непосредственной близости от Малой Азии) и даже далекий Византий. Борьба, которую Афины повели с этими центробежными тенденциями («союзническая война» 357–355 годов до н. э.), закончилась явной неудачей. Этот результат (отрицательный) был обусловлен страхом перед военными приготовлениями Оха, о котором никто не знал, против кого направит он свой удар. В итоге в Афинах воцарился глубокий пессимизм и покорность судьбе. Начатый в 377 году до н. э. безнадежный курс, от которого ожидали восстановления прежнего центрального положения Афин в греческом мире, себя не оправдал, и Афины не продвинулись ни на шаг в своих устремлениях.

Когда в союзнической войне блекла звезда Афин, на севере Греции о себе заявила новая сила, решившая включиться в политическую карусель, которая готова была вознести эту новую силу во главу всей Эллады: Македония. И Македония, в отличие от других претендентов, не была отброшена на обочину политики, но сумела утвердиться в результате опасной авантюры. Даже в течение этого краткого времени Афины почувствовали, что на их пути появился серьезный противник, и союзническая война только потому, не в последнюю очередь, стала причиной их падения, что помешала Афинам сосредоточить с требуемой энергией свои интересы на северном фронте.

Македония была страной архаического склада, структурно пока еще окончательно не сложившейся. Македоняне исходно были маленьким северо-западным греческим племенем, жили в Северной Фессалии, а в начале первого тысячелетия до н. э. вместе с родственными им племенами переселились дальше к северу, во фракийско-иллирийскую область, и там ассимилировали местных жителей. Македония заняла обширную равнину вплоть до Аксия. Позже там находились старейший царский город Эгеи и его наследница Пелла. Впрочем, Эгеи сохранили свое значение в качестве некрополя. Эта нижняя Македония стала ядром образования будущего государства. Политическим промыслом занялась, напротив, Верхняя Македония на основе власти, которую имели македонские цари над князьями различных окрестных местностей. Это были сельские районы, где по большей части жили роды, покинувшие некогда македонян и переселившиеся на новые земли. Дальше на восток, в верхнем течении Вардара (Аксия) и между Аксием и Стримом, располагалась обширная местность, приобретенная в результате колонизаторской экспансии. Эта местность вначале была лишь частично занята македонскими и греческими поселениями.

Политическая история Македонии была молода и началась не раньше VII века до н. э., когда царь Пердикка I захватил Нижнюю Македонию от Эгей. Во второй половине VI века до н. э. территория Македонии расширилась до Аксия, и окраина Халкидики стала македонской. До тех пор это была территория расселения варваров, которая вследствие этого была открыта для греческой колонизации. Греческими колонистами была густо заселена Халкидика и ее центральная часть, что создало реальность, с которой Македонии пришлось считаться как с непреложным фактом, как с жесткой данностью. С другой стороны, построение македонского государства ставило определенные рамки, ограничивающие распространение греческой цивилизации. Хотя этнически македоняне тоже были греками и говорили на греческом (северо-западном) диалекте, по своему образу жизни и по политико-социальной структуре они отличались от носителей той греческой культуры, которая представляла основной тип греческой цивилизации, городское гражданское общество. Именно с таким типом греческой культуры столкнулись македоняне в Халкидике.

Взаимопроникновение было невозможно. Македонские цари остерегались допускать к себе греческий городской дух и его взрывоопасную силу и заплатили за это тем, что Македония долгое время оставалась в отношении своей цивилизованности отсталой страной, которую греки, в общем, не относили к Элладе. Этот недостаток признания македонские властители ощущали очень остро, в то время как в подавляющем большинстве крестьянскому населению Македонии этот недостаток был совершенно безразличен. Цари, которые были не в силах что-либо сделать для того, чтобы ввести македонян в круг греческого народа, могли радоваться по меньшей мере тому, что лично для себя они сумели преодолеть это отчуждение. Во время персидской войны царь Александр I добился допуска на Олимпийские игры и тем самым в глазах греческого общества был признан греком. Александр был персидским вассалом, но вынужденно, и во время похода Ксеркса не один раз доказывал грекам свою полезность. Когда поражение персов развязало ему руки, он перешел на греческую сторону и за счет военной добычи воздвиг золотую статую в Олимпии. Притом что, вероятно, он еще раньше был принят в Олимпии, гораздо важнее было нечто другое: подтверждение того факта, что царская фамилия Македонии была только по видимости македонской, но в действительности была греческой. Доказательство было выполнено с помощью генеалогического «открытия». Согласно ему царское семейство происходило не из македонского Аргоса, а из прославленного Аргоса Пелопоннесского. Там правил в свое время правнук Геракла Темен, один из вернувшихся с севера Гераклидов, от него-то и произошел царский дом Македонии, представителей которого с тех пор именовали Теменидами или Гераклидами.

Александр, который позже получил прозвище Филэллин, был не единственным македонским царем, который изо всех сил старался усвоить греческий образ жизни. Большего достиг в этом отношении царь Архелай (413–399 до н. э.), дворец которого расписывал сам великий Зевкс и при дворе которого жил Еврипид. Здесь Еврипид сочинил своих «Вакхов». Поколением позже царь Пердикка III поддерживал отношения с Платоном и пригласил к себе его ученика Эуфрея. Философия и геометрия, как в Сиракузах, стали на какое-то время придворной модой. Никто не мог быть принят в окружение царя, если не знал этих наук. Когда позже Аристотель стал воспитателем македонского наследника, то это стало свидетельством того, что усилия приобщиться к греческой культуре стали устойчивой традицией.

Невзирая на все эти мероприятия, не стоит переоценивать их важность. Македония оставалась отсталой и грубой страной без малейшего блеска и лоска и не могла возвысить свой диалект до уровня настоящего литературного языка. Когда государству позже потребовалось вести обширную документацию, для этого стали пользоваться импортированным аттическим языком. И даже эллинская культурность македонских царей не помешала тому, что именно Архелаю от имени фессалийского города Лариса устами одного ученого (Фрасимаха) было высказано следующее возражение: «Подобает ли нам, эллинам, быть слугами варвара Архелая?» В конце концов, это было не так уж далеко от истины, ибо в духовном смысле македоняне были в столь же малой степени «эллинами», как и акарняне или этолийцы (хотя их эллинское происхождение никогда не ставилось под сомнение): при взгляде на те или иные племена, у которых не было городской культуры, возникает вполне понятный вопрос, почему им всегда из-за их примитивного общественного устройства подрезали крылья, но македоняне, несмотря на это, сумели стать центральным явлением в греческой истории.

Причину следует искать в македонской монархии. Она была не такой, как во всей остальной Греции, а также не опустилась до уровня лишенных городов северо-западных греческих племен, но, напротив, смогла развиться в сильное царство. Основание тому отыскать нетрудно: македонское государство как продукт колонизации и захвата не давало ни малейшего повода к собственному загниванию и отмиранию. Этим нельзя сказать, что Македонское царство было сильно своим устройством, институционально, например, на основании неограниченной абсолютной власти правителя. Царь не слишком сильно возвышался над народом, и не было большой дистанции между царем и остальными свободными людьми, разницы не было даже в одежде. Правом юрисдикции обладало собрание, в котором участвовали все способные носить оружие мужчины, а не царь; даже право наследственной передачи власти не стало непреложным законом. Кровное право царской семьи, естественно, существовало, и передача трона старшему сыну была близка к обычаю, но обязательным актом было избрание или аккламация народом, и именно он был в своем положении суверенным, решая вопрос о соблюдении первородства в наследовании власти. Македонская монархия была не более чем народным или военным царством, но именно ему соответствовали внешние, в целом малоудовлетворительные условия, так как, несмотря на них, такая монархия всегда находила в себе способности и силы для продолжения политического строительства.

Важнее всего были принципы устройства войска. Первоначально это было созываемое по призыву народа ополчение, возможно даже, что только по постановлению народа. Такое ополчение было для царя ненадежным инструментом ведения войны, поэтому для более свободного использования военных средств царь в первую очередь рассчитывал на наемников. Но при недостатке финансовых средств, какой постоянно испытывала страна, наемники не могли составить большого войска. Исходя из этого требовалось энергичное обращение к потенциалу военной силы, заложенному в сильном и здоровом населении. Проведение этих мер стало основной деятельностью царства в конце V века до н. э., и в том, что эта деятельность оказалась успешной, кроется существенная причина возвышения Македонии. К такому остальная Греция была уже не способна. Она слишком сильно привыкла к использованию профессиональных солдат, чтобы неосмотрительно истощать военные резервы в среде собственных граждан. Отсталость Македонии создала условия, которые утратили другие греческие государства. Представляется, что македонский царь начал с того, что строго обязал македонскую знать, которую он под видом «спутников» (гетерии) привлек к себе, в качестве расплаты за такое отличие создать тяжеловооруженную конницу. Тем самым создавалось преимущество и по сравнению со всеми остальными греками, ибо у них конница всегда была слабым местом сухопутных сил. Следующим шагом стала последовательная милитаризация македонского крестьянства. При этом им также оказывали социальные почести, ибо тот, кто призывался на службу в пехоту, получал почетный титул «пешего спутника» (педзгетери); это была очевидная аналогия со знатными гетериями, хотя это сравнение было лишено всякого смысла, ибо со знатными людьми и их конницей царь поддерживал личные отношения, а с массой крестьян, само собой разумеется, нет. Македонская фаланга, состоявшая из тяжеловооруженных пехотинцев, каждый из которых был вооружен копьем длиной пять с половиной метров, «сариссой», была превращена в устрашающую военную машину и со временем получила репутацию непобедимой, как когда-то спартанское войско.

Несмотря на потребность Македонии в территориальной экспансии, внешнеполитическая ситуация предоставляла для этого ограниченные возможности. Фракийские и иллирийские соседи на востоке, несмотря на территориальные потери, которые они понесли при создании македонского государства и его расширении до Аксия, а потом до Стрима, представляли собой опасного противника, который одновременно сковывал и провоцировал македонцев. Однако самым неприятным барьером были многочисленные греческие города и населенные пункты в Халкидике, так как они отрезали Македонию от моря и с самого начала блокировали любую попытку приступить к проведению широкомасштабной политики. Этот факт стал особенно значимым, когда Аттический морской союз (первый) утвердился на Халкидике, которая, таким образом, получила поддержку великой державы. Поэтому не приходится удивляться тому, что возникли трения между Македонией и Афинами, и даже при Александре Филэллине, несмотря на тот факт, что он был любим в Афинах, где его провозгласили «другом» и «благодетелем». В 437 году до н. э. Афины предприняли крутые меры, чтобы укрепить свое положение по отношению к Македонии. И это была не первая попытка. Первая, предпринятая на тридцать лет раньше, закончилась неудачей. Но на этот раз удалось основать на берегу Стрима большой город Амфиполь. Эта аттическая колония, по-видимому, соответствовала бы возложенным на нее непростым задачам, если бы сохраняла верность Афинам. Но поскольку она лишь в ничтожной части состояла из афинян, а все остальное население прибыло туда со всей Греции, то, естественно, подобно южноиталийским Фуриям, Амфиполь оказался ненадежным союзником, от которого метрополии было мало радости.

Македония, правда, не получила от этого никаких выгод, ибо была в то время слишком слаба, чтобы играть заметную роль в Пелопоннесской войне, хотя здесь, по логике вещей, ей был предоставлен такой случай. Политика Македонии колебалась от открытой до скрытой вражды при периодическом сближении с Афинами. Даже тяжелое потрясение аттического владычества на Халкидике, вызванное походом Брасида, не привело к каким-то решительным действиям Македонии. Афины тогда утратили Амфиполь, и, как показало будущее, навсегда, но от этого город еще долго не подпадал под власть Македонии. Даже катастрофический исход войны ничего здесь не изменил. Напротив, греческая община в Халкидике укрепилась самостоятельно, и, что показательно, до того, как разразилась Пелопоннесская война, македонский царь сам создал для этого необходимые предпосылки.

Тогда как он способствовал отделению Халкидики от Афин, он одновременно побудил отдельные греческие города объединиться с большим городом Олинф и создать, таким образом, надежную опору для будущего движения отложения от Афин. Именно этот Олинф, но ни в коем случае не Македония, стал одной из движущих сил падения Афин. Олинф одним ударом втянул в себя большую часть освободившихся от Афин греческих городов и вследствие этого тут же стал респектабельной державой, которая могла с большим достоинством противостоять Македонии, нежели множество мелких и разрозненных греческих городов. Союз, которым македонский царь хотел связать Олинф, не был прочным. Единственное, что в своем бессилии мог сделать царь Македонии, – это натравить спартанцев на Олинф. Спартанцы принудили и царя признать их власть (381 до н. э.), но, учитывая, что дни Спарты были уже и без того сочтены, это событие так и осталось малозначительным эпизодом.

Взгляд на македонскую историю первого десятилетия IV века до н. э. без труда открывает причину такого положения. После смерти царя Архелая в 399 году до н. э. – он был убит – Македония погрузилась в долгий, сорокалетний кризис. Казалось, монархическая власть находилась под проклятием. С 399 по 392 год до н. э. сменилось шесть царей, и мало кто из них умер своей смертью. Только при Аминте III, который происходил из побочной ветви царского семейства (392–369 до н. э.), власть снова стабилизировалась, но зато разразилась внешнеполитическая катастрофа. Царю пришлось на время (384 до н. э.) бежать от иллирийцев за границу. Нет ничего удивительного, что и этот царь не смог покончить с господством Олин-фа. После смерти Аминта в течение десяти лет на троне опять сменились три или четыре царя. Дело выглядело так, словно македонское государство стремилось к пропасти, и ничто не было так ясно, как то, что это государство не имеет никакого политического значения и не может поэтому рассматриваться как кандидат в гонке за доминирующее положение в греческом мире.

В том, что эта очевидность оказалась обманчивой, главная заслуга принадлежит Филиппу II, знаменитому отцу Александра Великого. Действительно, многие пытаются объяснить результаты его деятельности его личным величием. Когда он в 359 году до н. э., будучи молодым человеком двадцати трех лет – так же как и в будущем его сын, – пришел к власти, казалось, что судьба предоставила ему очень плохой трамплин для дальнейших действий. Все было против него. Сам он, собственно говоря, не был царем, а всего лишь опекуном своего трехлетнего племянника, сына погибшего Пердикки III. Этой тяжкой чести он удостоился как последний единокровный брат убитого царя. Но завидовать здесь было нечему. В лице трех сводных братьев он получил опасных претендентов. К тому же внешнеполитическое положение было просто отчаянным. Его предшественник вместе с четырьмя тысячами македонян остался на поле боя, отражая иллирийское вторжение. Верхняя Македония находилась в руках фракийцев, и к тому же нападения предприняли пеоняне. По здравому человеческому рассуждению, в этом водовороте Филипп был обречен погибнуть, как и многие правители до него. Но Филипп с самого начала показал свою необычайную гибкость и ум, чему впоследствии был обязан всеми своими успехами.

Чтобы обеспечить себе хотя бы существование, он везде пошел на уступки. От фракийцев и пеонян он отделался откупом и обещаниями. После этого он столкнулся с греками. Они противостояли ему на двух фронтах, в Олинфе и в Афинах. К счастью, противники враждовали между собой. Олинф был раздражен успехами «политики морского союза» на Халкидике, благодаря которой под власть Афин, среди прочих мест, перешла Потидея, и не в меньшей степени беспокоили Олинф усилия Афин снова забрать в свои руки Амфиполь. Как в лице Олинфа, так и Афин претенденты, соперники Филиппа, нашли поддержку и опору, став от этого вдвойне опаснее. Филипп отчетливо понимал, что не сможет бороться сразу с двумя противниками, особенно если они будут вынуждены объединиться перед лицом общей опасности. Он начал с того, что продемонстрировал Афинам великодушный жест – он вывел из Амфиполя македонский гарнизон, который расположил там его предшественник Пердикка. Но не только это. Афины теперь имели полное право захватить Амфиполь, но они решили поберечь силы. Филиппу пришлось взять все на себя и передать Амфиполь Афинам, за что Афины должны были предоставить свободу Пидне, которая после своего отпадения от Македонии присоединилась к Афинам на правах союзника. Как вскоре выяснилось, это была потрясающая глупость со стороны Афин. И уж коль так пошло, Афины тут же совершают еще одну: когда Филипп немного позже напал на Амфиполь, а тот попросил помощи у Афин, в его просьбе отказали, сославшись на статью, согласно которой якобы Филиппу поручено исполнять дела Афин. Так Филипп захватил Амфиполь, но не отдал его Афинам под тем предлогом, что и Афины не вернули ему Пидну (357 до н. э.).

Эта продуманная политика выказывала настоящего государственного мужа и повторялась в последующее время неоднократно. Уже было понятно, что с таким суверенитетом в политических расчетах легко справиться никто не сможет. С завоеванием Амфиполя Филипп пробил еще одну брешь в греческой блокаде своей страны. Амфиполь не только был важным звеном в этой цепи, которая отрезала Македонию от моря, но и мешал в силу своего географического положения дальнейшей экспансии Македонии за Стрим.

Между тем Филипп показал миру, какой воинственный дух сокрыт в нем и его людях, прежде всего в Парменионе, который был старше Филиппа на пятнадцать лет и после отражения нападения пеонян нанес в большом сражении поражение иллирийцам, продолжавшим занимать Верхнюю Македонию (358 до н. э.). После того как Филипп одержал дипломатическую победу над Афинами и открыл себе путь на восток, он снова показал свое военное превосходство и над фракийцами к востоку от Стрима. После трехлетнего правления он стал человеком, который придал македонской политике совершенно иное направление, а Македонии создал совершенно новое положение и поэтому смог, игнорируя права своего подопечного, провозгласить себя царем (356 до н. э.). При этом он не совершил ничего опрометчивого и необдуманного. В отношении Афин он взял на себя бремя (латентного) состояния войны, но Олинф он одарил своей дружбой и выступил посредником в возвращении ему утраченной Потидеи, при этом он проявил известное великодушие и отпустил домой аттических колонистов (клерухов).

Через короткое время Македония уже обладала могуществом, равного которому у нее никогда прежде не было. При этом возникли трудности на юге с фессалийским соседом. Фессалия в это время находилась под сильным давлением внезапно возникшей экспансионистской политики фокийца Ономарха, в чем не обошлось без ее собственной вины, ибо Фессалия раскололась на две части, одна из которых искала поддержки в Фокиде. Филипп взял сторону противной партии. В 353 году до н. э. Ономарх погиб в битве с Филиппом, и последний был торжественно объявлен протектором Фессалии, приняв при этом специально для него придуманный сан верховного правителя (архонта).

Здесь нет места для освещения всех отдельных поворотов стремительной и изобретательной политики Филиппа. Эта политика была успешной на западе (Эпир) и на востоке (во Фракии, а потом в греческих городах на берегу Мраморного моря, прежде всего в Перинфе и Византии, которые он привлек на свою сторону). В заключение Филипп мог бы без всяких рассуждений отнять у Афин полуостров Галлиполи. Он не сделал этого из присутствовавшего с самого начала желания не обострять отношения с Афинами сверх должной меры. Неизбежное столкновение с Афинами было уже не за горами. И оно произошло, когда по истечении десятилетия пребывания Филиппа у власти был ребром поставлен жизненно важный для Македонии вопрос, а именно вопрос выхода к Эгейскому морю. Достичь этого можно было только уничтожением Олинфа, господствовавшего в Халкидике. Олинф, который до сих пор находился в дружеских отношениях с Филиппом, был тем самым изолирован от Афин. Между тем противостояние между ними постепенно сгладилось, а в Афинах поняли, что аннексия Олинфа Филиппом будет означать фундаментальное изменение положения в греческом мире. Филипп нисколько не заблуждался относительно действительного положения, осознавая также, что понимание еще не есть действие, и начал наступление на Олинф. Он был взят в результате измены (348 до н. э.) и подвергся очень суровому обращению, так как целью Филиппа было физическое уничтожение города. И он действительно исчез с карты; жители – те, кто пережил катастрофу, – были частью переселены в Македонию, а частью проданы в рабство. Халкидика, плодородная и густонаселенная область площадью четыре тысячи квадратных километров, была присоединена к Македонии. Греческое кольцо вокруг Македонии было прорвано, и выход к морю открыт: соотношение сил в Элладе решительно изменилось.

Успехи Филиппа, которые, по прежним меркам македонской истории, кажутся невероятными, придали македонскому государству новый формат. Так как его несущей основой была монархия, то, значит, она была тем живым средством, которое питало все импульсы грандиозного роста государства. Основываясь на этом фундаменте, Филипп сумел, опираясь на завоеванный авторитет, сделать из своих македонян отлаженный и претенциозный военный аппарат. Предпосылки к этому были созданы еще его предшественниками, но, как бы велика ни была их роль, подъем, подтвержденный невиданным успехом, потребовал деятельности великого царя. В этом отношении Филипп, без сомнения, стал творцом македонской армии, которая воплотилась в боевую силу, опираясь в равной степени на ударную силу пехоты и мощь кавалерии. Но Филипп сделал и нечто большее, он придал этому военному организму подвижность тактически и стратегически самостоятельной команды. Достижения, которые ввел Эпаминонд в военное искусство своего времени, Филипп сделал достоянием своего войска. Филипп недаром провел в юности долгое время в Фивах и познакомился там с обоими выдающимися фиванцами – Эпаминондом и Пелопидом. Поэтому теперь он был в состоянии у себя в Македонии усвоить и сделать своей современную военную технику и тактику.

Но Филипп также понимал, что все дело в политических предпосылках и условиях устройства войска и что старое народное или воинское царство дает в руки правителя слишком слабый рычаг силового воздействия. То, чего он требовал от армии, заключалось в управляемой мощи, которая больше связана с царем как с личностью, нежели с институцией царской власти, и освобождала царя от ограниченности укоренившихся в народе традиций. Для создания чиновничьего аппарата аграрная структура страны не давала никакого простора. Филипп не думал о том, чтобы изменить такую структуру путем последовательно проводимой урбанизации. Он сделал как раз нечто противоположное, совершенно задушив городскую организацию. О его отношении к городам красноречивее всяких слов говорит разрушение Олинфа. В таких условиях царская власть может укрепиться только на основе ленных отношений, при этом наряду с традиционными отношениями долга выступает новое, специально для этого установленное.

Филипп энергично пошел по этому пути, как только ему стали доступны подходящие для этого средства. После этого завоеванные земли оказались в полном его распоряжении. Уже поход за Стрим (359–356 до н. э.) принес первые крупные территориальные приобретения до Неста. Затем последовал захват Халкидики – очень важный участок того же пути. Уже несколько лет спустя ему удалось покорить намного большие области – Фракию на большем ее протяжении, то есть также нынешнюю Болгарию с европейской частью современной Турции, которые стали выплачивать дань (342 до н. э.). Если Филипп не стеснялся устраивать в варварских землях ту или иную колонию, то есть греческий город, то по эту сторону Неста это был Филиппи (Филиппы римлян и апостола Павла), а по ту сторону Неста это был и по сей день существующий Филиппополь, так он мог ничего не потерять в массе захваченных земель, на которых кормились его вассалы. Некогда это были македонские аристократы, наименование которых «спутники» (гетерии) имело четкий и точный смысл, но потом он щедрой рукой привлекал к себе любого человека из греческого мира, который хотел попытать счастья. От этого многократно увеличилась толпа его энергичных и предприимчивых товарищей по оружию. Это было поистине пестрое общество, не всегда отличавшееся хорошими манерами, – современник, историк Феопомп, которого нельзя заподозрить в предвзятом отрицательном отношении к Филиппу, отзывается об этих людях как о сомнительном сброде, – но при этом было ясно, что приток таких элементов существенно усиливал потенциал Македонии, а тем самым параллельно внешнему росту государства повышал боеспособность его вооруженных сил.