Блеск Афин Перикла – это одновременно и блеск Аттической империи. И то и другое тесно связано друг с другом, и если историк намеревается со всех сторон рассмотреть первое, то ему придется осветить и последнее. Но одного только признания этого факта недостаточно ни в первом случае, ни тем более во втором. Аттическая империя доставляет историческому суждению некоторые затруднения, поэтому с течением времени о ней сложилось мнение не вполне однозначное. В XIX веке были склонны усматривать в ней великолепное политическое творение. В течение двух последних поколений историков на эти представления набежала темная тень. Поэтому найти здесь верный путь – задача не из легких.

Вероятно, мы могли бы, не мучаясь сомнениями, принять наивную точку зрения, согласно которой могли бы утверждать, что империя Афин с самого начала была результатом воли к господству и Афины могли бы признать в ней заслуженное вознаграждение их усилиям. Но то, что это не так, читатель уже давно понял. Империя вначале упала в руки афинян как дар судьбы в виде Аттического морского союза. Афины добились только одного – инициативы в морской войне с Персией. Союзники по большей части действовали сами по себе, и при такой их летаргии борьба с варваром не потребовала больших издержек и траты сил. До тех пор пока союзники сотрудничали с Афинами добровольно, они не чувствовали их власти над собой. В этом смысле современная историческая наука привыкла не говорить вообще об империи, а из понятия «морской союз» исключалось всякое представление о господстве, власти и принуждении. Только когда на место свободного присоединения стало принуждение и послушание Афинам, то сопротивляться соблазну было дальше невозможно, так как в «союзе» явственно проступили черты «империи». Этим утверждением можно было бы и ограничиться, если бы такой анализ рассеивал все сомнения. Если, однако, довериться этому анализу – кое-что говорит в пользу его правильности, и в этом нет ничего чрезвычайно сложного, – то становится ясно, что «империя» могла проявиться только в том случае, когда воля Афин расходилась с волей какого-либо союзника. Такое произошло очень рано, уже в шестидесятых годах. Наоборот, надо было потом говорить о «союзе» в противоположность «империи», когда такие коллизии больше не возникали. С самого начала такая политика была правилом, но было бы абсурдом утверждать, что потом не было поводов на нее рассчитывать. Дело в том, что, хотя мы и ведем речь об империи, это не значит, что морской союз в связи с этим прекратил свое существование, так же как и официальные документы никогда не отказывались от употребления союзнической терминологии. Однако стало достаточно прозрачным то обстоятельство, что чем скорее улетучивалась главная и первейшая цель создания морского союза – и это был лишь вопрос времени, прошедшего после освободительной фазы первых лет его существования, – тем отчетливее вырисовывались контуры принуждения и господства. В конце концов эти контуры стали полностью соответствовать вполне банальной картине, а остальные исходные признаки союза заметно поблекли. Это развитие, как совершенно понятно, не могло сохраниться вовсе после заключения Каллиева мира (448 до н. э.), покончившего с состоянием войны с Персией.

Было бы неверно возлагать вину за это на одних афинян. Должны ли они были вернуть все к состоянию, существовавшему тридцать лет тому назад? Это был распространенный взгляд на союзников, которые прекращали платить дань, но не высказывали вслух свою внутреннюю скрытую оппозицию против Перикла. С известным правом можно, учитывая невозможность повернуть вспять колесо истории, объяснить это противоречие более тем фактом, что общегреческая солидарность себя исчерпала и никогда не смогла бы быть восстановлена. Эта солидарность была лишь непосредственной реакцией на персидское вторжение, и то только в лучшем случае, как показало будущее. Греки не сделали ничего, чтобы укрепить и упрочить тот мир, который они в тот момент получили. Мы не знаем, насколько упорно пытался Перикл, ввиду неудачной попытки созыва панэллинского конгресса в Афинах, получить отдачу от политики морского союза. Но сложившаяся ситуация предлагала в его распоряжение мало средств, и поэтому аттическая политика не дождалась попутного ветра. Неизбежный в таких условиях распад морского союза был предотвращен только потому, что трещины все время замазывали мастикой афинских властных целей.

Методы, которыми это достигалось, не были схематичными, но по своему строению они имели некоторые типические черты. Существовали определенные фундаменты, на которых покоилась «империя». В тот раз произошло следующее: один город (Эритрея в Ионии) после падения проперсидски настроенной тирании вступил в морской союз. Движущей силой выступили демократы, но они одни были слишком слабы, чтобы стабилизировать ситуацию. Афины были вынуждены послать в город гарнизон и его командование. Вместе с гарнизоном была послана и другая миссия «наблюдателей» (эпископи) и взяла в свои руки установление на месте демократического режима. Созданный ими совет принес выразительную клятву верности Афинам и морскому союзу. То же самое часто происходило и в других местах, и это было неизбежно. Если местные политические силы отказывали союзу, то их приходилось устранять. Гарантами политики морского союза выступали демократы. Поэтому им всегда покровительствовали Афины. Напротив, с аристократами дела часто шли очень не гладко. Так демократия стала силой, цементирующей аттический империализм. Но это вовсе не означает, что демократизация проводилась под доктринерскими лозунгами. Не было никаких поводов и причин выступать против лояльных олигархий.

Отложения и восстания были случаями, которые афинский империализм преследовал и должен был преследовать. Последствия для ослушника могли быть очень тяжелыми. Самым худшим наказанием была аннексия части земель. На освободившиеся земли Афины посылали колонистов, что в принципе, конечно, было далеко не новостью. Тем более что в великой колонизации Афины практически участия не принимали. Теперь Афины наверстывали упущенное и имели, кроме того, то преимущество, что их колонисты не утрачивали политического потенциала. Это было очень ясно выражено тем, что колонистов не отпускали из афинского гражданства и они получали статус клерухов. Такое от случая к случаю практиковали в прошлом (в конце VI века до н. э., когда в Эвбее у аристократов были отняты земельные владения), но теперь это стало испытанным средством соединить цели социальной политики с целью установления власти. Клерухи находились в колонии как потенциальный гарнизон, а враги Афин, лишившиеся земли, – чаще всего это были олигархически настроенные крупные землевладельцы, – теряли силу, власть и влияние. В целом за время правления Перикла в колонии было послано от восьми до десяти тысяч граждан (не только и исключительно клерухи; некоторые получали статус колонистов), то есть едва ли не пятая часть всех граждан, что было очень большим числом; к ним можно было апеллировать к выгоде Афин. Однако надежными будущими союзниками Афин оказались мало мест: три острова – Лемнос, Имброс, Скирос. И для этого были существенные основания. Все три места были старыми колониальными владениями и уже давно были отняты афинянами у местных варварских племен. Там же, куда афиняне пришли в этом качестве к местным чужим грекам, они, естественно, вызывали лишь ненависть. Ситуацию удавалось смягчить в тех местах, где прежнее население и колонисты объединялись в борьбе против общего врага, как, например, во фракийском Херсонесе (Галлиполи), когда потребовалось защитить колонию от приграничных фракийских племен. Еще более благоприятная ситуация складывалась тогда, когда новое поселение основывали непосредственно на землях варваров, как, например, Амфиполь в устье Стрима (437 до н. э.), город, население которого состояло исключительно из колонистов (не только аттических), обладавших своими гражданскими правами. Правда, впоследствии эти колонисты не оправдали возложенных на них надежд.

Нет никакого сомнения, что во всех этих случаях речь шла о систематическом вмешательстве в государственные внутренние дела союзников. Те, кто не проявлял должной надежности или если у кого-то недоставало сил сохранять лояльность на должном уровне, тот должен был поплатиться ограничением независимости и самостоятельности. Прежде всего их лишали судебной власти и изымали из местной юрисдикции уголовное право. По видимости провинившийся город не лишался доступа к этим делам, но всегда существовала возможность перехода права ведения процесса к Афинам, что было предусмотрено для таких случаев, когда речь шла о суровом наказании, например об изгнании или смертной казни. Эта точка зрения очевидна и не нуждается в комментариях. Юрисдикция и судопроизводство за пределами Афин также стали демократическим делом народа. Если же не удавалось мало-мальски уравновесить ситуацию, то в таких народных трибуналах могли вскипать излишне накаленные страсти (например, против верных сторонников Афин), и в таких случаях Афины не могли пустить дело на самотек. Ибо было благом, если этот процесс можно было вывести из-под такой юрисдикции. Объем, в котором это происходило, неизвестен, но при взгляде на практические возможности представляется, что такое практиковалось довольно широко. Противники афинской демократии выдвигали против нее полемические аргументы, утверждая, что для Афин такие процессы настоящая кормушка, так как тяжущиеся стороны оставляли в городе много денег, и не только на оплату судебных издержек, но и на собственное прокормление вдали от родины. Кроме того, такие посещения позволяли афинянам знать положение дел за границей и экономить на инспекционных поездках. Конечно, все это иронично и весьма остроумно, но нет никаких свидетельств о том, как дела обстояли в действительности.

Хотя во времена Перикла происходили перестройка морского союза и обусловленный ею кризис, серьезные столкновения большого масштаба случались относительно редко. Собственно говоря, их было только два. Причины первого очевидны и понятны. Остров Эвбея со своими двумя главными портами Халкидой и Эретрией уже давно, с конца VI века до н. э., находился в зоне афинского влияния. Морской союз не был причиной этой зависимости и никогда ей не способствовал. Так же как власть над Эгиной, власть над Эвбеей была жизненно необходима аттической державе. Напротив, население самой Эвбеи после десятилетий лояльного поведения рассчитывало на ослабление гнета, который оно еще выносило во время персидской войны. Но после заключения Каллиева мира такое послабление так и не наступило. По этой причине дело закончилось в течение нескольких лет – война на материке к тому времени еще не закончилась – ожесточенным восстанием. Афины смогли подавить его, лишь напрягая все свои силы. Капитуляция привела к строгому надзору Афин и к изъятию судебной юрисдикции, как это мы уже знаем. Аттическая же колония на острове была основана еще раньше.

Еще более опасным было отпадение Самоса в 440 году до н. э. Самос не только был самым крупным государством – членом морского союза – он не платил дани, а представлял в распоряжение союза внушительный флот в пятьдесят триер, – он был также хорошо укреплен и с суши. С Самоса в 479 году до н. э. началось освобождение Ионии, и старая аристократия надежно сидела в седле. Эта аристократия вступила в конфликт с демократическим Милетом за господство над Приной, что, не будучи само по себе большим прегрешением, ясно тем не менее показывало, насколько «эластичным» мог стать союз при известных обстоятельствах. Ситуация обострилась, когда Милет потерпел поражение и демократия там оказалась в большой опасности. Теперь в дело вмешались Афины и уничтожили предпосылки конфликта, посадив в Самосе у власти демократов. Эти последние, естественно, целиком и полностью зависели от Афин и должны были радоваться тому, что на острове был высажен сильный гарнизон, а представители противной партии были взяты в заложники. Но от этих мер все только ухудшилось. Победоносная аристократическая контрреволюция привела к восстанию с весьма опасными результатами. Аристократы заключили союз с Персией и выдали лидийскому сатрапу афинский гарнизон. Поднялся также и Византий, и после этого брожение охватило весь северо-восточный регион. Назревал международный конфликт, так как не только Персия, но и Спарта, со своим Пелопоннесским союзом, встали в нем на сторону Самоса. К счастью, восставшему государству не удалось снова разжечь прекращенную шесть лет назад войну на материке. Коринф не пожелал ставить на карту завоевания 446 года до н. э. Военное усмирение мятежа, в котором во главе десяти стратегов участвовал и сам Перикл, оказалось нелегким делом и потребовало небывалой концентрации сил, чтобы достичь цели. Подавление восстания закончилось срытием городских стен, сдачей флота и тяжелой контрибуцией. На центробежные тенденции, разрывавшие союз в его северо-восточной части, Перикл ответил тем, что короткое время спустя с большим флотом появился лично не только в Мраморном море, но и вошел в Черное море. Появилась возможность привязать к себе греческие колониальные города, расположенные в разных местах, даже в Керченском проливе.

Господство Афин проявлялось в меньшей степени жесткой организацией союза или выкручиванием рук ненадежным его членам, нежели недоразвитостью слабых федеративных начал. Собрание союза, расположенное на Делосе, если рассматривать его роль с самого начала, никогда не было действенным институтом. Разница в экономическом могуществе между Афинами и большинством союзников была слишком велика, чтобы в нем самом могло возникнуть какое-то противодействие Афинам. Пока финансовое управление находилось в Делосе, сохранялось хотя бы формальное право союзников участвовать в распределении союзных средств. После того, однако, как финансовое управление было переведено в Афины (454 до н. э.), от этого права не осталось даже формального следа. Ничего удивительного нет в том, что союзное собрание прекратило свою деятельность и финансовое управление целиком оказалось в руках Афин. Казначей союза лишь названием своей должности, эллинотамий, напоминал о тех временах, когда все эллины вели совместную борьбу и были едины; теперь он был всего лишь афинским чиновником, а распоряжение поступающими средствами возлагалось исключительно на Афины. Естественно, эти поступления предназначались только и исключительно для военных нужд, и до заключения мирных договоров 448 и 446 годов до н. э. они легко расходовались по этой статье. При этом военные нужды были растяжимым понятием, и поступающими средствами оплачивалось строительство афинского военного порта, арсенала и доков.

В мирное время одна шестидесятая часть союзнической дани жертвовалась афинским государственным богам, прежде всего «богине», совоокой деве Афине, что, естественно, было отчуждением средств в пользу Афин, хотя и ограниченным пока этими узкими рамками. Смешение союзнических взносов с собственными государственными средствами, отчетливый симптом одностороннего характера преобладания Афин в союзе, указывало и на другое, не столь сильно бросающееся в глаза явление. Казна богини, так же как и богатства других богов, составлявшаяся из сакральных пожертвований (посвятительных даров) и прочих поступлений, накапливались в Афинах и других местах, как в своего рода государственном банке. Если у государства возникала экстренная нужда в средствах, а наличных денег не хватало, то государство заимствовало недостающее у богини Афины. Во время войны такие заимствования становились правилом. Для возмещения долга использовали поступления в кассу союза, таким образом, «банк» обеспечивал ликвидность средств. Ликвидность храмовых средств позволяла за их счет, отчасти во всяком случае, финансировать культовое строительство – сначала Парфенона, а потом Пропилеев. Между тем, так как эти дополнительные взимания денежных средств на нужды прошедшей войны в одностороннем порядке списывались на союзническую кассу, собственные поступления Афин, шедшие на другие расходы, в то время в первую очередь на строительство, оставались свободными, а сама «богиня» была поставлена в положение, при котором на возмещение их как раз и шли ее постоянно пополнявшиеся сокровища. Сверх того, надо сказать, что эти обратные выплаты совершенно точно не рассматривались как таковые. Для подведения баланса вполне хватало весьма высоких союзных ассигнований в размере трех тысяч талантов, о которых говорили, что они «пойдут в Акрополь» (где располагались храмовые сокровища), избегая навешивать на эти средства ярлык «возврата денег». Упреки Афин в том, что они расходуют союзные деньги на собственные нужды, были в известной мере обоснованны, но, с другой стороны, когда они выдвигались в качестве обвинений, то краски обычно сильно сгущались, если утверждали, что Афины украшались за счет союзников. Если в последние мирные годы излишки поступлений направлялись «богине», то это было – после выполнения строительной программы – обычное накопление денег ввиду будущих платежей на военные цели из храмовых средств.

У историка есть все основания взять под защиту афинский метод власти, несмотря на упомянутые явления. Если Афины и извлекали выгоду из войны, то она определялась не паразитическим высасыванием средств из союзников, а вообще высоким уровнем экономического развития, что вполне совместимо со статусом великой державы. Афины того времени были крупнейшей гаванью Средиземного моря с большим товарообменом и значительным хозяйственным центром с точки зрения ремесленного производства. Далее: политическая функция Афин как сердца Аттической империи, естественно, на вполне легитимных основаниях привлекала к себе деньги подданных. Как главный город, Афины должны были с чисто технической точки зрения быть работоспособными. Реконструкция Пирея, возведение стен вокруг него, выполненные еще по указанию Фемистокла, и устройство там портового города (прямоугольный план которого был разработан знаменитым архитектором Гипподамом из Милета) были просто необходимыми мероприятиями. Но и этого было недостаточно: изначально Афины вовсе не были приморским городом. Значит, для того, чтобы утвердиться во главе такого сложного мореплавательского организма, они должны были стать таковым. Отсюда возникала задача искусного обустройства береговых сооружений. К этому Перикл приложил руку еще во время войны. На афинском побережье возникли самые внушительные в Античности укрепления. Удаленный от берега город Афины был соединен с расположенной в семи километрах гаванью двумя стенами, «ножками», причем так, что одна стена шла к Пирею, а вторая – к расположенному восточнее Фалерону, этим добивались того, что никакая сухопутная армия не могла отрезать Афины от моря. После войны Перикл построил еще одну, идущую к Пирею, внутреннюю стену, расположенную рядом с первой, чтобы сделать это оборонительное сооружение обозримым и более удобным в пользовании. Таким образом, в соответствии со своим двойственным положением, Афины были превращены в мощную сухопутную и морскую крепость.

Если многим союзникам этот город представлялся укрепленным замком, то это отнюдь не соответствовало практичному образу мыслей Афин. До Пелопоннесской войны дань союзников в общем и целом составляла четыреста шестьдесят талантов, установленные «справедливым» Аристидом при рождении морского союза. Со временем поступления стали ниже, не говоря об обесценивании денег, которое делало поступления еще ниже. Расширение союза также не было безоблачным и прямолинейным. Отдаленные города постоянно отваливались от союза, при этом Афины отнюдь не всегда предпринимали контрмеры. Однако в целом для большинства городов принадлежность к Аттическому морскому союзу предоставляла немалые выгоды. Главным образом это были карликовые общины – таких в союзе насчитывалось от ста до двухсот, – которые при всем своем множестве были обречены быть зависимыми от более сильных соседей. Многие из таких городов были только Афинами освобождены от такой зависимости. Вообще, здесь речь идет о населении, занимавшемся мореплаванием и страдавшем очень тяжело из-за царившего на морских коммуникациях кулачного права. Аттический морской союз создал на несколько десятилетий редкую для Античности ситуацию (до возникновения Римской империи) мирного моря. Торговля же извлекла выгоды из других мероприятий, которые стали возможны только при аттическом господстве: введения единой монеты и мер на территории союза после издания в Афинах закона о монетах – акт, который мог расстроить только менял. Но они, как это ни странно, не были одиноки, ибо – и это было кардинальной проблемой, с которой сталкивался аттический империализм, – каждый охотно ругал возникавший порядок, но согласное эхо слышалось редко.

Аттическая империя меньше страдала от болезней имперского роста, чем от отсутствия согласия среди подданных. Возможно, есть что-то претенциозное в том, чтобы ожидать такого согласия, и в другие времена, на более ранней стадии греческой истории, можно было бы обойтись и без молчаливого консенсуса, когда внутреннее устройство государств было менее развитым, а политические обычаи легче поддавались модификации. Теперь все стало намного сложнее. Во время войны с Персией и благодаря ей многие государства проснулись от спячки и своего захолустного бытия, и не было большого вреда в том, что это пробуждение произошло не по их воле, а вследствие великих инициатив Спарты и Афин. Теперь же, после великих событий 480–479 годов до н. э. и упорной борьбы на подавляющей части общегреческого пространства, в Греции стало существовать нечто подобное общественному мнению. Оно не удерживалось в границах империи и служило моральной поддержкой слабому. Процесс адаптации к новым условиям власти и господства требовал относительно длительного времени и свидетельств нерушимости существующего положения. Однако политика Афин, основанная на опыте прошедшей войны, не способствовала тому, чтобы быстро и правдоподобно ее оправдать. Короче говоря, Афинам было очень нелегко утвердить свою власть, и причины тому были политико-психологические. Проблема заключалась не во внешних проявлениях власти, а в обеспечении ее признания. Для этого требовались такт и осторожность, но с предпосылками такого рода дело обстояло далеко не лучшим образом. Мелкобуржуазно-демократическое афинское общество не было вдумчивым партнером и по своей социальной структуре не могло им быть. Научить этому могли бы афинские аристократы, но они не занимали более влиятельного положения в своем родном городе и поэтому не имели возможности плодотворно заниматься этой проблемой.

Прежде всего, однако, «дух времени» отнюдь не благоприятствовал преобразованиям и решениям в условиях данной власти. Софистика, которая начиная с середины столетия пронизала умы интеллектуалов, и, как отросток чисто теоретического мышления, стремилась дойти до истины, занялась не приукрашиванием власти, а срыванием с нее всех и всяческих масок, в стремлении представить ее в голом и реальном виде. Но это было не самое подходящее лекарство для того, кто должен был эту власть терпеть. Несмотря на это, лучшие умы Афин, и, вероятно, сам Перикл – тот Перикл, которого представляет нам Фукидид, – предались этим поискам истины и при этом забыли о голосе политического разума, а точнее, о голосе политического инстинкта. Они не приложили никаких усилий к тому, чтобы прикрыть власть приличным флером, но впали в тот грех, что показали ее лицо неприкрытым и неприпудренным, а именно как идею, которой, при таком обострении ситуации, действительность ни в коей мере не соответствовала. Однако эти представления соответствовали интересу и действиям противников Афин, которым было выгодно, чтобы подданные приходили в негодование не только от их науськиваний, но и от действий собственных властителей. В конце концов сложилась парадоксальная ситуация, когда даже добросовестные члены Афинского морского союза слышали, что старые условия союза – это замшелый вчерашний день, что истину знают только господа на одной и рабы на другой стороне, и то, почему так происходит, настолько ясно, что даже не нуждается в объяснениях. Официально «империя» все еще называлась «Афины и их союзники», но Афины при этом не стеснялись употреблять в публичных высказываниях слова «подданные» и «подвластная область», и тот, с кем были вполне откровенны, мог услышать, что нет ничего особенного в том, чтобы называть власть Афин неприкрытой тиранией. Если это говорилось в Афинах, то за их пределами в этом были просто уверены.

Афиняне, которые уже в то время были гораздо лучшими теоретиками, чем практиками, не постеснялись, заключив по случаю мирный договор со Спартой в 446 году до н. э., подать пелопоннесцам идею, таившую в себе величайшую опасность для империи. Это была идея «автономии», новое модное слово, которое старой Греции (и даже Геродоту) известно не было, и, очевидно, специально изобретенное для того, чтобы косвенно охарактеризовать правовое положение определенных союзников, которые вследствие своего упадка или других трудностей попали под опеку, как аномальное, то есть как почти естественно-правовой вызов, противоречащий свободе в духе обычного греческого права. По условиям тридцатилетнего мира, заключенного в 446 году до н. э., договорились, что Эгина, несмотря на ее насильственное присоединение к морскому союзу, должна иметь такой статус, словно она присоединилась к нему добровольно. Тем самым Афины добровольно отказывались от провозглашенного ими же принципа обычного права, согласно которому в составе империи есть как «автономные», или же свободные, так и не автономные, насильственно присоединенные государства, – это был роковой шаг, так как он означал правомочность допущения о том, что власть Афин, по меньшей мере отчасти, противоречит основным положениям. По этой причине Афины в последующее время проявляли поразительное простодушие, проводя это различие в официальных документах и тем самым открыто признавая, что речь не идет о том, чтобы считать за ничтожные принципиальные и заново сформулированные претензии на государственную целостность. Этим Афины развязали руки своему противнику.

Ему оставалось сделать еще один шаг и декларировать империю, без более подробной дифференцировки, простым отрицанием всякой автономии. При этом надо было действовать публично, ибо кто же не станет утверждать, что он ведет себя правильно, а другой погряз в грехах, особенно если этот последний прилюдно в этом сознается. Афинским же союзникам их положение представлялось теперь и вовсе гротескным: они не только предстали порабощенными в глазах всего греческого мира, но это же подтвердили и сами Афины, которые имели все основания, чтобы вразумить своих союзников. Это искажение всякого жизненно необходимого прагматизма нуждалось бы в особенном звездном часе, чтобы не быть горько отмщенным. На долю Афин такая милость не выпала, но они, как учит нас последующая история, никоим образом ее и не искали.