Перикл принадлежит к тем величинам мировой истории, которые по своей сущности представляют сложную историческую действительность. Они являют собой, пожалуй, внешний феномен выражения, и сам Перикл во многих отношениях выступает как символ истории, ибо, в то время как он знаменует собой функцию ее образа, с другой стороны, его ключевая политическая позиция сама по себе есть необходимый фактор реальности. Эта двойственность положения проявляется спонтанно, там, где она наиболее эффективна, в его отношении к аттическому государству и становлению его классического облика.

Афины долго шли по пути к «демократии», и решающие законодательные и концептуальные основы ее были выведены задолго до Перикла, не важно, было ли это ясно участникам и задумывали ли они исход заранее (многое говорит за то, что это соответствует действительности лишь отчасти). Но при Перикле не только была достигнута последняя вообще мыслимая стадия, но и утвердилось сознание того, что в демократии Афины обрели подходящую для них политическую форму.

В действительности это была демократия особого свойства, и это особенно полезно понять тем, кто подходит к ней с мерками современного ее аналога. В афинской демократии такой человек не найдет двух элементов, которые неотъемлемы для современного демократического государства: представительская система и институционализация функции управления. С первым дело обстоит так, что оно в принципе было неизвестно всей греко-римской древности. Поверхностные аналогии – не слишком часто – основаны на особых предпосылках и в Афинах не имели места вовсе. В специфической связи с демократией они, впрочем, никогда не выступали. Второе всегда было основано на принципе непосредственности и требовало, чтобы граждане представляли себя сами. Упразднение правительственных учреждений в некотором специфическом смысле есть результат демократического государственного устройства, особенно в Афинах. Старое аристократическое государство было хорошо с этим знакомо, но именно то обстоятельство, что оно, это устройство, было тесно связано с его природой, при демократии постепенно вело к ее упадку и гибели. В Афинах это случилось после упразднения коллегии архонтов. Это учреждение из девяти членов с давних пор было главным правительственным органом, но именно по этой причине он должен был пасть еще во времена Перикла. Уже подозрения в том, что под покровом этого старого учреждения, несмотря на ежегодные новые выборы, гражданам могут быть навязаны чуждые им решения, оказалось достаточно, чтобы ликвидировать эту опасность введением жеребьевки. Выявилась главная линия: никакого господства, и если «господство» должно быть установлено, то только решением самих подвластных. И то и другое – господство и подчинение – должно было находиться в одних руках; по-иному последнее стало бы невыносимым. Средство, позволявшее достичь этой цели, состояло в возможно более полном демонтаже верховной власти вообще, с помощью сильной дифференцировки управленческих учреждений.

Одним только надзором за отправлением культа и за его финансированием занимались многочисленные коллегии – как правило, каждая государственная функция отправлялась комиссиями с многими членами. Правосудие осуществляли, помимо назначаемых по случаю судей, еще и многие постоянные функционеры. Полиция делилась на уличную, рыночную и колодезную. Военным управлением занимались, кроме десяти стратегов, особые функционеры, заведовавшие кавалерией и, прежде всего, морским флотом вместе с арсеналом. Финансами также занимались многочисленные коллегии, в зависимости от того, в каком храме хранились деньги. Но эта казначейская деятельность была отделена от сбора денег, да и сбор денег тоже находился в разных руках, в зависимости от того, по каким статьям предполагалось расходовать эти поступления, по прямым или косвенным; в основном здесь речь идет о таможенных сборах и разовых пошлинах и налогах. Кроме того, было множество внешнеполитических постов, возникших при организации Аттического морского союза, а также импровизированные отдельные задачи, для решения которых, от случая к случаю, назначались исполнительные чиновники. Отправление этих полномочий было ограничено определенным сроком, который никогда не превышал одного года. Продление полномочий было практически исключено.

И теперь самая надежная гарантия идентичности управляющих и управляемых – исключение всякого индивидуального отношения при занятии официальных должностей. Каждому абсолютно равный шанс – такова была главная мысль доведенного до логического завершения порядка, и это соответствовало самому конкретному пониманию справедливости, которая усматривала своего злейшего врага во всяком субъективном мнении при допуске к официальным должностям. Этот допуск должен быть гарантирован определенной формализацией процесса отбора. Этот последний должен быть освобожден от всякого человеческого несовершенства, да и сам выбор как таковой должен быть исключен, так как при внимательном взгляде становится ясно, что в выборе неизбежно присутствует элемент обязательств и ошибок. Отсюда фундаментальная роль жребия в аттической государственности. Жребий стал почти исключительным способом назначения на бесчисленные должности в Афинах. Технически проведение жеребьевки было продумано до мельчайших деталей. Даже утверждение кандидатов, вероятно начиная со времени правления Перикла (461/460 до н. э.), было доверено жеребьевке, которую проводили в отдельных филах, при этом в каждой общине (деме) отдельно, в зависимости от их размеров. Единственным исключением была индивидуальная воля гражданина, если он на каких-то личных основаниях отклонял кандидатуру. Только для чиновников финансового управления был предусмотрен определенный имущественный ценз (кандидат должен был принадлежать к пентакосиомедимнам), и для этого были вполне практические основания, ибо только с такого чиновника можно было взыскать убыток при ошибках и хищениях. Собственно, и архонтство, этот рудиментарный институт додемократического периода, стало в эпоху Перикла доступным для представителей среднего класса зевгитов, и тем самым были де-факто сняты вообще все ограничения. Единственным существенным отклонением от этого принципа было назначение на должности военных командиров десяти стратегов. Здесь, когда на карту ставилась кровь и жизнь каждого афинянина, проводили не жеребьевку, а выносили квалифицированное суждение о кандидатах в процессе свободных выборов.

Такое ограничение было, по сути, оправданным, ибо в основе всего порядка государственности было заложено отчетливое понимание структурной неоднородности управляющей деятельности. Общее устремление было направлено к тому, чтобы с помощью метода жеребьевки придать функции управления дух усредненной и обыденной рутины и доверить этим подчиненным органам как можно больше рутинной управленческой работы. В этом смысле было бы совершенно справедливо, если отвлечься от представления о профессиональных управленцах, о постоянных управленческих должностях, каковые в античном городе-государстве были исключены в принципе, и сама возможность их существования не была заложена в системе выборов и процесса принятия решений, говорить об Афинах как о городе управленцев; таким же образом можно было бы прийти к выводу о том, что правительственные и властные функции были вытеснены из административных учреждений. Теперь же перед нами открывается вторая сторона этой системы: властвовать и править может и смеет только суверен, и этот суверен весьма и весьма убедительно конституируется как народ. Этот народ не делегирует власть и управление, но исполняет ее непосредственно: поскольку государство идентично совокупности своих граждан и именно оно выступает в виде народного собрания (естественно, за исключением женщин и детей).

Это народное собрание не является учреждением, созданным с целью простого законотворчества, нет, оно управляет политикой в форме «постановлений» (псефисмата). Каждый отдельный гражданин имеет право вносить свои предложения и имеет, таким образом, шанс возвысить свою волю до общей воли других граждан. Ни один чиновник не пользовался в отношении такого гражданина никакими прерогативами. Чиновник никогда не смел забывать, что он есть исключительно инструмент, орудие воли народа, или, по образному выражению Ульриха Карштедта, он есть не более чем «письмоносец» экклесии. Уже само его назначение самим народом увязывается с дотошной проверкой его формальной квалификационной пригодности (гражданские права, добропорядочный образ жизни и так далее, докимасия). За всякое свое действие на официальной должности он может быть в любой момент привлечен к ответу, и вопрос о его отрешении от должности решается опять-таки народом. Здесь становится совершенно ясно, что народный суверенитет действует не только в будущем, но и обнимает также происходящие в настоящем государственные действия. Афинское народное собрание в этом отношении утверждает себя в том, что оно, и только оно сосредоточивает в своих руках всю полноту общественных функций и не оставляет никаких сомнений в том, что каждый поступок государства, каждое его действие, насколько оно доверено отдельному носителю администрации, может быть в любое время возвращено в компетенцию, в лоно народного собрания. Суверенитет неделим. Такое античное государство, как аттическое, вряд ли могло с последовательной серьезностью осознавать такое современное учение о государстве. На этом основании на первые позиции выдвинулось характерное для того времени учреждение – суд присяжных.

В Афинах каждый год работали шесть тысяч присяжных, разделенных приблизительно на десять судебных палат (гелиея); в каждой состояло не менее пятисот одного заседателя. В каждом случае это было собрание, по численности не уступавшее парламенту современного большого города (и даже превосходившее). Не следует понимать это собрание в духе современной коллегии присяжных заседателей. Ибо смысл и дух были совершенно иными. Шесть тысяч – это было минимальное число людей в народном собрании, которое могло принимать решения по важным вопросам, а суммарное число присяжных не отличалось в принципе от численности народа в целом. Если без этого количества граждан во времена Перикла не могло быть вынесено ни одно важное решение, то это была лишь уступка практической необходимости. Однако каждая судебная палата была частью общего целого, и ее приговор был не чем иным, как реально высказанным решением всего народа. Соответственно в известных случаях, например при государственной измене или других политических преступлениях, это право – судить и выносить приговор – брало на себя народное собрание. Судебные палаты занимались большинством споров по поводу столкновения общественных интересов (при этом само понятие трактовалось весьма широко), но иногда палата вмешивалась в дела, по поводу которых судья прежде уже вынес единоличное решение. Такое случалось, если ни одна сторона не была удовлетворена приговором (или мировым соглашением). При этом обе стороны должны были принять такое решение. Безусловным правом мог обладать только суверен, и в этом отношении в аттическом суде присяжных неуклонно, с железной решимостью проводился следующий принцип: прежний результат рассмотрения любого дела, делегированного в суд присяжных рассмотревшим его чиновником, отменялся, и единственным волеизъявителем и последней инстанцией становился суверен.

Тот, кто привержен современной иллюзии, что государство и общество могут, в зависимости от обстоятельств, защищать друг друга или что государство может быть поглощено обществом, тот не сможет отказать афинянам Перикла в признании того факта, что в этом отношении они ушли очень далеко, вероятно, дальше, чем любой другой народ в мировой истории. К счастью, никто не посвящал самих афинян в тайны таких спекуляций, и поэтому они развивали свое политическое и законодательное мышление в совершенно другом направлении, при этом, разумеется, никто не говорит о том, что они тем самым адекватно описали окружавшую их действительность (чего вообще в таких вопросах не происходит никогда). Привычное для нас, отчеканенное греками понятие демократии, как это ни странно, не было центральной величиной в греческой политике того времени. Само слово было изобретено весьма поздно, а в те времена употребительным было иное, более старое понятие, бытовавшее, во всяком случае, до эпохи Перикла, – исономия и исэгория, что можно в наиболее точном переводе передать как «равноправие». Это понятие и было лейтмотивом развития, по пути которого шло государство Перикла.

Эти понятия последний раз до того использовались в Афинах в противовес тирании, но до этого применялись уже в раннем противостоянии демоса с аристократией, преимущественным прирожденным правом, с «благородными» и их привилегиями. С течением времени этот полемический акцент был утрачен, но вместо этого понятие приобрело всеобщую величину. В мирные годы правления Перикла историк Геродот в Афинах, не задумываясь, писал, что исономия есть самое прекрасное понятие и то, что он видит в Афинах, есть чистейшее воплощение этого основополагающего принципа. Оценка Геродота верна в том отношении, что в ней он самым последовательным образом придерживается принципа формальной справедливости. Никто не может быть поставлен кем-либо другим в ущербное или невыгодное положение, и ручательством было, что все заложенное во всеобщем – большее просто немыслимо – имеет, таким образом, шанс на воплощение. «В массе прячется все». Это означало, что многие обладают высшим проявлением целого, замечает тот же Геродот, и даже еще Аристотель, который был не слишком склонен к демократии, поддерживает ее основную мысль, что среди многих моральные и интеллектуальные ценности должны проявиться в большей степени, чем у самых старательных одиночек, которые тем не менее тоже достойны внимания.

Разумеется, все это, в большей или меньшей степени, хитроумные и деликатные соображения, которые должны поставить демократию в благоприятные условия перед притязаниями аристократии, представляя ее в качественно лучшем свете. Отсюда и указание на то, что количественное превосходство означает и качественное преимущество. Собственный пафос демократии происходит не из этого; начало свое этот пафос берет в центральном и основном понятии «равенства».

Резонансная плита, которая делает возможным это колебание чувств, есть ограничение пассивного господства активным, объединение «стать подчиненным» и «властвовать»; ибо тем самым в этом, так понимаемом равенстве раскрывается, как живое представление, идея свободы.

Пока существовал греческий город-государство, не существовало и малейшего сомнения в том, что демократия и свобода очень тесно связаны между собой. «Основа демократического устройства есть свобода», и только там существует (по высказыванию компетентных и авторитетных людей) участие в свободе. «Каждая демократия имеет в свободе исходную точку своего движения». Через сто лет после Перикла это смог сказать Аристотель. Демократы смогли воспринять это понятие в его всеобъемлющем смысле, так как они ничего не знали об апориях чисто личностной и индивидуальной свободы. Свободу индивида можно обрести без угрызений совести и сомнений в коллективной свободе, если редукция пассивной власти опирается на самоопределение каждого индивида внутри общности и несет этой последней демократию в ее непосредственности очевидным способом в своей собственной области действия для ее явного выражения. Тогда никому не придется ломать голову над разницей между волей всех и общей волей, и переход от этого понятия свободы к понятию гражданского статуса, что свободный «живет так, как хочет», в то время как раб лишен такой возможности, рождается сам собой. Это был завидный поощрительный оптический обман, сообщивший Афинам Перикла сияющий блеск и наполнивший его идею свободы содержанием, которого последующим поколениям удалось достичь лишь окольными путями. Разумеется, это была не пустая декорация оттого, что Греция и Афины не знали Монтескье, но равным образом то, что Афины мнили найти в своей демократической свободе, ни в коей мере не отвечало истинной картине политической реальности.

Это рассуждение приводит нас к проблеме институциональных гарантий в аттической демократии. Какие меры предосторожности приняла она для защиты суверена и его идеальной воли от него самого, а также от нарушений и искажений основных установлений? То, что с этим дела обстояли не лучшим образом, видно даже неискушенному взгляду. Здесь мы не увидим и следа фундамента современного правового государства – разделения властей. Напротив, бросается в глаза тот путь и способ, что Афины превратили юстицию в непосредственную функцию народной воли. Последствия не заставили себя ждать. И дело не только в том, что массовое производство некомпетентных судей-любителей порождало частые ошибочные приговоры. Еще более важно то, что на таком базисе вообще стало невозможным эмпирически-рациональное создание права, и мы встаем перед поразительным открытием, что греки, которым мир обязан своим просвещением, остались без методической юридической науки, без правоведения, почему западные страны пошли учиться этому не в греческую, а в римскую школу. Только в известной мере определенная всеобщая точка зрения о преобладании «справедливости» над строгим правом стала доступной для широкой публики, получила дальнейшее развитие и была, исходя из этого, положена в основу правового сознания. Однако на одном этом невозможно овладеть материей права, и поэтому идеал систематического правосудия, «исчисления права», в Греции был не востребован и недостижим. Аттическая судебная палата не могла, в конце концов, даже если бы она была полностью свободна от эмоций – что практически, если учесть ее состав и при вполне понятном распределении сторон, можно считать невозможным, – ничего другого, чем принимать решения на основе мнений и весьма смутного понимания справедливости, и практиковала то, что Макс Вебер ввел в социологию права под названием суд кадиев.

Но к этому недостатку аттическая демократия была абсолютно слепа. Ее зрение становилось очень острым только в тех случаях, когда речь шла о стабилизации политического порядка и о защите от мгновенных побуждений суверена. Это было почти само собой разумеющимся – это нельзя ставить в заслугу афинянам, – что всякое нарушение установлений строго каралось («решением народа», каталисис ту дему). Примечательно здесь, однако, то, что, несмотря на вес, который эти установления придавали формальному равенству и свободе, притом что они провозглашали почти неограниченную формальную свободу волеизъявления, сами эти установления не подлежали никакому обжалованию, а произвольное изменение основ законодательных установлений с самого начала исключалось под угрозой строгого наказания. Но чувство того, что вообще существуют какие-то нормы, в отношении которых не допускались ни прямые нарушения, ни формально безупречные волевые изменения, оказалось очень живучим. В аттическом государственном праве проводилось отчетливое различение между законом (номос) и голым постановлением (псефисма), хотя – невзирая на назначение также и «неписаных законов» (аграфи номи) – народному собранию на практике доверялось принимать законы. Но такой закон не считался постановлением, и имел силу обычай или положение, согласно которому постановление должно было подчиниться закону в случае, если возникала какая-то коллизия и противоречие между ними, и, кроме того, допускалось без особых раздумий заменять старый закон новым.

Слежение за соблюдением законного порядка до Перикла (461 до н. э.) было задачей ареопага. После того как этот последний был лишен компетенции в этой области, упомянутый контроль был передан народному собранию, точнее, той его коллегии, которая обеспечивала его работоспособность, совету пятисот (буле). Вообще, как уже было сказано, этот орган обеспечивал нормальную деятельность народного собрания, он же готовил народные постановления; все предложения обычно подавались в совет. Если смотреть с технической стороны, то совет, поскольку он проводил оформление народной воли, был почти важнейшим учреждением афинского государства. Из этого же совета набирали членов комиссий для решения различных текущих дел. Несмотря на это, совет пятисот подчинялся в своем образовании тем же принципам, какие соблюдались для носителей других официальных должностей. Члены совета пятисот назначались по жребию, по пятьдесят человек от каждой из десяти фил. Единственная уступка делалась при распределении работы по подготовке и проведению народного собрания. Эту работу выполняли не каждый раз все члены совета вместе (булевты), срок делился на отрезки по тридцать пять дней (десятые доли года), по одному сроку для членов специальной коллегии, состоявшей из пятидесяти человек, притании (поэтому членов этой коллегии называли пританами). Это было вполне обозримое количество участников, обладавших поэтому высоким чувством и осознанием ответственности, а с другой стороны, занимаясь каждодневно одним и тем же делом, они приобретали необходимый навык и знания, конечно, по нашим понятиям совершенно недостаточные.

На совете во времена Перикла лежала также ответственность за номофилакию, то есть за необходимое согласование между старыми и новыми законами. Для создания новых законов создавались особые комиссии (синграфис). В будущем эта нужда в гарантии получила более широкий простор, и для введения новых законов был создан и запущен в действие весьма сложный механизм. На специальную судебную палату (номотерис) была возложена обязанность проверки старых, подлежащих отмене и новых законов, согласно утвержденной процессуальной форме. Кроме того, вообще каждый заявитель ручался не только за соответствие предложения закону, но и за его целесообразность и подвергался опасности судебного преследования, если обнаруживались несоответствия. При таком обратном рассмотрении не забывали и о специальной судебной палате, так что, несмотря на такую обстоятельную процедуру, весь вопрос затем снова рассматривался в судебном порядке. Тем самым достигалась двойная гарантия, и вообще создание нового закона вверялось специальному производству, которое в своей юридической подчиненности ограничивалось собственно государственным профессиональным кругом лиц, что позволяло не только признать потребность в фундаментальной работе над основами закона, но и такая потребность осмотрительно удовлетворялась.

Аттическая демократия, согласно своему идеальному плану, как это выяснилось при ее разрушении в IV веке до н. э., была пронизана мыслью сохранения собственной стабильности и исключения возможности случайного проникновения вредных идей и вспышек сильного чувства. Чуть ли не неограниченной свободе инициатив противостояла система регрессивного контроля. Каждый политик, который увлекал за собой людей в народном собрании, находился под дамокловым мечом возможного последующего обвинения, что он своими предложениями либо нарушил закон, либо, что бывало часто, его принятое экклесией предложение оказалось негодным или направленным против демократии; и, собственно говоря, если он не смог провести постановления, то за направленность своей политики, которую он проводил в речах и публичных выступлениях, он мог быть привлечен к суду.

При этом существовала и весьма странная и своеобразная контригра: на одной стороне юридическое одобрение политики, ее законодательное обрамление в судебном порядке; на другой стороне распыление политики в массе индивидов и ее проведение с помощью общественных сил. Многое зависело от равновесия этих условий, и вопрос о том, имели ли все эти тяжеловесные процедуры смысл и выполнялись ли они на деле, стал кардинальной проблемой аттической демократии.

Согласно очевидному впечатлению, политизация масс выдвинулась на первый план. Стоило только пройтись по улицам города Афины или Пирея, трудно было бы среди множества простых граждан найти кого-то, кто бы не шел по своим общественным делам, или человека, кругозор которого не был бы наполнен такими вещами, даже если в данный момент он и не занимался непосредственно ими. Самое малое, он был на пути в народное собрание или на чье-то публичное выступление. Но уже отправление суда ежегодно приводило в движение одновременно шесть тысяч человек. Мы видим, как они в «Осах» Аристофана ранним утром, еще в сумерках, с лампами в руках идут каждый в свой местный суд. Те, кто не входил в эту толпу, наверняка имели какие-то обязанности в других учреждениях. Собственно, даже если у них и не было четко очерченных обязанностей, то каждый интересующийся мог найти публичное мероприятие прямо здесь, на улице. Общественным процессам по уголовным делам были неведомы назначенные государственные обвинители. Обвинение могло, да и просто должно было, исходить от кого угодно. Городская гражданская мораль, главным провозвестником которой был Солон, требовала исполнения этого долга, ставя одновременно задачу сбора обвинительного материала. Это учреждение, задуманное как гарантия гражданского морального облика, получило позже, под названием «сикофантия», печальную известность. В конце концов, многие судебные процессы требовали обязательного участия свидетелей. В городе Афины и в ближнем пригороде проживало около сорока тысяч человек, являвшихся гражданами, приблизительно четверть их, взрослые мужчины, в большинстве своем старше тридцати лет – таков был возрастной рубеж, предписанный как минимальный для получения официальных должностей, – подходили для исполнения общественных функций. Итого десять тысяч человек; потребность в них оценивается в шесть – восемь тысяч. Значит, впечатление, что мужское гражданское население Афин было народом политиков и функционеров, не было столь уж неверным.

Такая всесторонняя деловитость была следствием политики Перикла. Государственно-правовая вовлеченность граждан, даже низшей ступени, в широкий круг исполнения функциональных государственных и общественных обязанностей обозначается уже на ранних стадиях афинского законодательного развития и была прежде всего делом Клисфена, но ее фактическое воплощение было обставлено социальными ограничениями. Тот, кто на основании своего экономического положения не мог иметь необходимого дохода и не мог его получить, тот, так как это лишало его ежедневного заработка, вынужденно исключался из общественной деятельности. Только когда Перикл ввел денежное содержание (мисфос), то есть то, что мы сейчас назвали бы диэтой, тогда армия этих политических пролетариев смогла влиться в поток потенциальных кадров. Содержание равнялось у рядовых двум или трем оболам, для членов совета одной драхме; это было не бог весть как много, но соответствовало скромному ежедневному заработку ремесленника и было возмещением за отправление должности на государственной службе. Эта мера была оригинальным изобретением самого Перикла и, по нашим сведениям, не имела в Греции прецедентов. Естественно, эта мера имела свои предпосылки, политические в растущем самосознании беднейшего класса, с тех пор как этот последний стал главным инструментом политического величия Афин, флота, а затем и экономического, когда разбогатевший город смог его финансировать. Вся гордость демократических Афин проявилась в этом учреждении. В нем было достигнуто то, что даже бедный человек может стать реальным, а не номинальным членом гражданского сообщества, и позднейшие теории государства определяют демократию как власть большинства малоимущих, противопоставленных «меньшинству» состоятельных. Первым делом денежное содержание наемных чиновников пошло на пользу массе судей, затем остальным «чиновникам». Посещение народного собрания в V веке до н. э. еще не оплачивалось, это правило было введено только в IV веке до н. э., но, напротив, бедняки уже при Перикле получили право бесплатного посещения больших театральных представлений (феорика).

Стоит только представить себе всю эту массу получающих содержание граждан, как сразу же аттическая демократия приобретает выраженный мелкобуржуазный налет. Если рассматривать этих людей как основных носителей демократии, то не приходится спорить, что кум-перчаточник стал доминирующей общественной величиной. Крестьяне из деревень, даже менее бедные, могли мало заботиться по поводу этих дел. Если отвлечься от их профессиональной работы, которую нельзя было по произволу бросить даже при наличии должного денежного вознаграждения, то это не давало им проложить себе широкую дорогу в город. В первую очередь денежное содержание стали получать жители города и, соответственно, статистически преобладающая группа мелких ремесленников. Несмотря на это, результат оказался несколько странным. Эти политизированные мелкобуржуазные массы не внесли в политику свой экономический дух. Перемещения их ремесленнических инстинктивных интересов в область политическую не произошло, цеховые инстинкты и интересы здесь не действовали.

Это явление настолько своеобразно, что его суть нельзя исчерпать одним-единственным объяснением. Его можно было бы объяснить социологическими характеристиками афинской демократии, но, кроме этого, здесь приходится прибегнуть к иному важному элементу этой темы. Финансовое возмещение со стороны государства, в том виде, в каком его ввел Перикл, обладало одним основательным и понятным смыслом. Эта мера должна была с помощью общественной руки поднять малоимущих до уровня богатых рантье. Политическая активность, согласно существовавшей до тех пор традиции, была уделом высших, первоначально аристократических кругов и могла осуществляться благодаря праздности и свободе передвижения. Если теперь одним махом и другие были поставлены в те же условия, то все повторилось. Другими словами: демократические рантье подпали под влияние стиля своих предшественников и тем самым отбросили свою экономическую стесненность и заинтересованность.

Это была имитация барских повадок, которые расцвели пышным цветом и заставили их носителей забыть, кем они были в действительности. Жизненный идеал или жизненные ценности стали застывшими, окостенев в том виде, в каком они воплощались прежними правящими кругами. То, что первоначально это было прирожденным кровным даром, теперь уже мало что значило по мере того, как время постепенно подтачивало это убеждение. Однако праздность осталась высшим проявлением и воплощением свободной и прекрасной человеческой формы, которая не только не перестала быть обязывающей, но теперь она показалась достижимой в связи с ролью политического деятеля. Обстояли ли дела так в действительности, это уже другой вопрос, но в любом случае исключалось образование нового нравственного облика в соответствии с изменившимися социальными условиями. Уже давно произошел общественный перелом, вызванный к жизни падением благородного рыцарства, в котором личность Гесиода прочно связана с прорывом нового социального образа мыслей. К сожалению, мы не знаем, насколько далеко зашло это побуждение потом. Но ясно одно: когда в Афинах это развитие, так сказать, достигло своей кульминации, не появилось ни малейшего намека на внедрение в общественное сознание новых ценностей. Афинские демократы апеллировали к своей легитимации так же, как аристократы к доступности политической деятельности на основе их свободного положения, и не давали – что было большим счастьем – воли своему негодованию, по мере того как овладевали образом мыслей профессиональных политиков. Окукленное в их профессии мещанство было для демократов не меньше предметом для презрения, чем для аристократов. Здесь традиция продолжилась, несмотря на полностью изменившуюся перспективу, и греческий дух не имел ни малейшего повода, после того как наступил новый мир демократических Афин, соединиться с самобытностью некоего нового нравственного образа мышления. Так же как и раньше, экономика и ремесло оставались вне жгучих для аттической рефлексии тем, или, если прибегнуть к социологической терминологии, homo politicus продолжал с успехом оспаривать у homo oeconomicus место как на политической сцене, так и в проясняющемся светском сознании.

Своеобразный феномен равнения на прежние общественные притязания, которое переняли демократы, теряет немного своей необычности, если принять во внимание, что торговля и ремесло по большей своей части не находились в руках городских слоев, насколько вообще можно включать гражданское население Афин в рамки среза всего населения Аттики. Это население состояло из трех элементов: свободных граждан, свободных неграждан, которыми считались метеки, чужеземцев, бывших важным экономическим фактором – в их руках преимущественно находились торговля и ростовщичество – и длительно проживавших в Аттике, и, наконец, в-третьих, из рабов. Согласно последним оценкам (большего добыть на основании имеющихся у нас источников невозможно), фон Гомме полагает, что все население Аттики во времена Перикла равнялось приблизительно 300 000 человек; 172 000, то есть около 60 % – граждане; 25 000 (8 %) – метеки, и 100 000 (33 %) составляли рабы. Отношение граждан к негражданам составляет 172 000 против 125 000, то есть три к двум – соотношение, которое по меркам античного города-государства делает честь демократии, так как оно сильно отличается от соотношения в олигархических государствах с их узким кругом полноправных граждан. 172 тысячи душ соответствовали численности взрослого мужского населения (тридцать лет были минимальным возрастом, начиная с которого можно было занимать официальные должности), равной около 40 000—43 000, на которых номинально могла бы опираться демократия. Но такие расчеты нуждаются в поправке. В основу надо положить число тех, кто политически был в состоянии взять на себя многообразные обязанности, а это те люди, которые жили в самом городе или его ближайших предместьях.

В городе Афины насчитывалось около 90 000 жителей, 30 000 были гражданами, неграждан в сумме 60 000, из них метеков 25 000 и 35 000 рабов. Доля полноправных граждан в Афинах была существенно ниже, чем среди всего населения Аттики (33¹/₃%). Если посчитать еще 10 000 человек в предместьях (прежде всего в Пирее), то получим в сумме 40 000 полноправных граждан, или 10 000 мужчин в возрасте старше тридцати лет, которых и можно рассматривать как активных носителей демократии. Это четверть всех граждан, а в отношении всего населения – едва одна восьмая.

Демократическая «масса» была фактически, в относительных величинах, действительно малым меньшинством, и на этом основании можно судить, что эта демократия, которая в своем внутреннем пространстве провела до последней мыслимой черты принцип равенства, при взгляде на ее ограниченность представляется насквозь привилегированным классом, и поэтому ей легко удалось развить в себе самосознание, недалеко отставшее от чванливого высокомерия аристократов. Порок такого высокомерия был позже официально документирован усилением замкнутости афинского общества: в то время как Афины до тех пор проявляли большую либеральность при приеме в состав граждан чужеземцев, а при Солоне, так же как и при Фемистокле, рост числа граждан целенаправленно поощрялся широкой раздачей гражданства, в самом начале эры Перикла был принят закон, пропитанный противоположным духом. Он отныне запрещал браки афинян с чужестранками и объявлял уже заключенные браки недействительными. Дети таких браков не признавались законнорожденными и не получали афинского гражданства (457 до н. э.).

Мотивы появления этого «закона о бастардах» были неоднозначны. Однако в нем было четко сказано, что быть аттическим гражданином – это большая привилегия и ее нельзя добыть хитростью с помощью брака. Надо было каким-то образом отграничить привилегированных от непривилегированных, как в свое время поступали аристократы по отношению к худородным. То, что раньше было сословной принадлежностью, стало теперь гражданским правом. По сути, аристократия совершенно по-другому представляла себе свободу передвижения для союзников. Аристократы брали себе жен – естественно, принадлежавших тому же сословию – отовсюду; при этом греческое происхождение было не обязательным условием. Какое это было моральное удовлетворение для демократов – показать, что такая непосредственность больше не существует и что частная жизнь отныне тоже подпадает под суровую длань закона! Однако призыв к высокому моральному облику мог плохо скрыть, что государство и объединение граждан под знаком демократии создали социальное единство интересов. Доступ в этот клуб был почетным правом и был закрыт для посторонних.

Демократия и здесь не создала ничего принципиально нового, но продолжила прежние начинания. С тех пор как греческий город-государство стал основан на объединении своих граждан, а не на единстве знатных родов – в Афинах эта стадия была достигнута при Солоне, – было само собой разумеющимся, что эти последние солидарно встали друг за друга, не только в час военной опасности, но и при каждой нужде и при необходимости удовлетворения каких-то общих потребностей. Кто был богат, обладал большими возможностями, основанными на его собственности, но употребление ее было подчинено определенным нормам, превращавшим индивида в члена общины граждан, и его, наряду с дозволенной свободой и неограниченным экономическим расчетом, обязывали вносить деньги на общие нужды. Поэтому надо было заранее подготовить индивидуальное дело на общее благо, «литургию», например оснастить военный корабль (с получением государственной дотации, триерархия) или подготовить хор для театра (хорегия). Важнейшей темой такого попечения была, однако, гарантия прокормления народа. Здесь даже государство откровенно объявляло о приоритете этой точки зрения над экономическими интересами. Уже Солон, вопреки интересам производителей, запрещал вывоз из страны некоторых сельскохозяйственных продуктов, чтобы защитить Аттику от голода, и это не привело к большим потерям. И позднее темами заседаний народного собрания часто были обсуждения видов на урожай, а одна средняя политическая комиссия занималась постоянно стандартной проблемой: соотношение ввоза и вывоза.

Государство, разумеется, не занималось торговлей зерном, но за ней наблюдали специальные государственные чиновники. Спекуляция была запрещена. Торговец хлебом не мог иметь больше определенного количества зерна. Любой житель Афин подвергался смертной казни, если вез хлеб куда-либо еще, кроме Афин. Если этих мер оказывалось недостаточно для того, чтобы поддержать цены на хлеб на приемлемом уровне, то государство само выступало как экономический субъект и скупало зерно. Позже такое бывало часто, и чаще всего за пределами Афин. Афины Перикла, благодаря господству на море, находились в удачном положении и могли оказывать на международную торговлю соответствующее давление. Перикл обеспечил безопасные морские пути ко всем областям Средиземноморья, где производились избытки хлеба, в Египет, Сицилию и Южную Россию. С этой целью в Черном море он даже появился сам с большим флотом; некоторые важные прибрежные города Афины сделали своими политическими союзниками; эти города отчасти даже должны были разрешать устройство на своих территориях афинских стоянок и поселений колонистов. Организация снабжения продовольствием (трофее) ни в одном греческом городе-государстве не проводилась столь эффективно, как в Афинах Перикла. Он прибегал к уникальным средствам и смог с их помощью вообще привить государству характер обширных экономических и, прежде всего, социальных мероприятий. Достижение международного господства дало возможность проводить колонизацию, а права гражданства превращались для переселенца в способ составить себе респектабельное состояние. Аттическое государство Перикла, без сомнения, приносило большую прибыль, если даже не считать прямых выплат в виде денежного содержания.

Финансовую политику Перикл проводил исходя из такой же точки зрения. Во время войны тратили общественные доходы. В мирное время денежный поток направлялся, поскольку не было потребности в текущих расходах, на мероприятия, в которых Афины выступали в качестве застройщика. Перикл осознанно не накапливал денежные средства, а направлял их обратно в экономику, пренебрегая замораживанием средств, так как это привело бы к уменьшению объема хозяйственной и экономической деятельности. В таких условиях стимул к развитию возникал со стороны государства, как экономического субъекта. Как архитектурный феномен Афины времен Перикла были приведены в порядок в связи с экономической политикой, за которой стояли самые разнообразные движущие мотивы, но которая не могла скрыть одного и желала, чтобы государство обеспечивало материальную помощь и заработки своих членов. Выгоду от этого опять в первую очередь получало городское население, которое и было главной опорой демократии Перикла.

Невзирая на отчетливое социологическое структурирование этой демократии, остается, однако, открытым вопрос о том, обладала ли она способностью создать силу и возможности для несущего политического слоя. Институционально происходило многое для обеспечения стабилизирующего контроля за обеспечением его прав, так что все с поверхности выглядело так, словно все проводимые мероприятия были направлены на то, чтобы помочь людям добиться их целей. Однако ответ на этот вопрос не столь положителен. При общей оценке выясняется, что элитой в собственном смысле, то есть творческим меньшинством, демократическое меньшинство не являлось.

Эта прослойка была относительно однородной и не свидетельствовала больше о том, к какому имущественному классу принадлежит тот или иной гражданин. На фоне растущего благосостояния, и прежде всего вследствие усиления роли денег, они перестали играть роль индекса. Те, кто раньше на основании своих доходов был причислен к разряду фетов, мог теперь в большинстве случаев без стеснения считать себя зев-гитом. Собственно, даже если формально это деление для установленного права стало и более значительным – в действительности для отправления большинства общественных должностей это деление уже давно не играло никакой роли, – реальные отношения лишили это деление всякого веса и значения. Вопрос заключался в том, являлись ли те сотни и тысячи людей, которые в качестве носителей официальных должностей составляли кадровый костяк государственных и политических функций, ценным запасом и было ли это свидетельством их принадлежности к элите. Ответ отрицательный, и отрицательный он не только в силу того, что эти люди были мало пригодны для достижения духовного превосходства, но и на том простом основании, что продолжала существовать старая элита, которая из-за изменения политических схем не имела причин рассматривать себя как общественную величину, сошедшую с политической сцены. В целом при внимательном рассмотрении на политическом уровне этого не случилось.

Новые люди не имели рычагов влияния в особо ответственных сферах деятельности, вопреки установлениям закона, и не в последнюю очередь в контролирующих органах судебных палат, и устройство этой хитроумной системы вылилось в то, что подконтрольные лица контролировали себя сами, а идеальное содержание предусмотренных осмысленных на первый взгляд мер было в большей или меньшей степени фарсом. Аттическая демократия могла вести множество процессов и грозить новыми процессами, но этому противостояли одни и те же люди, и политическое судопроизводство ничем не отличалось от постановлений, правильность которых оно должно было подтверждать, и чиновник, который отвечал за суждение, ни в коей мере не сталкивался с коллегией, более высокой по рангу и весомости. Таким образом, все решения о защите законов и постановлений оставались только на бумаге, если верное суждение не имело ни малейшего шанса быть составленным и проведенным через инстанции, где сидела масса людей, не способных вынести разумное суждение.

Образцовое устройство аттической демократии, рожденной из глубокого недоверия к превосходству правящих кругов, было не в состоянии обеспечить образование новой элиты. На худой конец оставалась возможность, что на плаву удержится, благодаря своему авторитету и личному весу, старая элита. В прошлом такого всегда удавалось достичь, и, собственно говоря, самые демократические политики всегда были выходцами из старой аристократии. В лице Перикла эта старая традиция нашла лишь свое самое убедительное воплощение, но пойдет ли дело так же и дальше и перевесит ли личность олимпийца тяжесть всего созданного им слоя?

Вхождение старых аристократических кругов в аттическую демократию было просто вопросом ее выживания. Перикл со своим авторитетом был именно тем верным человеком, который мог осуществить спайку и ввести в новое государство своих товарищей по сословию. Во время войны ему также удалось пройти часть этого пути; но не слишком убедительный исход войны не благоприятствовал продолжению этого процесса. Время, однако, работало на него, и должен был представиться случай утвердить представляемую им действительность. Но это было будущее, а человек в каждый момент имеет дело не с ним, а с настоящим. Случайно мы знаем, что думали консерваторы по поводу заключительного этапа эры Перикла, и если читать этот литературный документ («Государство афинян» Лже-Ксенофонта), то ужасаешься тому глубокому отчуждению, какое эти круги всегда испытывали к государству Перикла, и тому, как они, не стесняясь в выражениях, откровенными словами описывали политические и социальные предпосылки аттической трагедии, ставя под вопрос в конечном итоге и свое собственное существование.

Ни один историк не в состоянии освободить государство Перикла от его судьбы и избавить его от тени двусмысленности. Потомки не вынесли относительно Перикла однозначно положительного суждения. Величайшие гении духа политической рефлексии, Платон и Аристотель, вынесли ему свой приговор. Этот приговор оставался в силе в течение двух тысяч лет. Затем в лице Джорджа Грота явился либеральный XIX век и попытался оправдать подсудимого. Но по меньшей мере в Германии это суждение не укрепилось, когда в начале века (посмертно) вышла книга Якоба Буркхардта «Культурная история Греции», в которой он возвысил свой предостерегающий голос и нарисовал мрачную картину этого аттического государства. На взгляд Буркхардта, это был классовый диктаторский режим, методично подавивший всякую индивидуальную свободу.

Читатель этих, по необходимости, беглых набросков должен, однако, почувствовать, что нельзя бросаться – ни в одном из двух направлений – в крайности, как это делают два великих мыслителя. Либеральными, в нашем смысле этого слова, Афины, естественно, не были, да и не могли быть, ибо современное правовое государство обладает свойствами совершенно иной исторической величины; однако и демократической диктатурой, согласно нашим классическим модельным представлениям, они тоже не были, во всяком случае во времена Перикла. Кроме этого, мы должны признать, что само античное понятие демократии содержит в себе утверждение классового господства. Но и это утверждение не дает нам в руки возможности настоятельного исторического анализа; пусть даже такая точка зрения оправдана в отношении греческой истории, но все же Афины Перикла и то, что последовало за ними, не подпадают под эту категорию. Несмотря на радикализм в построении государства, ни Перикл, ни те, кто следовал за ним, не насаждали лозунгов классовой борьбы. Поколение Перикла и следующее за ним без затруднений мирились с тем фактом, что противники демократии открыто встречались в своих клубах, «гетериях» и не находили ничего неприличного в том, что эти противники публично изливают свою желчь на демократическую современность.

Перикл изо всех сил старался постепенно сгладить эти движения и вспышки ненависти, убеждающей силой фактов смирить выражавшую свое недовольство оппозицию и примирить ее с идеальной силой, присущей этим фактам. Это была нелегкая задача, которая была по плечу только неординарному человеку. Даже «дух времени», который Перикл ощущал всем своим существом, не всегда благоприятствовал его мероприятиям. Софисты раздирали на части разнообразные морально-политические аспекты мира и были готовы, как Протагор, утверждать в глазах афинян, что они пребывали бы в согласии с «природой», если бы преподали простому гражданину основы морального восприятия и тем самым способность принимать политические решения. Но мысли софистов могли принимать и другое направление – и, наконец: абсолютно «современное» дело не было целиком демократической концепцией, если рассматривать ее в свете происхождения и длительной истории, и к «духу» будущего можно было взывать лишь с известными оговорками и значительными ограничениями. Несмотря на все это, Перикл воплотил в себе и в Афинах, расцвету которых он немало способствовал, некую идею, которую нельзя считать ни современной, ни античной, но содержанием этой идеи была, несмотря ни на что, жизненная реальность. Мы не знаем доподлинно тех слов, какими Перикл ее выразил, но по воле обстоятельств мы услышали голос его более молодого современника, который сообщает нам об этом с полным пониманием сути дела. Историк Фукидид, которого трудно заподозрить в демократическом доктринерстве, в записи знаменитой речи Перикла на погребении первых жертв Пелопоннесской войны – естественно, запись не аутентична – передал потомкам, во имя чего жил Перикл и что в его руках созрело, как классический плод, в котором мы до сих пор понимаем вечную суть Афин.

Именно основанную на равенстве свободу, которая дается всем проявлениям жизни, общественным и частным, прославляет Перикл Фукидида. Он имеет в виду рассвет человечества, которое по собственной воле, без принуждения, постигнет суть бытия и для которого повиновение государству примет созидательный характер. Оба должны находиться в равновесии, не существует и не может быть пренебрежения чем-то одним в ущерб другому, и следование такой двойной линии, где важны оба направления, создает великие Афины. «Свободно наше поведение в городе, свободны мы и в отношениях друг с другом». Афинянину не нужен корсет внешнего принуждения. Раскрепощенная сила его характера и мужество его натуры позволяют ему добиться того же, чего другим приходится достигать с помощью искусственной тренировки и жестоких законов. Под этим подразумевалась Спарта и спартанский дух, и к тому же упоминается центральный мотив такого образа мыслей. Перикл заботится не только о том, чтобы найти всеобщую формулу для всего того, что соединилось в афинской демократии и сделало ее способной к созиданию. Слова его имели адресата, которого они должны были убедить и впечатлить. Речь идет о том, чтобы основанное им единство человеческого отношения и поведения было доказано как законное, и противопоставить это единство спартанскому укладу жизни.

До тех пор греческий мир знал лишь один идеальный, отчеканенный социальный образ – спартанский, и все греческое общество, включая Афины, было склонно принять эту монополию как нечто само собой разумеющееся. При Перикле дело зашло настолько далеко, что общество выступило против этих спартанских притязаний. Самосознание Афин, воплотившееся в богатой личности Перикла, разрушило это обаяние и поместило в пространство греческой истории новую идеальную фигуру, значительно более сложную, чем Спарта, и через внутреннее богатство этой фигуры указало на содержательную полноту, которую давно явила миру Эллада.