Заключив описание обеих войн, историк – на краткий миг – получает возможность отвлечься от стремительного потока несущихся вперед событий и может, внимательно всмотревшись в калейдоскоп текучих внешних проявлений, выяснить, какой устойчивый рисунок определяет и объединяет в целое эту пеструю картину. К этому его побуждает подозрение, что обозначившиеся к середине V века до н. э. в ближней и далекой перспективе контуры образуют в совокупности одну четко очерченную фигуру, определившую судьбу эпохи. Такую фигуру историк находит в образе Перикла, и недаром, ибо не без основания в наших исторических представлениях обрело право гражданства понятие – эпоха Перикла.

Намного труднее, разумеется, привести надежные свидетельства того, чем в действительности являлась эпоха Перикла, в чем заключалась ее суть и значение. Затруднения начинаются уже в трактовке личности самого Перикла. Его историческое величие было признано еще при его жизни, а последним годам его деятельности впечатляющий и прочный памятник создал, как известно, Фукидид, но в общепринятом смысле из этого материала очень трудно отобрать надежные факты. Напрасно будем мы искать здесь великие, потрясающие воображение деяния, которые сами свидетельствуют о себе обыденному сознанию; также нелегко разглядеть в нем строителя, шедевры которого лучше всяких слов воздают хвалу создавшему их мастеру. Перикл не был великим полководцем. Но был ли он великим политиком? Читатель уже знаком с его достижениями в первую половину времени его деятельности и может убедиться, что и для такого суждения у него нет достаточных оснований. За договором 446 года до н. э. последовали пятнадцать лет мира, ровно столько же, сколько продолжалась до этого война, но и в конце этого пятнадцатилетнего периода на горизонте уже маячила Пелопоннесская война. Какие бы взаимосвязи и зависимости ни существовали между этими двумя войнами, ясно одно: эти войны явно имели отношение друг к другу, и второй отрезок правления Перикла нельзя рассматривать как время длительного и устойчивого мира. Но, возможно, война есть пробный камень для испытания на прочность того, что было достигнуто в мирные годы, – в известном смысле так это и было, – но в ее исполнении и замыслах это была не война Перикла. Так что и здесь мы оказываемся в весьма затруднительном положении.

Для того чтобы по-настоящему оценить значение Перикла, надо взглянуть на него с другой точки зрения. Для того чтобы встать на нее, надо лишь вникнуть в своеобразные условия его политического бытия, а они, эти условия, были заложены в специфическом положении Афин, в том поколении, которое предшествовало великому заключению мира, в неслыханном росте его сил – как физических, так и духовных. Произошло то, что происходит с растением, рост и расцвет которого ограничен климатическими условиями, но когда это же растение попадает в благоприятные условия, то развертываются и являются на свет все заложенные в нем и до поры дремавшие возможности. Увлекаемое взрывом собственных жизненных сил, оно словно получает наконец доступ к неистощимой плодовитости собственного существа. В тот счастливый, но также и опасный момент Перикл стал для родного города точкой опоры, магнитным полюсом, сумевшим направить в нужное русло течения, грозившие разлиться безбрежным потопом.

Власть Перикла зиждилась на совершенно необычной харизме, необычной в том отношении, что она всегда оставалась «чистой», всегда обновлялась и возрождалась и никогда не превращалась в институциональную власть. Авторитет, которым обладал Перикл, никогда не переставал быть результатом его собственной личности, его существа и постоянно должен был подвергаться испытаниям действительностью. Еще необычнее тот способ, каким его харизма воплощалась в жизни. Это не была буря, которая приводит в движение оцепеневшую в бездействии массу и манит ее внешней, не присущей ей самой энергией. Любой вид динамизма, который в иных случаях является неотъемлемой частью любого харизматического «вождя», был чужд Периклу. Он не требовал ее, он ее находил. Афинское общество находилось тогда в состоянии небывалого «возбуждения», и не было бы ничего легче, чем кнутом демагогии превратить этот порыв в бурю. В противоположность этому харизма Перикла была умиротворяющей, смиряющей страсти. Перикл улавливал многочисленные рвущиеся вперед силы, концентрировал их силой внушения, столь характерной для его личности, и уравновешивал их, проявляя при этом чрезвычайную человечность.

Понятно, что так было не всегда. Когда Перикл появился на политической сцене, он оказался на стремнине потока, который смел Кимона и хорошо угнездившийся, позолоченный лучами персидской войны консерватизм. Как и многие из более ранних аттических политиков, он не только привел с собой свою клиентелу, но и предложил ей «дело», которое соответствовало конкретному состоянию и положению интересов. Это крайнее, стремительное демократическое движение проводило не только ту линию, которая давно вырисовывалась в Афинах, но и было тесно связано с семейной традицией самого Перикла. Он происходил из старинного аристократического рода Бузигов и родился около 495 года до н. э. Уже его отец Ксантипп был выдающимся политиком, о чем свидетельствует остракизм, которому он был подвергнут в 484 году до н. э. Основания этого остракизма неизвестны. В любом случае он был представителем «очищающей волны», которая предшествовала началу персидской войны и расчистила дорогу Фемистоклу. Однако после амнистии он, как и Аристид, в 480 году до н. э. вернулся в Афины и даже – как стратег – принял участие во второй фазе этой борьбы: Ксантипп стал победителем при Микале, а также довел до успешного конца осаду Се-ста (на полуострове Галлиполи), в котором находился сильный персидский гарнизон. Еще более значительными были предки по материнской линии – Алкмеониды. Мать Перикла Агаристе приходилась племянницей знаменитому Клисфену (ее отец был его братом). Здесь-то и следует искать корни «демократической» традиции.

Когда Перикл сам занялся активной политикой, ему было уже сорок лет. В юности он сражался у Саламина и Платей. Как зрелая личность Перикл формировался в атмосфере стремительно растущих Афин. Это наложило неизгладимый отпечаток на его личность, который позволил ему легко освободиться от старого, стоявшего в тени Спарты мира. Его стремление к методичной великодержавной политике было заложено в представителях этого поколения. Унизительные условия мирных договоров, подписанных Грецией в 448 и 446 годах до н. э., не уменьшили в нем этого стремления и не изменили его позиции. Собственно, для изменения не было никаких оснований, так как великодержавность Афин была фактом, существовавшим задолго до этого времени и не переставшим существовать и после заключения мира. Уже в 461 году до н. э. Перикл направил свою политическую волю не на достижение далеких целей, а на понимание положения вещей, каким оно было в действительности. С другой стороны, прекращение им же инспирированной борьбы было тяжелым ударом по делу, которое он представлял. Убеждающая сила этого дела не получила подтверждения в глазах общества. Те, кто и раньше сомневался в правильности курса, не только не избавились от своих сомнений, но и укрепились в них. Завершение войны не принесло морального капитала, который является не менее важным, чем материальный результат: окончание войны не стало рекламой политики, которую он должен был утвердить, а это был печальный результат, ибо на всем протяжении этой борьбы половина поколения осталась в стороне от процесса интеграции аттической великой державы. Обстоятельства становились еще хуже оттого, что при господстве тех ведущих общественных кругов, при наличии консервативных групп надо было внушить понимание и убеждение в правильности проведения самостоятельной политики. То, что представители этих групп не были заплесневелыми доктринерами, они доказали во время войны, но мир, который, так сказать, политически дезавуировал прошедшую войну, не мог содействовать такому нужному процессу. В сочетании с другими ошибками все это должно было сказаться позже, не меньше, чем вообще то обстоятельство, что Афины и без того с большим опозданием обратились к проведению автономной внешней политики и давно должны были избавиться от иллюзий Кимона.

Периклу пришлось отчетливо ощутить этот ущерб на себе, так как после 446 года до н. э. с приходом мира он попал в жесточайший и очень неприятный кризис. Теперь сопротивление не было направлено на его политику в отношении Спарты – из-за широты ее замыслов там не к чему было придраться. Напротив, речь на этот раз шла об Аттическом морском союзе. Уже упомянутая консервативная оппозиция ни в коем случае не отрицала, что до сих пор косвенно защищала его существование пропагандой неограниченной войны против Персии. Но после заключения Каллиева мира у оппозиции возникла новая точка зрения на этот вопрос, не согласующаяся с линией поведения Перикла.

Такую позицию можно было аргументировать следующим образом: мы использовали морской союз, чтобы освободить острова и малоазийское побережье от персов, а потом защищать эти территории от них. Но эти задачи уже давно выполнены, а безопасность по отношению к Персидскому царству может считаться достигнутой после заключения мира с бывшим противником, и этот последний теперь по условиям договора обязан уважать свободу отложившихся от него греческих государств. Так к чему теперь вообще этот союз?

Союзники думали приблизительно так же. О формальном роспуске союза речи, правда, не было, но союзники просто переставали платить. Две трети платежей не поступили непосредственно после заключения мира, и последняя треть тоже грозила не поступить в следующем году, если Афины не возьмут ситуацию в руки и не разрешат недоразумение с должной энергией. Разумеется, размеры дани были немного уменьшены. Но недовольство осталось, и оппозиция Перикла немедленно им воспользовалась. Прикинувшись простаком, Фукидид, сын Мелесия (не прославленный историк), зять и приверженец Кимона, вмешался в спор и захватил в свои руки управление финансовыми делами союза. Из тактических соображений он избегал ставить вопрос о целесообразности уплаты дани, но тем энергичнее полемизировал он относительно ее (предполагаемого) расходования. Он утверждал, что якобы эти средства не идут на пользу союзникам, что Афины тратят их на собственные нужды, припудривая свои изъяны, как лицемерная женщина. Даже один перенос союзной кассы в Афины уже был несправедливостью. Такие нападки ставили под вопрос политическое бытие самого Перикла. Дух, сквозивший в этих обвинениях, был тот же, против которого он когда-то выступал, ибо сомнения в союзной политике в принципе были направлены против великодержавной политики Афин, и честность всех его действий, в которой клятвенно заверяет Фукидид, отнюдь не являлась аксиомой современности, но романтическим объяснением прошлого, которое – как ошибочно полагают – еще не знало грехов большой политики. Перикл провел разбор обвинений до последней точки. Он остался победителем, а Фукидид был подвергнут остракизму и принужден покинуть Афины (443 до н. э.).

Противовес этим нападкам удалось получить лишь тогда, когда Перикл, со своей стороны, сделал достоянием гласности события великой персидской войны. Этой же цели должна была послужить попытка созыва панэллинского конгресса. В том же году, когда Фукидид обрушился со своими обвинениями против Перикла, тому представилась еще одна благоприятная возможность. Бывшие жители разрушенного в 510 году до н. э. города Сибарис в Нижней Италии приехали в Афины с просьбой разрешить им восстановить город и тем самым уничтожить одно из самых темных пятен в прошлом Греции. Перикл одобрил это начинание и придал ему, в соответствии с его духом, оттенок мероприятия, которое надо было довести до успешного завершения от имени всей Эллады: должна быть основана колония, в которую каждый грек не только имел бы доступ, но и был бы в нее призван. Отклики были положительными; больше всего потрудились над этим интеллектуалы. В новой колонии Фурии побывали носители самых блестящих имен, представлявших греческий дух: Эмпедокл из Акраганта, Протагор из Абдеры, Коракс и Тисий, основатели риторики из Сиракуз, историк Геродот, великий архитектор и градостроитель Гипподам из Милета (он же спроектировал план нового города).

Тем же самым было показано, что предприятия Афин ограничены теперь горизонтом, обнимавшим всю Элладу, и что то был верный расчет – сохранить такую организацию, как морской союз, который был образован на основании общих греческих интересов. Сами Фурии могли в этом отношении служить высшим мерилом такой «фирменной честности». Фурии действительно стали по-настоящему независимым городом, и после своего основания он не допустил большого роста у себя афинского влияния. К сожалению, город не удосужился возвестить всему миру бескорыстие Афин. Ведь когда-то они не смогли устоять перед натиском Тарента и по его приказу были вынуждены переселиться. И после этого Фурии отказались признать за Афинами честь основания нового города. Этот печальный результат стал, правда, известен только десять лет спустя. В тот же момент это был очень убедительный жест политики Перикла.

Политический мир, в котором пребывал Перикл, так и не предоставил ему случая заранее примерить свои намерения к своей воле и создать ей фундамент с помощью ее собственных средств. В этом мире все действовали разрозненно, не образуя гармоничного единства, и поэтому все время есть искушение сказать, что Перикл выстоял скорее вопреки своей эпохе, нежели благодаря ей. Голый исторический факт, что Перикл не только в течение длительной войны, но и в течение пятнадцати лет мирного времени оставался главным государственным деятелем Афин, тем не менее освещен блеском чего-то совершенно необычайного и чрезвычайного. Этот блеск сопутствует ему хотя бы в силу того, что ни один политик, ни до, ни после Перикла, не сумел справиться с подобными задачами. Можно было бы вспомнить Писистрата, но он все же был тираном. Технически, в юридическом отношении, положение Перикла выражалось в том, что он из года в год (за редчайшим исключением) избирался все тем же стратегом, кандидатами на должность которых были все полноправные граждане Афин. Этот странный и удивительный институт существовал с тех пор, как было упразднено архонтство; это учреждение было суррогатным решением неизбежной задачи отметить должностью какого-то определенного политика в рамках существующих юридических установлений, которые в принципе не предусматривают наличие такого официального поста. Дело в том, что десять стратегов, составлявших старое учреждение, были исключительно военными командирами и должны были на основании паритета происходить каждый из одной из десяти фил. Только в отношении одного из них у народа было право свободного выбора, и тот, кого выбирали, становился ответственным государственным деятелем. У Перикла, в дополнение ко всему, не было никакой специальной военной компетенции. То, что он проводил в народном собрании, он предлагал в основном как простой гражданин. То, что его избирали, давало ему шанс, что при известных условиях народное собрание последует за ним, и каждый год при выборе стратегов народное собрание решало, дать ли ему снова этот косвенный мандат.

Перикл использовал только силу личного обаяния для того, чтобы удерживать людей в русле нужной ему политики. Чаще всего, но не сверх меры, он отдавал распоряжения как «народный вождь», как демагог (демагогос), как говорили в Афинах, но в том, как он это делал, было очень мало общего с тем понятием, которое слишком скоро стало обозначаться этим словом, и с тем оттенком, который оно приобрело в нашем современном употреблении. За ним признавали искусство психагогии, в которой он проявлял большие способности, а также знание силы человеческого настроения и характера, но он не пользовался этими навыками для того, чтобы будить страсти и доверять их волнам государственный корабль. Этим разрушительным силам, которые свойственны такому страстному народу, как греки, впрочем, как и всякому другому, он противопоставлял свой собственный моральный облик. Возбуждение, волнение и всплески эмоций, естественно, бывали и у него, но они всегда были подчинены силе логического суждения, и если он позволял себе какие-то вспышки чувств, то они текли под строгим контролем интеллекта. Этот управляемый гнев был одной из главных особенностей публичных выступлений Перикла. За это его называли Зевсом и рассказывали, что молнии он держит на языке и, как олимпиец, может метать громы и молнии.

Уважение, которым пользовался Перикл, возникало не в последнюю очередь благодаря этому роду впечатления, но он никогда не смог бы его произвести, если бы за внешним поведением не стояла строжайшая самодисциплина. Он никогда не давал себе воли ни в общественных местах, ни в частной жизни, и, даже бывая в бешенстве, он никогда не терял самообладания. Каждое слово, которое он произносил в народном собрании, было не только хорошо взвешено, но и заранее обдумано и, несмотря на это, действовало на аудиторию немедленно и непосредственно. Публично Перикл выступал не слишком часто, и вообще редко показывался на публике. Близость к народу, опрощение было чуждо этому демократу, который по происхождению и характеру был до мозга костей аристократом. Но если Перикл очень строго держал дистанцию, то и не действовал по произволу и из личных склонностей. За этим, скорее, скрывался осознанный, управлявший его поведением умысел. Когда речь шла о не слишком важных делах, он посылал вперед своих друзей и единомышленников. Его собственное появление было всегда окружено аурой торжественного государственного акта. Это выглядело так, говаривали его современники, словно в гавань входит сам афинский государственный корабль, триера после Саламина. Бывали времена, когда его авторитет становился безграничным настолько, что ему под честное слово разрешалось не оглашать отчет о расходовании государственных средств, если он не хотел ради сохранения тайны раскрывать эти сведения. Нет ничего удивительного в том, что комедии того времени высмеивали правление Перикла, как власть тирана. По этому поводу у Фукидида есть знаменитое изречение: по сути, в то время Афины были демократией, но в действительности находились под властью первого человека.

Дар внушения, каким обладал Перикл, был выражением его сущности, но его суть была, несмотря на все его качества, не чисто природным феноменом, и если Перикл властвовал в силу своей харизмы, то эта харизма была отчеканена в его существе по большей части духовно, причем в такой высокой мере, что врожденные элементы сплавились с осознанными формами в неразделимое единство.

Жизнь и все бытие Перикла были им подчинены выполненной почти по правилам сценического искусства стилизации. Лицо, которое мы видим на знаменитой скульптурной голове стратега, очевидно, являет собой пример скорее образца классического искусства, чем индивидуальный портрет, но по созвучию «формы» и «содержания», по строгости эстетической идеи и по возвышенности выражения этот портрет показывает человека, который прежде всего был таким, каким он себя сделал, воплотил самого себя в человеческой модели, каковая соответствовала эстетическому мировоззрению современников. Жизнь Перикла и так представляла собой духовную реальность середины столетия и символизировала в этих рамках в духе и крови многообразный и в пестроте своей скорее устремленный вовне, нежели покоящийся в самом себе мир.

Перикл был дружен со своим ровесником Софоклом и вместе с ним вглядывался в глубины и пытался перешагнуть границы человеческого бытия, однако общался он и с передовым Протагором и мог целыми днями беседовать с ним о том, кто должен отвечать за непреднамеренное убийство в палестре. Его интересовали новые течения в музыке и теории Дамона, а рассуждения его друга Анаксагора были ему доступны и понятны. В нем, в человеке, который, хотя и происходил из Малой Азии, большую часть жизни провел в Афинах, запоздало оживилось звено ионийской склонности к расспросам на тему, откуда произошло все сущее. Великие дни ионийского греческого мира в то время уже принадлежали далекому прошлому, но слава его свободного и раскованного образа жизни, превосходство интеллектуального образования были приятны сердцу всякого грека. У Перикла эти темы вызывали личное волнение, они привлекали и очаровывали его, и Афины не могли, при своем положении предместья малоазийской Греции, быть глухими к этим влияниям. Так, с известным правом, рожденная в Милете Аспазия познакомила афинян с точкой зрения, согласно которой на ее родине по своему социальному положению женщины являются равноправными общественными партнерами мужчин. Ее афинский «салон» был известен всему городу, и если одни называли ее просто куртизанкой, то для многих других она была душой собиравшегося там общества. В своей оценке этой женщины Перикл зашел еще дальше. Он сделал Аспазию, после развода с женой, своей постоянной спутницей. Он не мог юридически жениться на ней только потому, что она была иностранкой.

Но особенно глубокими были отношения Перикла к изобразительному искусству. Прежде всего, он был другом великого Фидия и был знаком со многими другими художниками, но при этом он обсуждал с ними и вопросы своей политики. Непосредственно после окончания персидской войны, в 448 году до н. э., Перикл решил приступить к восстановлению афинского Акрополя. После разрушения его персами там не происходило ничего существенного и решающего. Между 447 и 432 годами до н. э., именно за весь мирный промежуток, на Акрополе встал знаменитый Парфенон, храм девственной богини Афины, покровительницы города. К храму после 437 года до н. э. были пристроены входные ворота к стене, окружавшей крепость, – Пропилеи. Так как это была не только архитектурная задача, но также и широкое поле деятельности для ваятелей и резчиков по камню, то Перикл из социологических предпосылок использовал и привлек к этому делу множество художников, работавших под руководством Фидия, из которых, как водопад, хлынула творческая сила и энергия аттического народа. Сам Перикл был членом строительной комиссии и принимал непосредственное участие в ходе работ, но гораздо важнее был сам факт такого счастливого стечения обстоятельств. Работу Перикла можно рассматривать как символ его отношения к Афинам, ибо Перикл, казалось, явился для того, чтобы извлечь из Афин самое лучшее и направить их обильную жизненную силу на достижения, которые каждому восприимчивому наблюдателю скульптур, фризов, метоп и фронтонов могли сообщить о сверхъестественном пластическом чутье, которое грек выработал в течение долгой традиции, чтобы создать здесь эти возвышенные творения.