Историк, как правило, должен избегать употребления превосходной степени; этим он отмеряет себе больше знания, чем предоставляют ему источники, и, сверх того, облегчает свое поприще, располагая исторические явления на одной-единственной линейной шкале. Несмотря на это, даже при глубоком знании греческой истории появляется искушение вынести именно такой «упрощенный» приговор и в том, что происходило между 490 и 479 годами до н. э., увидеть нечто вроде кульминационного пункта политических и военных достижений греков и их политического успеха. Данные здесь представления, надо надеяться, не пали жертвой искушения дешевой идеализации и в должной степени содержат указания на тени, которые в те годы омрачили тем не менее участь греков.
Действительно, не все, что происходило тогда на сцене греческой жизни и политики, было славной страницей в истории. Без сомнения, в этом большую роль играло «везение», или, как говорили сами греки в более поздние времена, дело тюхе, случая. Есть ли заслуга греков в том, что им пришлось очень долго ждать решившего их участь похода? Могли ли греки иметь хоть малейшее отношение к тому, что Ксеркс оказался посредственностью и им – грекам – не пришлось иметь дело с человеком, сила личности которого позволила бы ему перевернуть весь мир? И наконец: только благодаря особым обстоятельствам, в которых не последнюю роль играли личностные мотивы, попали греки в поле зрения персидской геополитики, выйдя на короткое время из своего политического небытия и своеобразно заинтересовав великих мира. Естественно, они выдержали выпавшие в связи с этими событиями на их долю сложности и угрозы, но не было ли это отнюдь не заслуженным преимуществом, но лишь исключительностью ситуации, которая в силу этого так недолго продлилась? То, что так и было, они с выгодой для себя смогли утверждать уже в связи с результатами сражений у Саламина и Платей, и в этом, точнее сказать, испытали подтверждение, что это действительно была окончательная развязка, окончательный результат – Ксеркс больше не пришел. У него нашлась масса дел в других частях его мировой державы. В Вавилоне вспыхнуло восстание. Оно началось еще раньше, практически одновременно с египетским мятежом. После подавления этих выступлений Ксеркс мог бы снова заняться греческими делами, но он этого не сделал и вплоть до самого своего убийства в 465 году до н. э. вел относительно бездеятельную жизнь. Заслугу в таком течении событий греки, естественно, не могли приписать себе.
Впрочем, они были далеки от того, чтобы это делать. Тот, кто знаком с национализмом XIX и XX веков и его мономанией, тот с большим удивлением обнаружит, как всего через восемь лет после Саламинского сражения Эсхил в своих «Персах» представил греко-персидский конфликт и как, в отношении к грекам, описал он поражение персов. Также и Геродот, который в конечном счете посвятил творение своей жизни именно этой проблеме, освещает ее нелицеприятно для греков.
Оборотная сторона медали – это та простая историческая истина, что Греция, как единое целое, никогда за всю свою историю, ни раньше, ни позже, не могла подняться до высот совместных политических устремлений, и что по этой причине в то время Эллада представляла собой как политическая величина в духе единства действия весьма своеобразное явление, сводимое исключительно к фактам греческой истории.
Но это лишь внешние, почти статистические утверждения. В чем все же заключается историческое, чтобы не сказать всемирно-историческое, значение греко-персидских войн? На это также существует определенный ответ, и этот ответ, в противоположность предыдущему утверждению, обладает еще и преимуществом классической или даже классицистической респектабельности, признанной школьной традицией, истоки которой можно проследить до нашего современного исторического сознания, восходящего к началу XIX века. Сообразно с этим взглядом, в то время вели борьбу не за что иное, как за бытие Эллады, и тем самым, прежде всего, за ее право на духовное существование, и так как из него каким-то образом выводятся возможности Европы, как проявления ее духовной силы и потенции, то речь идет именно о корнях, которые простираются вглубь веков именно к тем годам. Без Марафона и Саламина не было бы предпосылок нашего развития. Или, как сказал англичанин Джон Стюарт Мильтон, «Марафонская битва представляется более важным для английской истории событием, нежели битва при Гастингсе».
Поскольку это утверждение стало расхожей формулой, а такие формулы обладают способностью переживать содержавшийся в них дух и смысл, особенно в делах античной истории, которые уже давно не являются интегральной частью современного сознания, постольку не является избыточным указание на то, что историческая наука уже в течение более двух человеческих поколений расколота в вопросе монументального значения персидских войн. Персы не были гуннами или ассирийцами, и ничто не было им более чуждо, чем растоптать культуру и обычаи своих подданных и уничтожить их цивилизацию. Поэтому не стоит сомневаться в том, что даже поражение греков ни в коем случае не означало бы конец культуры и цивилизации Греции. Верховное персидское господство было вполне совместимо с возможностью нормального развития внутригреческой истории, и в персидскую «программу» ни в коем случае не входили планы заковать в кандалы греческий «дух». В конце концов, большинство великих ионийских философов были персидскими подданными. Альтернатива быть или не быть представляется неверной и некорректной, и она кажется еще более фальшивой в свете вероятности того, что персидское господство не могло долго удержаться на греческой периферии. В других местах тоже происходило нечто подобное, и даже в такой стране, как Египет, который территориально была ближе к Персии и в материальном отношении обладал гораздо большим весом и авторитетом, смог на протяжении долгого персидского владычества вновь завоевать свою независимость.
Разумеется, как и всегда, при таких гипотетических соображениях, намного легче вынести отрицательное суждение и сказать, что чего-то не было бы, чем нарисовать позитивный ход истории на основании его фиктивных условий. Тем не менее попыток такого рода было предостаточно. Одна из самых грандиозных и впечатляющих была предпринята великим специалистом по всеобщей истории древности Эдуардом Мейером. Эдуард Мейер исходит из основных закономерностей персидской имперской политики, закономерностей, требовавших определенных тенденций от покоренных народов, которые направляли свою энергию вовнутрь и стремились урегулировать свою личную, частную жизнь. При такой номистической программе, которая проявила свой наибольший успех у иудеев, персидская политика точно так же проявилась бы и в греческом вопросе и желаемые возможности возвышения были бы найдены в орфическом движении. Их стремления (орфиков) были бы востребованы персами, и, таким образом, греческой общности было бы навязано отклонение от ее «посюсторонности». Таким образом, произошел бы решительный и фундаментальный перевод стрелок в ходе развития греческой культуры, перевод настолько фундаментальный, что, в конце концов, получился бы совершенно иной греческий мир, чем тот, который нам представляется.
Эта фантастическая и равно впечатляющая теория, однако, не согласуется со своими предпосылками. Она намного переоценивает влияние орфиков и их духовных последователей, даже в том случае, если бы им благоприятствовали внешние властные условия. Способов какого бы то ни было доминирования орфического учения в общей структуре греческого духа, так же как в социальных структурах, никогда не существовало, и вряд ли они возникли бы с помощью персов.
С такими соображениями надо быть скромнее, и брать в расчет надо только те факторы, которые связаны с альтернативными исходами – победой или поражением греков – персидских войн относительно однозначным способом. Существует, например, едва ли оспариваемая причинная связь между событиями 490–480 годов до н. э. и становлением великих Афин. Если бы греки тогда были побеждены, то Афины, конечно, не прекратили бы существовать, но, разумеется, они не смогли бы стать теми Афинами, какие возникли в V веке до н. э., и не были бы созданы все те существенные условия, благодаря которым они заняли тогда центральное место внутри греческого мира. В высшей степени вероятно, что в таком случае не состоялась бы также великая аттическая трагедия, и также мало можно было бы понять, каким образом могла бы проявиться формирующая стиль сила в искусстве и литературе и вообще во всей культуре и цивилизации в униженных и лишенных всякого экономического значения Афинах после покорения их персами.
Таким образом, историк должен констатировать: исход войн с Персией сохранил Грецию не только от распада ее современной истории, но и заложил новые зародыши будущего. Если бы он пристально присмотрелся к отдельным деталям в их совокупности, то смог бы заметить, что хотя в то время никто не мог этого утверждать, но всем было известно, что здесь сыграл роль авторитет, который в борьбе сумели завоевать себе Афины. Без Афин не было бы Марафона, и прежде всего не было бы Саламина, но без Афин – и это почти самое важное – не было бы преодоления почти смертельного нервного кризиса, разразившегося после фермопильской катастрофы. Если допустить это в качестве исходного условия – а его очень трудно оспорить, ибо Афины действительно были решающим элементом, когда они вновь присоединились к сохраняющей и представленной Спартой группировке сил Греции, – то при такой постановке вопроса совершенно неизбежно приходится ставить в центр специфических причинно-следственных отношений личность Фемистокла.
Разумеется, Фемистокл – это не Афины, также мало идентичны Афины Греции и Спарте, но определенно можно сказать, что без Фемистокла Афины не выдержали бы выпавшего на их долю страшного экзамена. Его политика превратила Афины в морскую державу, и только его превосходящая и превозмогающая все интеллектуальная и моральная сила позволила сделать так, что афиняне, в час, когда на карту, казалось, было поставлено само их существование, не поддались страху и панике. При этом Фемистокл отнюдь не обладал неограниченной властью верховного главнокомандующего, но должен был методично день за днем проводить свою линию, и не только в Афинах, но и во всем клятвенном союзе, в котором он был всего лишь руководителем аттических военно-морских сил, притом что общее руководство было возложено на Спарту. В Греции хорошо осознавали, что один человек превзошел свои ограниченные должностные возможности и что победитель 480 года до н. э. воплотился в личности Фемистокла.
Когда позднее Фемистокл однажды приехал в Спарту, его колеснице благоговейно уступали место, а на границе его встречала группа из двухсот специально отобранных молодых людей. Его появление в Олимпии на играх привлекло всеобщее внимание; люди перестали смотреть на борцов, и именно Фемистокл стал сенсацией дня; а о выборе стратегов на высшие посты во время войны рассказывают очень милый анекдот о том, что каждый кандидат предлагал выбрать на высший пост именно его, но при этом высказывал мнение, что на второе место следует поставить Фемистокла. Никогда больше в греческой истории ни одного человека не ставили так в центр всеобщего греческого признания и одобрения.
Уже в то время все понимали и чувствовали, в чем заключалась своеобразная сила Фемистокла: то была политическая рациональность чистой воды. Сегодня, обладая опытом изучения всемирной и всеобщей истории, мы в состоянии без труда понять этот феномен как тип и можем указать, естественно, на Макиавелли как на жившего в Новое время представителя такого политического мышления. Если искать в греческой истории его духовных родственников, то прежде всего в области свободных городов-государств надо думать о Фемистокле. В то время люди могли обозначить это свойство далеко не полным термином «мудрость» (софия), за каковую он был пожалован в Спарте оливковой ветвью. В народном сознании этот феномен преломился в бесчисленных легендах о хитрости и изворотливости, можно даже сказать, о пронырливости Фемистокла. Поэтому очень рано картина фактической истины была замутнена в такой степени, что уже в следующем поколении люди были не в состоянии принять понимание феномена Фемистокла Фукидидом, люди уже не могли проникнуть сквозь наслоения, и согласно вновь изобретенной истории Фемистокл якобы, искусственно затянув переговоры, сумел перехитрить спартанцев, которые воспрещали афинянам возводить городские стены (этот рассказ лишен какого бы то ни было смысла и родился на основе гораздо более поздних событий).
С 479 года до н. э. (насколько это нам известно) Фемистокл не занимал никаких официальных постов и должностей, но это не уменьшило его влияния на аттическую политику. Было бы странно, если бы его просто изъяли из обращенного в будущее аспекта великой войны, так как она имела облик, в точности соответствовавший его стилю и образу мышления.
Уже после Саламина Фемистокл настаивал на том, чтобы использовать достигнутые победой преимущества для проведения смелых инициатив, то есть для переноса войны в Малую Азию, чтобы подорвать положение расквартированных в Греции персидских войск. Он постоянно имел в виду, что надо рассчитывать на греческое население островов и противоположного берега Эгейского моря, и от своего имени направил еще в 480 году до н. э. воззвание грекам, служившим в военном флоте Ксеркса. Это соответствовало полностью его широкой политической стратегии. Эти предложения, однако, не были приняты, и смелый удар не состоялся.
В следующем году события, однако, сами потекли в этом направлении. Так как греки внимательно следили за персидским флотом, то здесь неизбежно завязывались нужные контакты, а после сражения при Микале, когда персы вообще отказались от ведения морской войны, это стало для греческих городов Малой Азии сигналом к отложению от Персии. То, что не удалось сделать во время Ионийского восстания, теперь само плыло в руки, как подарок свыше. Персидская власть в тот момент не была неэффективной (такой она была в начале восстания), но солидарность материковой Греции, на которой, со своей стороны, напрасно спекулировал Аристагор и которая существовала уже тогда, теперь без труда могла быть явной, просто как неизбежное следствие сложившихся обстоятельств.
Спартанцы, стоявшие во главе всех сил, были, естественно, не в восторге от такого стечения обстоятельств. Для них война была и оставалась тем, как она была проведена: защитой материковой Греции. В этом смысле война была исчерпана, и можно было с известной долей вероятности утверждать, что у Ксеркса нет никакого желания возобновлять это предприятие. Напротив, отложение от Персии малоазийских греков должно было повлечь за собой заранее непредвиденные осложнения. На военное бездействие противоположной стороны нельзя было твердо полагаться. С другой стороны: после того как вообще была защищена и спасена свобода греков – то, что эта «идея» утвердилась во время войны, нельзя было теперь оспорить при всем желании, – и нельзя было исключить часть греческого мира из освободительного действа. Тогда Спарта сделала одно предложение, которое выдало все ее смущение: малоазийские греки должны просто переселиться. Место им можно было найти в факториях тех греческих городов, которые скомпрометировали себя сотрудничеством с Персией и теперь должны были понести наказание. Это было совершенно невозможное требование, не говоря уже о том, что эти предположительные пункты приема переселенцев – торговые пункты и фактории – существовали только в фантазиях. В противоположность этому афиняне со своим иным мнением находились в более легком положении. Невозможный проект провалился, и Спарта предоставила событиям течь своим чередом. Ионийские греки, поскольку они уже были свободны, присоединились к клятвенному союзу и весело приняли участие в освободительной акции в Малой Азии. Для каждого, кто вглядывался в события глубже, было уже совершенно ясным делом, что Спарта со своими пелопоннесскими союзниками не станет долгое время проводить политику, которую она открыто осуждала. Вскоре представился удобный случай для отхода от общей греческой политики.
В следующем году спартанцы снова оказались во главе эллинского флота. Командовал Павсаний. А целью экспедиции был Византий, откуда следовало изгнать персидский гарнизон. Намерение увенчалось успехом. Флот долгое время оставался на якоре близ Византия. Вероятно, возникли какие-то разногласия между командованием и ионийскими экипажами, которые опять-таки, вероятно, составляли незначительную часть всего греческого контингента. Строгая спартанская дисциплина не касалась ионийцев, но имела место очевидная несправедливость (ионийцы говорили о неправильном снабжении их продовольствием) и, кроме того, само личное поведение Павсания; ускользнув от надзора, он повел себя как султан, то есть предосудительно и по спартанским понятиям. Неудовлетворенные ионийцы обратились к афинянам с неслыханным требованием, чтобы те взяли на себя командование, так как их племена ближе друг к другу. Когда Афины вмешались в это дело, спартанцы сделали вялую попытку воспрепятствовать такому повороту событий. Они сместили Павсания и через некоторое время прислали нового командующего. Однако это был слабый человек, у которого не было никакого желания вести дело к разрыву. Не хотели этого и в Спарте. Дело кончилось тем, что новый командующий отплыл в Спарту с маленькой флотилией спартанских кораблей, принимавших участие в морской войне, а командование действительно перешло в руки афинян. Спарта была молчаливо исключена из морской войны и была в глубине души довольна тем, что избавилась от связанных с этим забот.
Мяч, так удачно брошенный афинянам, был ими с воодушевлением подхвачен. О себе они могли бы без долгих раздумий сказать, что по сложившейся ситуации они с полным правом заняли место Спарты и что греческий клятвенный союз, который продолжал воевать постольку, поскольку вел морскую войну, теперь попал наконец под гегемонию Афин. Однако на таком решении – если оно, конечно, имело место – они не могли остановиться. Отношения следовало окончательно прояснить. Союз в своем мгновенном фактическом образовании был заново основан или, скорее, укреплен. Участники обменялись торжественными клятвами и в подтверждение ее утопили в море раскаленный металлический слиток. В соответствии с новыми условиями, для совместных собраний – номинально до сих пор таким местом оставался Истм – был выбран Делос, и, таким образом, возникло учреждение, для которого в греческой истории не было образцов.
Союзнический вклад состоял из корабельных контингентов. Тот, кто не хотел или не мог выставить корабли (из-за недостатка денег), должен был вносить в общую кассу деньги, дань (форос). Раскладка составлялась на основании финансового состояния каждого отдельного члена союза. Поскольку, однако, для столь точных расчетов в то время отсутствовали статистические методы, то их заменили общей оценкой. Это трудное дело поручили Аристиду, одному из афинских стратегов, который так справился с этим делом, что заслужил среди участников союза прозвище Справедливый. Общая рассчитанная им сумма равнялась четыремстам шестидесяти талантам, и эта сумма долго оставалась обязательной. Так был основан аттический морской союз.
Термин этот, разумеется, современный. В древности речь вели об «афинянах и их союзниках». Существуй в ту пору современные специалисты по обычному праву, они попали бы в затруднительное положение не в связи с обозначением, но больше в связи с правовым обликом нового учреждения. Было ли оно просто продолжением старого клятвенного союза? За такое толкование говорит многое, в том числе и сам процесс становления. То, что этот союз, так же как и первый, имел своей имманентной целью борьбу против Персии, едва ли вызывало сомнения у его членов. Но если в таком духе внимательно и беспристрастно исследовать существо дела, то выяснится, что все связанные клятвой союзники оказались членами нового объединения, за исключением Спарты, которая, ipso jure, теряла теперь свое ведущее положение гегемона греческого мира. Ни то ни другое не было ни случайностью, ни обдуманным намерением. Но к чему тогда такое совершенно новое и абсолютно независимое учреждение? Против этого говорило само возникновение союза как цели борьбы. Цель оставалась прежней – борьба против Персии, и эта борьба оставалась борьбой Эллады и по самому понятию не была войной одних Афин. С полным основанием хранителя кассы нового союза называли «эллинским казначеем» (эллинотамием). Вопрос оказался бы очень трудным. Но поскольку те, кто в то время практически столкнулся с ним, не стали мучиться с поисками ответа, то и современный историк не имеет ни права, ни возможности в него вмешиваться. Он должен лишь зафиксировать оба аспекта в их неизбежности и не должен удивляться тому, что столь нечетко определенное с самого начала политическое образование в процессе своего развития вызвало достаточное количество других затруднений и сложностей.
Проблема будущности зависела от течения и хода борьбы, ради которой и задумывался этот союз. Он должен был освободить малоазийских греков и предотвратить персидский реванш. Но обе задачи с самого начала имели несколько странный облик. Греки Малой Азии освободились прежде всего самостоятельно. В большой помощи извне они поэтому и не нуждались. Им было достаточно того, что эта новая организация усиливала их тыл, и в случае нужды они могли на нее рассчитывать. Персы и не думали оказывать стойкого сопротивления. И что еще более важно, они даже не делали попыток восстановить свое нарушенное господство над побережьем Малой Азии. Уже на протяжении почти десяти лет малоазийские греки не видели ни одного персидского солдата и ни одного персидского корабля. При таком положении основные концепции союза не могли даже как следует проявиться. Что вообще в таких условиях могло утвердить союзное собрание в Делосе? Вполне достаточно было и того, что при Афинах руководство находилось в надежных руках и что поставка кораблей вне чрезвычайных обстоятельств стала считаться излишним мероприятием. Намного удобнее было рассчитываться деньгами. Из чисто технических соображений такой денежный расчет можно было посоветовать мелким государствам. Лоскутный флот был менее ценным, чем построенный на собранные средства одними Афинами по единому плану мощный флот. Таким образом, с самого начала гегемония этого нового союза была обеспечена много более мощной материальной компетенцией, чем истмосский союз, при котором исполнительное руководство союза было вынуждено непрерывно совещаться со всеми союзниками и его формальная компетенция наполнялась конкретным содержанием только в тех случаях, когда его открыто изъявляли все союзники. Членами аттического союза были по большей части, особенно на многочисленных островах Эгейского моря, карликовые государства, которые уже в силу одной этой причины не могли приниматься в расчет при решении серьезных дел. С самого начала все вынуждало к тому, что никакого настоящего равновесия между руководством и остальными членами союза не будет. Афиняне были бы твердолобыми догматиками федерализма, если бы при таких условиях вздумали усиливать федеративный элемент союза. Но они не были догматиками и не страдали по этому поводу. То, в чем проявлялась деятельность союза, было целиком и полностью делом рук Афин.
Все это не имело ничего общего с внешними обстоятельствами. Можно было считать за счастье, что во Фракии все еще находились мужественно защищавшиеся персидские гарнизоны. Только благодаря этому стратег Кимон, сын Мильтиада, смог в середине семидесятых годов заслужить военный лавровый венок. Овладение Эйоном в устье Стрима стало славным подвигом, отмеченным на родине пышными празднествами. Но празднества эти возвестили о личном подвиге Кимона и о славе Афин, но не прочих союзников. Да и как надо было рассматривать вновь приобретенные территории? Кому они принадлежали? Разве не всем союзникам? Проблему можно было обойти, основав на новой территории колонию, которая стала бы самостоятельным государственным образованием. Но предприятие провалилось, так как слабый росток этой колонии был уничтожен жившим неподалеку фракийским племенем. Если эту область не хотели утратить, то ее волей-неволей пришлось передать под аттическую юрисдикцию. К этому делу союз не имел ни малейшего отношения. Так уже и сама война с персами начала приводить к ситуациям, которые никто не предвидел, да и не мог предвидеть. В том же духе все пошло и дальше. Кимон победил и другого противника. Им оказались жители острова Скирос, естественно, не персы, но и не греки. Эти варвары, туземцы, занимались морским разбоем и весьма тяготили всех греков своим пиратством. Этот промысел был прекращен, а остров Скирос оккупирован. В будущем он так и остался принадлежать Афинам. И Афины, предположительно, имели на это полное право, ибо где-то в тех краях были погребены останки афинского героя Тесея. Эти останки затем были торжественно перевезены в город.
Война на море и морская направленность аттического морского союза с самого начала – и это было неизбежно – были делом Аттики. Афины методично наращивали мощь своего флота, каждый год в его состав входили двадцать новых триер. В дополнение к мощной гавани Пирея была построена новая гавань Мунихия. Этот проект Фемистокл предлагал еще в девяностых годах. Афинам остро требовалась квалифицированная рабочая сила. Метеки и ремесленники были освобождены от налогов, так привлекли ремесленников извне. Такой путь укрепления государства предлагал еще Солон. Теперь этот путь был расчищен; теперь, правда, за кулисами стоял Фемистокл, которому было ясно, что победоносная морская война против Персии откроет аттическому государству ворота к могуществу. Образование морского союза подтвердило эту истину уже в первые годы его существования.
Поскольку Афины располагали молчаливым согласием других членов союза с их политикой, поскольку по счастливому стечению обстоятельств интересы тех и других пока совпадали и поскольку при слабом оформлении федеративной структуры Афины брали на себя всю заботу о функционировании союза, постольку было большой удачей, что не возникло солидарного сопротивления, при котором на одной стороне баррикад оказались бы Афины, а на другой остальные союзники. Но раскол мог произойти и иначе, а именно в отношениях Афин с отдельными союзниками; то, к чему их совокупность была неспособна, могли осознавать отдельные государства, например в вопросе, правомочность которого не могла быть оспорена, является ли союзнический долг достаточно мотивированным, если фактически война против Персии не ведется. Наксос, один из респектабельных членов союза, корабли которого еще до Саламина перешли с персидской стороны на греческую, пришел к выводу, что в сложившихся условиях этот долг превратился в ничто. Последствия для Наксоса оказались весьма печальными. Он подвергся военному нападению Афин и был вынужден признать свое поражение и покориться победителю. Фукидид (около 470 года до н. э.) пишет об этом так: «Это был первый союзный город, который вопреки праву и договору был порабощен». Пару лет спустя Фасосу пришлось поплатиться не за халатность на союзнической службе, а за конфликт с Афинами. Речь шла о шахтах, которыми Фасос владел на территории материковой Фракии и по поводу которых и разгорелся конфликт. Фасос был вынужден подчиниться силе, потерял свой флот и был вынужден отказаться от владений во Фракии в пользу Афин.
Так что это действительно было почти счастьем, что война с Персией не совсем затихла. В начале шестидесятых годов, после усмирения Наксоса, шедший с востока большой персидский флот приблизился к берегам Малой Азии. На Кипре, где греческие города с самого начала отложились от Персии, было снова установлено ее господство, которое теперь должно было распространиться снова и на западное побережье Малой Азии. Но так далеко дело на зашло. Кимон повел союзнический флот навстречу персидскому и сумел напасть на него врасплох, когда тот встал на якорь возле устья Эвримеда в Пам-филии. Боевые действия начались на суше и на море, в результате персидский флот был уничтожен. Первая попытка персов после долгого перерыва снова восстановить свою власть над малоазийскими греками провалилась самым жалким образом.
С помощью политики морского союза в короткий период десяти – пятнадцати лет Афины поднялись до уровня великой державы, так сказать, под действием самостоятельной силы, которую мы теперь именуем логикой фактов. Фемистокл приветствовал такой курс и требовал неукоснительно его придерживаться, насколько для этого хватало его влияния, но с 479 года до н. э. он уже не был главным рулевым государства. Его противники, сопротивление которых его энергичной подготовке к персидской войне он должен был ликвидировать и поэтому был вынужден незадолго до судьбоносного 480 года до н. э. подвергнуть их остракизму, давно вернулись в Афины, сразу после того, как неотложная необходимость их изгнания миновала. Ксантипп был Алкмеонидом, но на первый план выдвинулся не он, а Аристид, представитель консервативных землевладельцев и бывший друг и приверженец Мильтиада. Аристид принял решающее участие в организации морского союза и стал поэтому в глазах народа воплощением человеческой порядочности и материальной надежности. Он не обладал отчетливым политическим профилем и, вероятно, также был лишен большого политического влияния. Он выступал в тени своего политического единомышленника Кимона, сына Мильтиада. В противоположность последнему, Кимон стал очень влиятельной фигурой в Афинах. Каждый историк испытывает искушение назвать приблизительно пятнадцать лет между 476 и 461 годами до н. э. эпохой Кимона. Кимон был талантливым стратегом. Своими военными достижениями он стяжал себе образ значительного государственного мужа и вне этой узкой сферы. Он вырос до уровня общественного деятеля, заняв то положение, которое напоминало положение его отца Мильтиада, и при этом имел с ним то общее, что за его спиной стояли те же люди, которые стояли за спиной Мильтиада.
В отличие от Мильтиада Кимон, однако, не мог утверждать, что он придал аттической политике свой собственный, оригинальный импульс. Он просто продолжал то, что уже текло изначально. Теперь, когда морская ориентация Афин так неожиданно скоро принесла свои плоды и, сверх того, купалась в лучах славы освобождения Греции, не требовалось ни особого мужества, ни большой прозорливости, чтобы продолжать двигаться в том же направлении. Не нужно было действительного самоотречения, когда обозначился успех новых действий, мимо которых никто не мог пройти и которые и раньше уже были отражением общего мнения. С другой стороны, по своим внутриполитическим установкам и происхождению Фемистокл перестал быть антагонистом. Нельзя исключить, что вначале он принадлежал к той же группе. Наверняка мы этого не знаем. Наверняка он ни в коем случае не придерживался доктринерской демократической линии поведения. Несомненно, что он не планировал специально возрастание веса низшего класса населения – фетов, которое произошло вследствие необходимости комплектовать экипажи судов; но это было лишь следствием его политики организации флота. Он был противником половинчатости, и его превосходный политический разум и здравый смысл никогда не останавливался перед неизбежными последствиями. Только его наследники и преемники сделали из него сознательного поборника демократического развития государства. Но это был конек Алкмеонидов, которым Фемистокл был ненавистен (впрочем, они ему тоже). Между Марафоном и Саламином Алкмеониды, на фоне упразднения архонтства, пережили свое последнее падение, но затем им удалось вновь обрести политическое влияние и продолжить свою радикальную деятельность.
Совет ареопага, древняя аристократическая коллегия нотаблей, в которую по заведенному обычаю вступали бывшие архонты, получил, в качестве инстанции, надзирающей за исполнением законов государства, более сильное влияние. В ареопаге видели весьма желательный противовес демократическим силам. Результат законодательной реформы вследствие этого оказался совсем не таким, какого ожидали и на который рассчитывали. Господствовала умеренно консервативная атмосфера, в которой такие люди, как Аристид и Кимон, согласно своему образу политического мышления, находили благоприятный резонанс, но в которой было очень тяжело удержаться такому человеку, как Фемистокл.
Разумеется, здесь играли большую роль также и психологические факторы. Фемистокла не особенно любили. Внимание к его личности и почести, которые ему воздавали, были лишены тепла. Во время бедствия его вынужденно использовали и бежали к нему, ибо он один высоко держал голову и знал, что следует делать. Но едва лишь миновали худшие времена, закончилась и его опека, а его деятельность приняла менее обязательные формы. Сам же Фемистокл не сделал ничего для того, чтобы смягчить холодность чисто материального расчета, столь свойственную его натуре. Личная любезность и обходительность были ему чужды, он не был ни общительным, ни щедрым, скорее скупым, если не сказать – корыстолюбивым. С Кимоном люди чувствовали себя намного легче. Это был богатый и расточительный человек, направо и налево разбрасывавший в толпу деньги. Если к нему в дом приходили люди из его родной общины, то их кормили щедрыми обедами. Его сад был открытым парком, и каждый мог лакомиться там фруктами. На его слабости смотрели снисходительно, и никто не ставил ему в вину то, что он временами пьет не только для того, чтобы утолить жажду. Отсутствие должной воспитанности и изящества манер никого не шокировало. Он был доблестным воином, хорошо относился к людям и не строил из себя важную персону. Единственное, что в нем смущало, – это то, что он был тяжел на подъем и был лишен остроты ума и мышления. Тем не менее, несмотря на это, он пользовался всеобщей симпатией.
Было так прекрасно, что мир, если смотреть на него глазами Кимона, отличался полной гармоничностью. Кимон был истинным представителем посредственного мышления, не склонного к раздумьям и сомнениям, предпочитающего настоящее будущему и рассматривающего достигнутое как нормальный продукт исстари установленного мира. Эти нерефлектирующие установки были диаметральной противоположностью выжидательной и напряженной настороженности Фемистокла. Установки Кимона были такими умиротворяющими и заставляли удобно забывать, что Афины и вся Греция стремительно очутились в совершенно изменившемся мире. Ибо каждому, пусть даже отчасти вдумчивому наблюдателю было уже ясно, что с возвышением Афин иерархия устройства греческих государств со Спартой, как бесспорным ее лидером пережила потрясение своих основ. Это вытекало уже из соотношения величин и ни в коем случае не требовало покушения на всеобъемлющее могущество Спарты. Но здесь уже могло явиться определенное сомнение, и можно было спросить, находится ли теперь Спарта в таком же высоком положении.
В том же году, когда Афинам буквально упало в руки с неба господство на Эгейском море, Спарта также попыталась урвать для своего амбара кое-что из урожая персидской войны. Фессалия должна была расплатиться за свою верность великому царю и подпасть под полное влияние Спарты. Военный поход, предпринятый с этой целью спартанским царем Леотихидом, оказался ударом по пустому месту и привел только к падению престижа Спарты. Более разумным оказалось перемещение соотношения сил на Пелопоннес, то есть на тот круг, который Спарта всегда держала под своим строгим контролем и наблюдением. Известные болевые точки, например напряженность в отношениях с Тегеей в Аркадии, существовали и раньше. Это еще не было поводом к серьезным волнениям. Гораздо больше Спарту раздражало то, что и в других местах пробуждался дух самостоятельности, что могло приводить к образованию новых межгосударственных объединений и союзов. Бояться надо было именно того, что Аргос постепенно выходил из того второстепенного положения, к которому принуждала его Спарта. В Аргосе было демократическое устройство, и для демократии складывался благоприятный климат с тех пор, как она с такой очевидностью утвердилась в Афинах. Отчетливее всего это осознали в Элиде.
В семидесятых годах динамичное развитие и утверждение демократии привело к концентрации сил и повышению политического потенциала, так как Элида превратилась в город-государство, устроенное на принципах синойкизма (471 до н. э.). Следствием явились территориальные приобретения, которые простирались теперь до северных границ Мессении. Соответственно, в шестидесятых годах Аргос оказался в состоянии покорить военной силой Тиринс и Микены в Арголиде, вслед за чем был заключен открытый союз с Тегеей. Разумеется, в это быстро вмешалась Спарта, и в результате победоносного военного похода Тегея была возвращена в ее лоно. Между тем началось брожение и среди мессенских илотов.
Фемистокл уже в семидесятых годах внимательно присматривался к смещению внутригреческого соотношения сил и был в состоянии уже тогда разглядеть не всегда пока явное ослабление Спарты внутри ее собственного узкого владения. Ему было ясно, что Афины также мало могли позволить себе игнорировать положение дел в Спарте, так как именно оно определяло силу противодействия морскому союзу со стороны Спарты. Неизбежность такого противостояния была для Фемистокла абсолютно ясна. Он понимал также, что спартанцы с их старым политическим опытом и квалификацией были последними, от кого можно было бы скрыть этот настолько элементарный факт.
Напротив, Кимон пребывал в полнейшей обывательской безмятежности, которая должна была раздражать всякий светлый ум. Кимон мыслил так, словно все было так же, как двадцать лет назад, может быть, даже до Марафона. Спарта, как первый авторитет Греции, должна была быть фундаментом любой политической ориентации, причем для него, как для военного, было очень близко представление о том, что техническое превосходство спартанского сухопутного войска должно сочетаться с ее политическим значением вообще. В знак своего уважения к Спарте он назвал своего сына Лакедемонием, а своим землякам, когда хотел задеть их за живое, говорил, что они не лакедемоняне. Самым сжатым выражением его кредо можно считать следующее высказывание: Эллада охромела, так как Афины потеряли ногу. Следовательно: норму следует искать в добрых старых временах, когда Греция прочно стояла на двух ногах и обе, Спарта и Афины, неустанно тянули по дороге колесницу Греции, что, впрочем, было лишь гармонизирующим искажением реальной исторической перспективы и, в крайнем случае, такая метафора подходила только к положению 481–480 годов до н. э.
Трудно было ожидать, что Фемистокл позволит склонить себя к такой мудрости. Противостояние политических сил в Афинах дошло между тем так далеко, что оставался только один выход – остракизм. Ему подвергли Фемистокла, вероятно, в 471 году до н. э., и вероятно, это было делом рук коалиции Кимона и Алкмеонидов. Фемистокл направился в Аргос, где стал относиться к Спарте с меньшим предубеждением.
Разногласия, однако, на этом не закончились. В это же время в самой Спарте тоже разразился политический кризис. Этот кризис был значительно опаснее афинского и был связан с личностью победителя при Платеях Павсания. Павсаний уже давно покинул Спарту после того, как суд, рассмотрев его поведение как командующего греческим флотом у Византия, вынес оправдательный приговор – в то время его действия стали предлогом основания морского союза. В Византии, где у него, очевидно, остались крепкие связи, он основал в духе архаического стиля VI века до н. э. свою личную вотчину; по греческой терминологии, он стал тираном Византия. Спарта не обратила никакого внимания на эту эскападу, в то время как Афины были сильно раздражены, и это могло бы, может быть, послужить к его выгоде, если бы они имели в оставленной ими области хотя бы неофициального агента, который к тому же ни к чему их не обязывал.
Эта забавная игра в прятки могла бы продолжаться бог знает как долго, но Павсаний, видимо, совершил глупость, переметнулся к персам – возможно также, что его к этому принудили – и стал держать себя как сатрап, модно одеваться и перенимать персидские обычаи. Благодаря этому у Афин появились законные основания выдвинуть против него обвинение, и Спарте пришлось молча это стерпеть. Павсаний после этого нашел прибежище в Троаде, но честолюбие его метило куда выше. Он намеревался, ни больше ни меньше, совершить революцию в Спарте, воспользовавшись напряжениями, характерными для самого устройства спартанского государства. Кроме того, Спарта в то время вообще, если можно так выразиться, плохо держалась в седле. Он был настолько уверен в своей правоте, что даже после раскрытия его замыслов последовал приглашению эфоров, чтобы его судили в Спарте, в надежде, что его, как и первый раз, оправдают и он окажется ближе к месту осуществления своих разрушительных планов. Но на этот раз он просчитался. Хотя весомых и убедительных доказательств его вины не было, суд вынес смертный приговор. Храм, в котором он искал убежища, стал его могилой. Эфоры замуровали его там. Позже, для оправдания этой превентивной меры, которая с юридической точки зрения была не чем иным, как судебным убийством, то есть вынесением смертного приговора невиновному, была выдумана поистине авантюрная история (главный сюжет: он вместе с великим царем составил заговор, чтобы подчинить себе Элладу), для чего даже были сфальсифицированы документы.
Весьма возможно, что Павсаний, стремясь выполнить свой план, поддерживал какие-то связи с Фемистоклом. Их интересы в чем-то соприкасались, а Павсаний везде искал помощи. В изгнании Фемистокл продолжал заниматься антиспартанской деятельностью. Это ни для кого не было тайной. Фемистокл обосновался в Аргосе и ездил по всему Пелопоннесу. Было вполне объяснимо то, что Спарта предприняла ответные шаги, и после того, как был устранен Павсаний и одержана победа над Тегеей (466 до н. э.), гегемония в Пелопоннесе была упрочена, а Спарта изготовилась к удару.
Разумеется, ему, как афинянину, живущему в нейтральной стране, было бы очень нелегко предъявлять завышенные претензии. Однако от этих забот спартанское правительство было избавлено. Такие единомышленники Спарты, как Кимон и клика Алкмеонидов, не постеснялись устроить в Афинах судебный процесс против Фемистокла и добились вынесения ему смертного приговора. Таким образом, Фемистокл оказался вне закона в обеих главных областях Греции. Вследствие массированного давления со стороны Афин и Спарты он не мог больше рассчитывать ни на чью помощь и поддержку. Он пытался найти убежище во многих местах, но везде находили его соглядатаи. Так, единственным местом для него оставалась только Персия. Персидский царь Артаксеркс, который только что устранил Ксеркса, почел для себя за честь приютить у себя спасителя Греции и победителя персов, обеспечив ему апанаж (управление греческими городами, находившимися под властью персов).
Триумф Спарты был очевиден. После того как она уничтожила победителя при Платеях, ее трудно было в чем-то упрекать, так как точно так же она поступила и с победителем у Саламина, который казался ей не менее опасным. Что же касается позора, которому подверг Фемистокла его родной город, то это дело совершенно иного рода. Афины унизили себя ролью подручных Спарты и пожертвовали ради этого собственной честью. Так далеко зашло политическое мышление, взращенное в juste milieu эры Кимона. Здесь консервативные идеологи Афин впервые открыто продемонстрировали зловещий знак того, что можно от них ждать и чего ждать нельзя. То, что они не обладали и граном политической фантазии, можно было буквально пощупать руками. Иначе они подумали бы о моральном воздействии такой беспримерной компрометации. Их и без того постепенно становящемуся все более одиозным режиму не хватало только еще и этого постыдного провала. На улицах Афин долго рассказывали, что среди авторитетных, уважаемых лиц, в кругах членов ареопага, нередки случаи подкупа и взяток и вообще в своих действиях они не руководствуются чистыми помыслами. Однако, притом что от Кимона и его людей нельзя было требовать умения взвешивать факторы, не поддающиеся материальному учету, не большими способностями отличались они и в простейших политических расчетах. Вскоре после катастрофы Фемистокла Кимон получил ясное доказательство того, насколько ценна лояльность Спарты, в которую он не только верил, но которую еще и щедро оплатил. Оказавшись под угрозой со стороны Афин, Фасос без промедления обратился за помощью к Спарте, как к своему естественному союзнику, и не получил ее только потому, что Спарта по чисто внешним причинам не смогла ее оказать. И когда в связи с этим Кимон потерпел поражение, сорвавшее повторную попытку колонизации, то молодой Перикл и с ним те же Алкмеониды привлекли его к тому же суду, с помощью которого всего два года назад Кимон спровоцировал падение Фемистокла. Оправдательный приговор не мог затмить того, насколько зыбкой оказалась почва, на которой стоял Кимон. Два года спустя мир понял, что осуждение Фемистокла было тяжкой ошибкой аттической внутренней политики и что даже Спарта просчиталась, положившись на иллюзии Кимона.
Прошло совсем немного времени, и последовало возмездие. Оно было столь же стремительным и сильным, как то напряжение, которое оно выпустило на волю. Порыв штормового ветра пронесся над запутавшимися в клубке проблем Афинами и сорвал завесу, за которой режиссеры аттической политики до поры скрывали от посторонних взоров спартанско-афинские отношения. Знаменательно, что сама Спарта внесла значительный вклад в это разоблачение. В конце шестидесятых годов Спарту поразил тяжелый внутренний кризис. После сильного землетрясения (464 до н. э.), которое полностью разрушило Спарту и унесло много человеческих жизней, илоты, у которых и раньше были основания для недовольства, и периэки двух городов подняли восстание, решив воспользоваться ослаблением своих господ. Спартанцам с большим трудом удалось подавить этот мятеж. Наконец, когда худшее было уже позади, спартанцы не справились с осадой Итомы в Мессении и запросили у Афин – впрочем, также и в других местах – помощи. Спартанцы придерживались мнения, что Афины за прошедшие годы приобрели большой опыт взятия крепостей. Кимон, несмотря на значительное сопротивление, выступил в поход с аттическим войском. Однако когда отряд был уже на месте, то между Кимоном и спартанцами возникли трения. Спарта отреагировала на них откровенным оскорблением Афин и отправила афинян домой. Так Кимон был скомпрометирован своими лучшими друзьями, а Афины были откровенно спровоцированы. Теперь едва державшийся на плаву корабль внутренней политики Кимона опрокинулся окончательно. Кимон был отстранен, а революция вышла из берегов.
Вождь ее, Эфиальт – он был одним из тех, кто резко выступал против посылки экспедиции в Спарту, – выступил широким фронтом. Эфиальт был страстной натурой и моральным ригористом. Его собственная безупречность давала ему право и пригодность разобраться в темных делах ареопагитов. Многих из них он привлек к суду. Так была скомпрометирована вся коллегия. Эфиальт был беспощаден в преследовании «врагов народа». Результаты остракизма подтвердили, что Кимон оказался политическим банкротом. Гнев и ярость накопились с обеих сторон до невыносимых пределов. В этой атмосфере Эфиальт пал от кинжала наемного убийцы. Но от этого его дело не погибло. Место Эфиальта занял его ближайший соратник. Перикл выступил открыто и повел аттическое государство по пути развертывания ставшей в результате переворота радикальной демократии.
Главным отличительным признаком ее законодательной реформы стало политическое устранение ареопага. Много было уже то, что его не упразднили вообще и оставили ему остатки компетенции в виде рассмотрения дел об убийствах. Но в политике ареопаг перестал играть вообще какую бы то ни было роль, у него были отняты права надзора за исполнением законов. Народ фактически стал неограниченным носителем законодательной власти. Еще одно мероприятие: там, где до сих пор внутри демократических институтов можно было заметить влияние состоятельных кругов, теперь это влияние было исключено. Это коснулось почетных должностей, затраты времени на исполнение которых требовали затрат и финансовых. С этим пали многие административные учреждения, совет и судебные палаты. Государство сделало обычным получение каждым чиновником определенного содержания и одновременно возможности и способности по праву отправлять свои обязанности на вверенном ему месте.
Историку афинского законодательства не составит труда описать революцию Эфиальта и Перикла как переход к заключительной фазе развития аттического законодательства, насколько это понимают как путь к крайнему выражению демократии, и сообразно с этим усмотреть в этой фазе своего рода окончательное становление формы. Верно это или нет, можно оставить в стороне. Как бы то ни было, общее положение Афин было бесконечно далеко от благостного состояния покоя. Сразу стало видно, что Афины стоят перед множеством внешнеполитических проблем, которые подорвали развитие города за прошедшие два десятка лет. Проблемы эти назревали уже давно, но ответственные афинские политики закрывали на них глаза. Смогли бы Афины, после того как они упустили возможность постоянно соразмерять свои действия с действительностью, теперь, за один день, дорасти до такой способности?
События не дают на этот вопрос однозначного ответа и, поэтому, побуждают скорее к отрицательному, нежели к положительному объяснению. Исходное положение было в целом относительно благоприятным. Осознание того, что было совершено много ошибок, а многие действия были продиктованы вялостью, чтобы не сказать – трусостью (эта последняя доходила до потери чувства собственного достоинства), стало всеобщим достоянием, а не только тех, кто представлял новое направление. Волна враждебности к Спарте захлестнула и консервативные круги. Проксен спартанцев, выдающийся человек, дед Алкивиада, демонстративно сложил с себя эти полномочия (своего рода почетное консульство). Среди стратегов, которым пришлось осваивать новые военные задачи, на первом месте стоит Миронид, уже немолодой человек и отнюдь не пылкий поклонник демократии. Да и те, на ком стояла печать приверженцев Кимона, отнюдь не собирались отходить в сторону. В одном важном сражении отличилась замкнутая группа из ста таких людей, которые при этом открыто выказывали свою верность Кимону. Сам Кимон заключил мир с Афинами и добился возвращения из изгнания (457/456 до н. э.?), после чего не отверг возможности служить дальше. Когда спартанцы один раз попытались устроить в Афинах контрреволюцию, в ее поддержку не поднялась ни одна рука. Спартанцы сильно просчитались. Не приходится сомневаться, что убеждение в том, что дальше так продолжаться не может, стало всеобщим. Афины, несмотря на внутренние периодические вспышки, сделали в своей политической консолидации шаг вперед и направились с желанием, если не сказать – с воодушевлением, по пути, неизбежно ведущему к великодержавной политике.
Тем более в духе здорового роста и развития речь шла о том, что этот новый поворот будет утвержден также и внешними успехами. Однако итог, который можно было вывести после прошедших пятнадцати лет, давал повод лишь для больших сомнений. Было бесспорно, что большую часть этого времени (десять лет) Афины показывали образцы стойкости и энергии, как никогда за всю свою историю, и именно на высоте этой борьбы были суждены им поразительные военные успехи; но в конце можно было с полным правом спросить, а стоило ли достигнутое таких непомерных затрат, да и было ли само достижение.
Несчастливое стечение обстоятельств переводило роковые стрелки в исходное состояние. У Афин во время всей этой фазы напряженной великодержавной политики было два фронта: на одном – материковая Греция со Спартой, а на другом – Персия. Но, по сути, персидскую угрозу следовало исключить. Официально мир так и не был заключен. Сохранялось состояние войны, начавшейся в 481 году до н. э.; но действительному положению вещей это не соответствовало. Для Персии после битвы при Микале, то есть после 479 года эта война оставалась существовать только на бумаге. Только этим можно объяснить поразительные успехи Афин в Эгейском море. Военные усилия Персии практически прекратились. Определенно, было ясно, что в ближайшем будущем это положение не изменится. Смерть Ксеркса (465 до н. э.) породила, как обычно, парализующий кризис наследования власти. Властитель, который наконец явился, Артаксеркс (I), был еще менее достойным, чем его предшественник, это был вялый сибарит, которому даже не пришло в голову хотя бы начать свое царствование с честолюбивых планов. Начало правления поставило перед ним ту же задачу, что и Ксерксу, – подавление возмущения в Египте. Этим он, хотя и был сделан совершенно из другого теста, занимался достаточно долго. Однако именно этим спадом в конце концов воспользовался еще Кимон, чтобы придать новый импульс аттической политике, которая отнюдь не изобиловала духом предприимчивости. Согласно представлениям Кимона, сделать это можно было только на фронте персидской войны. Повод не надо было притягивать за волосы. Все еще не удавалось отвоевать назад у персов греческие города на Кипре. Победа при Эвримеде не была в свое время использована для дальнейшего развития успеха. Теперь для Кимона сложилась благоприятная ситуация – персы были заняты более важными делами. Но и этого оказалось недостаточно. Как только Афины прочно утвердились на Кипре, они тотчас стали ближайшими соседями Египта, и последствия не заставили себя ждать, когда египетский мятежник Инар обратился к афинянам за поддержкой.
Этим обращением за помощью Афины были поставлены перед нелегким выбором; представляется, однако, что Кимон не вполне осознал важность этого события (поскольку все это событие укладывается в годы его жизни, что, к сожалению, ввиду скудости источников наукой до сих пор точно не установлено). Разумеется, самостоятельный и независимый Египет был бы для Афин и вообще для всего греческого мира выдающимся завоеванием, не говоря уже о том, что в случае ослабления Персии возникала возможность, как в позднюю архаическую эпоху, утвердиться в Египте, не столько политически, сколько экономически. Но такое положение имело бы смысл только в том случае, если бы Египет мог держаться своими силами. Если же оно было достижимо только с помощью Афин, то это было бы, в первую очередь, тягостное бремя, лишняя нагрузка, и, затем, это могло бы оживить враждебность Персии, которая и без того была постоянной угрозой для Афин. Тогда следовало сделать и второй шаг, чтобы превратить этот ущерб в видимое и очевидное преимущество и навязать Персидскому царству с самого начала борьбу также и в Юго-Восточном Средиземноморье с четко поставленной целью вообще вытеснить персов с побережья Средиземного моря. Грань перехода разумных действий во внешнеполитическую авантюру оказалась очень близкой, а от противоположных, намного более реалистических расчетов относительно того, стоят ли греческие города Кипра обострения афинско-персидского противостояния, афиняне были очень и очень далеки.
После того как такую политику начали проводить в жизнь, она стала весьма болезненной для новых людей, которые начертали на своих знаменах лозунги энергичной внешней политики, так как с самого начала на традиционном поле противостояния с Персией пришлось бы протрубить отбой. Для этого требовалась большая прозорливость и самостоятельность. Вероятно, это было абсолютно невозможно – поставить на кон таким образом свою популярность, какой, в конце концов, живет каждый политик. Перикл был в политике новичком и не обладал тем авторитетом, какой был у него тридцать лет спустя в начале большой Пелопоннесской войны.
Все сложилось очень пагубно и фатально. Как это часто бывает, афинян обманули первоначальные успехи, скрывшие истинное положение вещей. Большой аттический флот отправился в Египет и уничтожил находившийся в устье Нила персидский флот. Так была установлена связь с египетскими повстанцами, был взят Мемфис. Только одна крепость, куда отступили персы, продолжала держаться, несмотря на осаду, которая продолжалась несколько лет. Между тем греки, возможно, воевали даже в Финикии. Но потом все радикально переменилось. Два года спустя цитадель так и не была взята. Вместо этого для деблокирования осажденных явилось персидское войско. От него греки потерпели поражение в сражении в открытом поле (456 до н. э.). Теперь осажденными стали сами греки, которых персы осадили на острове Просопит в дельте Нила, с той только разницей, что за долгие восемнадцать месяцев эти осажденные так и не дождались помощи. Греческий флот был уничтожен персами; уничтожены были – и на флоте никто об этом не знал – и афиняне, осажденные на острове Просопит (456 до н. э.). Тяжкое поражение могло бы обернуться катастрофой, если бы персы теперь же начали наступление на Афины. Перикл считал это вполне возможным и поступал, во всяком случае, соответственно такой возможности. Он настоял на том, чтобы финансовое управление морского союза было переведено из Делоса в Афины (454 до н. э.). Но опасность не наступила, причем ясно стало одно: в течение целого десятилетия Афины могли бы без всяких сомнений рассчитывать на то, что нападения Персии не будет. Вместо этого Афины тратили огромные средства без пользы, хотя они были нужны на другом фронте.
Тем временем этот второй фронт на материке действительно выдвинулся на первый план. Этот фронт возник в тот момент, когда Спарта оскорбила Афины, и противостояние всплыло на поверхность в виде простого арифметического расчета. Несмотря на это, борьба началась не непосредственно между обеими сторонами, так сказать, в единоборстве воина с воином; еще меньше думали Афины о том, чтобы напасть на Спарту в самом Лакедемоне. Такое предприятие почти целое столетие считалось в Греции чистым самоубийством. С полным правом собранные воедино военные силы Спарты считались непобедимыми. Но об этом сейчас речь и не шла. Задача, которую видели перед собой творцы нового курса, была скорее политическая, нежели военно-стратегическая. Надо было просто покончить с пассивностью Афин в этом районе и перестать делать вид, что Афин в нем вовсе не существует. В этом был верный исходный пункт, согласно которому дело шло не о решительном нападении, а об использовании с выгодой существующего положения. Поэтому Афины не вступили, согласно духу обычного греческого права, в открытый конфликт со Спартой, но заняли, пожалуй, позицию еще одного участника событий, за которые он не несет никакой ответственности. Между тем в самой Спарте внутриполитическое положение было далеко не блестящим. Не считая восстания илотов, продолжалась вражда с Аргосом, и Аргос получил дополнительный стимул, после чего в Аркадии демократизация Мантинеи поставила очередную препону спартанской гегемонии на Пелопоннесе. Афинам надо было лишь включиться в эту напряженную ситуацию и объединиться с Аргосом, чтобы сместить соотношение сил в неблагоприятную для Спарты сторону.
Успех не заставил себя ждать: в одном столкновении (близ Энеи, к югу от Аргоса) Спарта не смогла справиться с объединенным отрядом аргивян и афинян. Еще одна выгода, которую получили Афины, не шевельнув для этого даже пальцем, был переход на их сторону соседней Мегары, что было равнозначно ее «выходу» из Пелопоннесского союза. Присоединение это стало возможным благодаря влиянию демократических течений в Мегаре и ее старому противостоянию с Коринфом, который до сих пор находился под аристократическим правлением.
Расширение Афин в направлении Мегары было целью аттической политики еще во времена Солона. Цель эта была теперь достигнута сама собой и, разумеется, оказалась обремененной огромным залогом, который делал весьма проблематичным ответ на вопрос о том, стоит ли предмет величины залога: с этого момента Афины в лице Коринфа получили смертельного врага. Раньше, ради сохранения собственной самостоятельности, Коринф всегда останавливал Спарту, когда она собиралась принизить Афины. Вместе с Мегарой Афины получили порт Пагеи на берегу Коринфского залива. Владение этим портом было вопросом существования Коринфа. К собственному вреду, аттические политики, как тогда, так и позже, не сумели понять, что их утрированное противостояние с Коринфом удваивает силы Спарты. Напротив, в течение пятидесяти лет всякая инициатива Афин была направлена именно на оттеснение Коринфа от моря. Для этого были проведены многочисленные военно-морские экспедиции, некоторые под личным руководством Перикла. Эти экспедиции даже имели успех, но то был непрочный, однодневный успех, поскольку от этого не страдали ни базы Коринфа, ни потенциал Спарты с ее Пелопоннесским союзом.
Именно в этом вопросе проницательности афинских политиков не хватало на то, чтобы оценить последствия. Если Афины хотели что-то значить на материке – а то, что это должно быть так, диктовалось их стесненным положением, – то эти притязания, естественно, касались Центральной Греции вне Пелопоннеса; и так же, как для Спарты цельность ее гегемонии на Пелопоннесе была вопросом жизни и смерти, так, по меньшей мере, невмешательство Спарты в дела Центральной Греции должно было стать законным интересом Афин. Но Афины не воспрепятствовали тому, что (в 458 году до н. э.) Спарта вторглась в Фокиду с большим войском и наказала фокийцев из-за спора по поводу крошечного клочка земли в Дориде. В то время Спарта лелеяла надежду на переворот в Афинах, и в этом отношении весь поход нельзя считать удачным. Но реакция оказалась весьма болезненной. Фивы, которые начиная с 480 года находились в полной изоляции и были очень рады, что их никто не стрижет, убедились на этом примере в несостоятельности Афин и в их неспособности удержать свою власть и влияние в их ближайшем окружении, в отсутствии у них мужества использовать такую ситуацию к собственной выгоде и решили, опираясь на помощь Спарты, добиться своей традиционной цели – подчинить себе Беотию. Акция, однако, не удалась. Правда, Афины проиграли при Танагре (в Беотии) сражение спартанцам, но, отступая, посчитались с Фивами у Ойнофиты (457 до н. э.), заставив их отказаться от планов покорения Беотии. Тем самым Афины разыграли решающий мяч. Но держали они его не особенно крепко, распыляя свои силы на операции в Коринфском заливе (экспедиция Толмида в 456 году до н. э.), которые, хотя и производили сильное впечатление, по сути, лишь отвлекали внимание от основной темы. Между тем разразилась египетская катастрофа, повлекшая за собой падение престижа Афин.
В конце концов – рассмотрение деталей не входит сейчас в нашу задачу – Аргос на исходе десятилетия заключил мир со Спартой, опасаясь слишком могущественных Афин (451–450 до н. э.). Из всего этого выходило, что на Пелопоннесе Афины практически ничего не приобрели и что тем более надо устраивать политическое влияние в Центральной и Северной Греции. Там позиции Афин пока оставались непоколебленными, в Беотии пока чувствовался урок Ойнофиты, но интервенция Афин в Фессалии оказалась неверным шагом и закончилась поражением (454 до н. э.?). Самое главное, сейчас силы Афин начали постепенно истощаться, особенно после того, как по примеру Египта восстал Милет, но и его восстание было подавлено. К счастью, активность Спарты также ослабла, так что, в конце концов, речь пошла о том, кто первый выдохнется и с чем в этот момент окажется каждая из сторон; после этого можно будет измерить, кто больше сохранит при заключении мира.
Эта последняя фаза застает Афины не на высоте их политического влияния. В этом была вина не одного Перикла. Его положение не было неуязвимым, и временами кормило ускользало из его рук. Кимон, который вернулся в Афины пару лет назад, хотя его изгнание, если бы не досрочное помилование, должно было бы еще продолжаться, одержал верх. Разумеется, он не помышлял о том, чтобы вернуть историю вспять на десять лет. Но его внешнеполитические взгляды казались теперь, когда и другая сторона горела желанием покончить с войной со Спартой, не такими ошибочными и извращенными, как раньше, и можно было только порадоваться тому, что он, пусть даже на основании статус-кво, был готов заключить со Спартой мир. Его былые дружеские отношения со Спартой давали повод надеяться на лучшее. Кимон, однако, тем временем заключил краткосрочный, на пять лет, мирный договор, скорее перемирие, чем настоящий длительный мир. Однако это был успех, который позволил ему возобновить войну с Персией. Ему мерещились сладостные воспоминания о предприятии десятилетней давности, несмотря на то что это предприятие привело к позорным результатам. Большой флот снова вышел в море и направился к Кипру, чтобы изгнать оттуда персов, и, как в первый раз, были установлены связи с Египтом. От пылающего пожара прошлого восстания теперь остались только тлеющие головни. Кимон же грезил ни больше ни меньше, как о том, чтобы из этих головешек снова раздуть яркое пламя.
В болотах нильской дельты уцелел один из участников памятного восстания Амиртей. От Кимона он получил шестьдесят боевых кораблей, чтобы улучшить свое жалкое и незначительное положение. В дельте Нила мог разыграться теперь опаснейший спектакль, но, на счастье, в самый разгар подготовки к нему внезапно умер режиссер. Кимон пал жертвой эпидемии, разразившейся в афинском войске, осаждавшем Китион. Перикл получил полную свободу рук в афинской политике. Благоприятное стечение обстоятельств позволило ему отказаться от антиперсидского курса во внешней политике. У Саламина (на Кипре) в 450 году до н. э. греческий флот напал на персидский и одержал блестящую победу. Этим была вновь утверждена слава афинского оружия, и большего Перикл, что было разумно, не желал. Греческие корабли были выведены из Египта и вернулись на союзническую базу в Афины. Таким образом, Кипр тоже был сдан (449 до н. э.).
Эта победа, не имевшая военно-политических последствий, создала в Сузах благоприятную почву для будущих переговоров. И действительно, в 449 году до н. э. посол Перикла Каллий, один из богатейших и знатнейших афинян, родственник Кимона, привез из Персии мир. В основном Персия признавала в нем то состояние, которое фактически уже существовало в течение тридцати лет, и отказывалась (за небольшим исключением) от власти над греческими городами западного побережья Малой Азии. В обмен на это Афины отказывались от своих планов в отношении Кипра и Египта. Эгейское море – по умолчанию – было объявлено аттическим морем: ни на севере, в Черном море, ни на юге, по ту сторону Ликии, не имели права появляться персидские военные корабли. Было бы неразумно ожидать большего. Это был замечательный успех, даже если учесть, что при проведении реалистической политики этот мирный договор мог быть заключен еще десять лет назад. Большие сомнения, причем формального свойства, могла испытывать только Персия. Как согласовать такой договор о мире с ее универсализмом? Но здесь были приняты особые меры предосторожности. Персидская канцелярия изобрела весьма описательный текст, в котором говорилось, например, исключительно о неисполнении определенных действий, например наложения контрибуции, или о том, что персидские войска не подходят к греческим городам ближе чем на расстояние трехдневного пути.
Спорным представляется мнение, что все в Афинах восприняли Каллиев мир как успех. Свертывание программы Кимона было очевидным. Более того, Перикл рассчитывал сделать на ней моральный капитал в глазах греческого общества. Всем греческим государствам он разослал приглашения на конгресс в Афинах, чтобы принять решение относительно благодарственных жертв по поводу окончания персидской войны, относительно восстановления сожженных персами храмов и, наконец, относительно усмирения морских разбойников после того, как миновала персидская опасность. Взаимосвязь была очевидной: настоящее своим величием должно сравняться с величием 480–479 годов до н. э., и надо было показать, что этот круг замыкается под эгидой Афин. При этом все сознавали, что дух Саламина и Платей не забыт и в Спарте, мало того, считается и там обязывающим. Во время войны Спарта дважды отвергала персидские предложения о сотрудничестве с греческими противниками Афин. Несмотря на это, Спарта ответила на приглашение Перикла отказом, и ее примеру последовали все пелопоннесские города. Этот прозрачный тактический маневр просматривался, естественно, насквозь, да кроме того, никто и не требовал вынести за скобки воспоминания о всех событиях прошедших двадцати лет. Из этого факта Перикл, однако, смог заключить, что прекращение континентальной войны еще не создало дружелюбной атмосферы в отношениях со Спартой. Напрашивались размышления о том, что будет по истечении пятилетнего срока договора и в каком положении окажутся тогда Афины.
Напрашивался и ответ – весьма для Афин неблагоприятный. Без всяческого содействия Спарты (стороны, заключившие договор, постарались соблюсти внешнюю корректность) рушилась сама основа афинского могущества, ставилось под вопрос их положение в Центральной Греции. Беотия, попавшая в зависимость от Афин после поражения при Ойнофите, заявила о своей самостоятельности. Перикл легкомысленно недооценил мощь освободительного движения и послал в Беотию смехотворно маленький отряд. Этот отряд был уничтожен в схватке у Коронеи (447 до н. э.). Еще хуже было то, что Афины молча стерпели эту пощечину. Возмездие за легкомыслие было жестоким. Отделились Фокида и опунтская Локрида, и, что было в высшей степени тревожным знаком, восстала Эвбея, бывшая всегда областью аттического влияния. Перикл еще не вернулся из Эвбеи, когда поднялась буря в Мегаре. Там был вырезан аттический гарнизон. То были плоды дальновидной спартанской политики, когда в течение короткого времени становлению афинского господства были нанесены опаснейшие удары, и при этом Спарта ни разу не обнажила меч.
Нет ничего удивительного в том, что Спарта воспользовалась благоприятной ситуацией. Истечение срока пятилетнего мирного договора развязало ей руки. Объединенное спартанско-пелопоннесское войско пришло на помощь Мегаре, и Периклу пришлось отступить. Враг уже стоял на аттической земле. Так плохо дела не обстояли уже много лет. Фактически приходилось все начинать сначала. Но для этого у Афин уже не было внутренних сил, резервы внутреннего напряжения были исчерпаны, напрягать было нечего. Перикл объявил, что он готов не только примириться с последними поражениями, но и сдать приобретения в Коринфском заливе (за одним, особым исключением – Навпакта), и Спарта, у которой также иссяк дух экспансии, не усмотрела причин дальше продолжать войну.
Новый мирный договор был заключен сроком на тридцать лет (446 до н. э.). Единственная уступка, которую Афины получили по условиям договора, состояла в сохранении членства Эгины в морском союзе, которого удалось добиться перед лицом традиционных врагов еще в первые годы войны. В остальном договор – так же как Каллиев мир – просто фиксировал состояние, существовавшее де-факто с 461 года до н. э. Так что все его значение и состояло в констатации этого факта. Но этот договор не был и пустой декорацией, так как – косвенно – в нем признавался Аттический морской союз. По своим исходным положениям договор был достаточно двусмысленным и не служил гарантией от вмешательства Спарты в дела Афин (правда, это было маловероятно). Более значимым, однако, договор был для определения правового статуса Греции как некоего целого. Именно, в договоре было сказано, что вся Греция делится на три части: Спарта и ее союзники;
Афины и их союзники и нейтральные государства, то есть все те, кто не принадлежал к двум первым группам. Далее. Было сказано, что упомянутые союзники не могут по своему произволу менять свой статус. Свобода выбора была предоставлена только нейтралам. Греческий дуализм, просуществовавший де-факто в течение целого поколения, был теперь закреплен юридически.