Ионийское восстание

Греко-персидская война, блестящее политическое достижение, позволившее сохранить Грецию, развивалась по сценарию, который нельзя назвать ни великолепным, ни внушительным. Ионийское восстание, с которого все началось, не явило ни образцов политического лавирования, ни примеров всеобщего патриотизма. Восстание было очень «человеческим» по своей природе, и напрасно стали бы мы искать здесь воодушевления аристократии.

Персидская система государственного управления опиралась, там где это позволяли обстоятельства, на то политическое устройство, какое персы находили возможным установить у покоренных ими новых подданных. У малоазийских греков, а в особенности у ионийцев, аристократы, и в первую очередь крупные землевладельцы, были оттеснены на второстепенные роли накатившейся широкой волной демократических преобразований. В Милете, незадолго до вторжения персов, еще раз произошла аристократическая реставрация, но этот мгновенный успех опирался не на собственные силы «победителей», а был крайней мерой, проведенной при посредничестве и содействии Пароса. Это было выгодно для персов – поддерживать готовые сотрудничать с ними круги, чтобы гарантировать сохранение своего господства принудительной лояльностью этих кругов. Правда, опору на эти слабые силы никак нельзя было назвать надежной. Для надежного подчинения покоренного города персам был нужен тиран; и в малоазийских греческих городах действительно повсеместно появляются тираны как гаранты верховной персидской власти. Феномен этот небезынтересен для выяснения механизмов возникновения тираний, так как здесь, в противоположность ранней тирании, речь идет об откровенно реакционном характере этой формы правления.

Но такая стабилизация политического положения оказалась недолговечной. Оно зашаталось, когда Аристагор, тиран Милета, сам разрушил плотину, преграждавшую путь демократическому движению. Произошло это, вероятно, не вполне добровольно. Аристагор, в русле выбранного персами направления, ввязался в одно предприятие и попытался с помощью лидийского сатрапа встать во главе аристократических эмигрантов с Наксоса – изгнанных оттуда демократическим переворотом – и отвоевать остров для персов; естественно, план этот нельзя назвать бескорыстным. Персидское вознаграждение было как нельзя более кстати, так как Аристагор управлял Милетом от имени своего тестя Гистиея, который сумел далеко продвинуться по персидской иерархической лестнице и в то время находился в Сузах, в резиденции великого царя. Однако экспедиция на Наксос закончилась неудачей, и виновный в этом Аристагор оказался в еще худшем положении, нежели раньше. В этой неприятной ситуации ему в голову пришла дерзкая идея на сто восемьдесят градусов изменить курс и удержаться на поверхности, плывя в демократическом потоке. Это решение означало восстание против своих коллег тиранов, а заодно и против персидского господства. То была чистейшая импровизация, необдуманная и плохо подготовленная, политика, заранее обреченная на провал. Поведение Аристагора в дальнейшем показало, что он не дорос до уровня поставленной перед ним задачи и ни в малейшей степени не обладал силой духа, необходимой для героя-освободителя. В конце концов выяснилось, что он был всего лишь мелким авантюристом.

Но как обстояли дела с «национальным» воодушевлением среди малоазийских греков вообще? При том состоянии источников, какими мы располагаем, было бы несправедливо совсем сбрасывать его со счетов; с определенностью можно утверждать только одно – это воодушевление не было движущим мотивом. Без сомнения, таковым было внутриполитическое противодействие классовому господству тиранов; о внешнеполитических последствиях этого противостояния думали мало. Географ и этнограф Гекатей возвысил свой предостерегающий голос, указав на огромную величину Персидского царства. Но он не смог пробить глухую стену непонимания, и его трезвый совет не начинать безнадежную, несмотря на привлечение огромных средств, включая храмовые сокровища, борьбу, не нашел отклика в сердцах соотечественников. Вообще, современным историкам недостает сведений о сложной взаимосвязи мотиваций борьбы. С момента образования Персидского царства, после усмирения Сирии малоазийские греки начали сильно страдать от конкуренции оставшихся свободными финикийских городов. Но это чистой воды спекуляция, для которой нам недостает ни вероятности, ни источников.

Если мышление повстанцев и отличалось какой-то ограниченностью, то, несмотря на это, сам Аристагор, однако, решил привлечь к борьбе с персами европейских греков; он вполне мог рассчитывать на чувство солидарности. В конце концов, именно так думали и раньше в отношении борьбы с лидийцами и в отношении покорения греков персами. Но успех и в этот раз оказался весьма сомнительным и жалким. Спарта, на которую Аристагор возлагал больше всего надежд, так как она была ведущей силой в Греции, повернулась к нему спиной, когда Аристагор лично обратился к спартанцам. Аристагор произносил пламенные слова о свободе, о позоре рабства и о кровной связи всех греков, но не упустил возможности сказать и о неплохих шансах на богатые трофеи. Он развернул перед глазами спартанского царя Клеомена картину сказочных богатств Азии, прекрасно зная, что он инициативный человек, обладавший политической фантазией. Но Аристагор основательно просчитался. Клеомен задал ему трезвый вопрос: далек ли путь от побережья до Суз. Когда Аристагор дал правдивый ответ и выяснилось, что спартанцам придется проделать пеший марш продолжительностью три месяца, Аристагору просто указали на дверь. Неуклюжая попытка подкупа еще более усугубила неблагоприятное положение, поэтому важнейшая часть миссии Аристагора бесславно провалилась.

В Афинах все происходило по-другому. Здесь политическая и психологическая ситуация оказалась более благоприятной. Афины уже много лет назад избавились от тирании и под парусами политики Клисфена на полной скорости следовали по демократическому фарватеру. Изгнанный из Афин Гиппий служил персам и пытался заинтересовать их своим возвращением в Афины. Так возникло специфическое совпадение интересов Афин и ионийцев. Аристагор не жалел усилий и играл на чувствах, стараясь вызвать благоприятный отклик в сердцах афинян. Афины были материнским городом Милета, то есть не чем иным, как ионийской метрополией, и, естественно, это вполне соответствовало мировоззрению Афин, которые в течение последнего десятилетия выстроили с ионийцами очень тесные отношения. Конечно, все это очень охотно слушали в Афинах, как и легкомысленные уверения в том, что персидское войско – не более чем бутафория. В Спарте этот целенаправленный оптимизм Аристагора всерьез не приняли. Но Афины послали ему на помощь двадцать кораблей – не слишком много, но это вполне соответствовало тогдашним возможностям Афин. Эретрия и Эвбея, близкие союзники Афин, прислали еще пять кораблей. Это был вклад материковой Греции в Ионийское восстание, вклад не очень щедрый, но чреватый тяжкими будущими последствиями. Уже Геродот, историк персидских войн, понял это, ибо заключил свое повествование о посольстве Аристагора следующей лапидарной фразой: «Корабли эти стали причиной многих бедствий как для эллинов, так и для варваров».

Война протекала так, как и должна была протекать в тех условиях. Она застигла великое Персидское царство совершенно неподготовленным к такому обороту, и поэтому малоазийские греки поначалу получили некоторое преимущество. Вначале они сумели (499 до н. э.) создать впечатление, что навязывают противнику свою волю, и даже смогли предпринять наступление: древняя лидийская столица Сарды, ставшая ныне резиденцией персидского регионального правительства, расположенная довольно далеко от побережья и давно знакомая ионийским грекам, была ими атакована и взята. За исключением крепости, которая продолжала держаться, весь город был сожжен. Другим успехом стало распространение восстания на Кипр, где поднялись не только греки, но и финикийцы из Китиона. Но как только персидская мировая империя запустила наконец на полный хорд свою военную машину, эти иллюзорные успехи растаяли, как снег на весеннем солнце. Греки были вынуждены оставить Сарды, Кипр снова покорился персам, и вот уже греки были сами атакованы в их собственной области, в Эфесе. После того как в руках персов снова оказались побережье Мраморного моря, Геллеспонт и Эолия, военные действия сосредоточились в Ионии и ее главном городе Милете.

Поскольку Милет был прибрежным городом, да и другие ионийские города все свои усилия направляли на ведение морской войны, то и развязка драмы наступила именно на воде. Свидетелем развязки стал занятый Милетом небольшой островок Лада (морское сражение у Лады, 495 до н. э.), мало того, свидетелем полного разгрома Ионийского восстания. Разумеется, там увидели не только эффект почти двукратного численного превосходства персов (у персов было шестьсот кораблей, у греков триста пятьдесят три). Лада стала свидетельницей полного военного, политического и морального упадка греков: у них отсутствовала дисциплина, фокидский флотоводец, родина которого послала в сражение всего три корабля, решил не подчиняться командованию, а затем поле сражения покинули значительные силы Самоса и Лесбоса. Настроение в греческом войске было ужасающим, моральный дух крайне низким, и весьма символично, что еще до битвы зачинщик восстания Аристагор с несколькими своими соратниками бежал во Фракию, где короткое время занимался малопочтенным разбойничьим промыслом и вскоре был убит во время одного из своих импровизированных набегов. После поражения у Лады Милет был сдан, и персы сровняли его с землей, как главный зародыш сопротивления. Уцелевшие жители были угнаны в Месопотамию, это была радикальная мера, прежде не характерная для персов. Случилось это в 494 году до н. э.

С Милетом самый большой и самый блистательный город греческой архаики был уничтожен, «искоренен», по варварской терминологии нашего столетия. Для большинства остальных городов – некоторые, правда, постигла судьба Милета – подавление восстания прошло не так болезненно. Напротив, усмирение создало даже некоторые цивилизаторские преимущества: персы вынудили греческие общины заключить друг с другом договоры о правовой помощи и тем самым устранили грубые способы решения частноправовых претензий отдельных граждан разных городов друг к другу, когда эти решения были личными и произвольными, что на деле означало просто бесконтрольный грабеж.

Марафон

Разумеется, с восстановлением прежнего положения политические проблемы персов не были исчерпаны. Проблема расширилась до общего вопроса о том, какими должны быть в будущем отношения между греками и великой персидской державой. Продолжение этой темы непосредственно привело к Марафонской битве, которая в этом отношении может рассматриваться как привесок Ионийского восстания. Но мало сказать только одно это. Корни всего комплекса простираются намного глубже, и в латентном состоянии этот сектор персидской политики тлел уже давно. Неясно было только одно – когда и как этот тлеющий очаг возгорится. Процесс был относительно ускорен Ионийским восстанием.

Греческий мир лежал в пределах поля зрения персидской державы. Древневосточный универсализм, в духе которого возросли и были воспитаны оба великих основателя мировой персидской державы Кир и Дарий и которому они придали более внушительное воплощение, чем все их предшественники, породил концепцию, согласно которой персидским притязаниям на мировое господство вообще нельзя было ставить каких-либо географических границ. В основе лежало представление о том, что весь мир, насколько он тогда был известен, должен рассматриваться как область, подвластная персидскому владычеству. Таким образом, каковы бы ни были масштабы военной операции и в какую бы область ни ступил великий царь, везде он оставлял отчетливый след длительного захвата власти. Так было уже двадцать лет назад, когда при подавлении Ионийского восстания в связи с походом против европейских скифов были сделаны следующие, хотя и более рыхлые территориальные и людские приобретения во фракийской области Балкан и в северной части Греции – в Македонии и Фессалии. Но и к собственно Греции Дарий тоже проявил известный интерес; вероятно, еще задолго до Ионийского восстания он поручил своему лейб-медику, греку Демокеду, бывшему в то время одним из самых знаменитых представителей своего ремесла, совершить ознакомительное путешествие по всем областям Эллады вплоть до Южной Италии и делать при этом подробные и правдивые записи. Таким образом, возможность подчинения Греции в той или иной форме, при соответствующих благоприятных обстоятельствах, не исключалась уже и тогда. Впрочем, разумеется, что такое предприятие не ставилось в центр персидской политики. Для этого Греция находилась слишком далеко от Персии.

Ионийское восстание придало, однако, этой ситуации совершенно иной облик. Дарий воочию убедился в непокорности греческого духа, что, должно быть, немало поразило царя. Все это означало, что на малоазийских греческих подданных положиться нельзя. Надо было привести их к покорности на будущее. Мысль о том, что для этого надо заручиться лояльностью эллинов материковой Греции и островов Эгейского моря, напрашивалась сама собой. Хотя в настоящее время не было никаких признаков совместных действий греков по обе стороны моря, но кто может гарантировать, что такое положение сохранится и в будущем? К тому же Афины и Эретрия вмешались в ход восстания. Гнев Дария по поводу такого дерзкого предприятия, говорившего о полном неуважении к персидской державе, был, естественно, по вполне понятным причинам, весьма велик, если даже не принимать за чистую монету рассказ о том, что Дарий искусственно не позволял утихнуть этому гневу, ибо специальный раб ежедневно обращался к нему со стереотипным напоминанием: «Господин, помни об Афинах!» Одним словом, эти предпосылки и обусловили принятие решения увенчать подавление Ионийского восстания покорением материковой Греции.

В военном отношении операция не обещала быть грандиозной и не должна была потребовать больших жертв и расходов. Проторить путь к победе должно было подавление Ионийского восстания, и без особых раздумий Дарий посчитал моральное воздействие этого события достаточным основанием для будущего успеха. Но прежде всего само внутриполитическое положение Греции не вызывало ни малейших сомнений в преимуществах подобной политики, более того, можно было считать, что Дария формально приглашают в Грецию. Консервативные греческие круги, прежде всего в срединной Греции, могли считаться друзьями персов; в любом случае они не могли составить ядро сопротивления и вряд ли стали бы возражать против персидского господства, ибо оно избавляло их от демократического движения. В конце концов, фессалийская знать уже давно подала всем «добрый» пример в этом отношении. И потом, были эмигранты, изгнанники, которые надеялись на свое возвращение с помощью персов и которые по возвращении стали бы лояльными, надежными людьми; во главе их был Гиппий, бывший афинский тиран. Ожидал своего часа у персов и другой свергнутый правитель – небезызвестный Скиф из Занкла (Мессина); Гилл, изгнанный из Тарента, тоже надеялся вернуться к власти на волне персидского вторжения. К этой группе принадлежал даже один бывший спартанский царь, Демарат, жертва неосмотрительных действий второго царя Клеомена. Вообще положение в Греции представляло в глазах варвара весьма благоприятную и радужную для него картину. Спарта и Аргос враждовали издавна, но именно в эти годы планка их отношений упала еще ниже, после того как Спарта в 494 году до н. э. нанесла своему сопернику такое поражение, которое до основания потрясло аргосское государство. Врагами были Афины и остров Эгина; и это если не обращать внимания на бесчисленные ссоры других, более незначительных греческих государств между собой.

Фактически надо было спросить себя, где вообще можно было рассчитывать на значительное сопротивление. На первое место, естественно, надо было поставить Спарту с ее Пелопоннесским союзом. Это была самая опасная сила, так как пакт Спарты с персами означал бы ее добровольный отказ от лидирующих позиций в греческом мире. Но и Спарта не была свободна от внутренних кризисов и страдала от самовластья своего царя Клеомена, который не чурался никаких, самых сомнительных авантюр и даже убрал с дороги правившего совместно с ним второго царя Демарата. И наконец, что касалось Афин, которым принадлежала пальма первенства в применении оружия против Персии, то можно ли было при уже известных предпосылках слишком многого от них ожидать? Те отношения, которые сложились у Афин со Спартой в последние десять – пятнадцать лет после изгнания Гиппия, были отнюдь не лучшими. Но прежде всего нельзя было считать стабильным внутриполитическое положение Афин. В этом не было практически никаких неясностей.

Если на рубеже столетий Афины, под влиянием революционных законов Клисфена, присоединились к Ионийскому восстанию, то это вовсе не означало, что в городе не было сил, противостоявших такому вмешательству. Даже семейство изгнанного Гиппия обладало до сих пор значительным числом влиятельных приверженцев и сторонников, и их целью, разумеется, была не борьба с Персией, а возвращение Гиппия и, следовательно, подчинение персам. Этой группе удалось проявить себя и заявить о своих претензиях даже во время Ионийского восстания, более того, в решающую его фазу, в самый важный и ответственный момент после 497 года до н. э. этой группе удалось даже занять место архонта, и последствия не замедлили сказаться: Афины вышли из войны. Это было открытое и явное поражение курса, обозначенного Клисфеном (сам он к тому времени уже умер) и его семейством, Алкмеонидами, поражение демократических сил, бывших душой антиперсидской политики.

К счастью, этот политический ветер оказался недолгим. К 493 году до н. э. с ним было покончено. Катастрофа Милета в 494 году до н. э., послужившая грозным предостережением даже для самых тупых и безразличных, сыграла в этой смене политического курса отнюдь не последнюю роль. Однако к кормилу власти пришли не Алкмеониды, на авансцену выступил одиночка, о котором не было доподлинно известно, какие силы стоят за его спиной. Он не был другом Алкмеонидов, но принял их антиперсидскую программу и был, так же как и они, аристократом. Имя этого человека Фемистокл. Во время своего архонтства (493 до н. э.) он проявил способность к холодному расчету и божественную прозорливость, которые десять лет спустя сделали его бесспорным героем греко-персидских войн. Ожидая нападения персидского флота, он провел реконструкцию Пирея, превратив его в укрепленную торговую и военную гавань, и организовал постановку пьесы поэта Фриниха «Взятие Милета», где описывались события Ионийского восстания. Воздействие было столь велико, что во время представлений публика в театре разражалась рыданиями. Это было уже слишком. За свой успех автор поплатился штрафом в тысячу драхм и запрещением постановки, а Фемистокл был отстранен от власти. Разумеется, он освободил место не Алкмеонидам. Напротив, эти последние были таким образом оттеснены от власти, что их подозревали в подрывной деятельности совместно с группой тиранов в пользу Персии; вероятно, это была злостная клевета, которая тем не менее красноречиво свидетельствовала о расколе внутриполитического положения.

Скорее, Фемистокл уступил натиску аристократов, то есть консервативных кругов, которые так и не примирились с демократическим развитием Афин и которым поэтому была мало симпатична антиперсидская направленность внешней политики. Кроме того, Афины продемонстрировали непоколебимую решимость придерживаться линии, которую выбрала для себя большая часть греческих государств, за исключением Спарты; был избран курс компромисса и гибкости по отношению к персам.

Но, несмотря на это, все развивалось по-другому. Роковой, губительный поворот в политике не состоялся, потому что человек, которому афинские консерваторы были обязаны своей победой, думал и мыслил по-другому и оказался поэтому в состоянии, опираясь только и исключительно на свой личный авторитет, навязать свой взгляд своим сторонникам. Час всемирно-исторической славы пробил для Мильтиада.

Мильтиад был, если говорить языком XIX века, типичным проявлением феодализма. Принадлежавший к богатому и знатному роду Филаидов, он, по традиции своей семьи, готовился к тому, чтобы занять в Афинах видное и влиятельное положение. Один из более ранних представителей этого рода, современник Писистрата, основал в одном из политически пустых пространств, каких в архаические времена было великое множество, во фракийском Херсонесе, на современном полуострове Галлиполи, самостоятельное царство. Там он получил власть над мелким фракийским племенем долонков, которые охотно ему подчинились, так как взамен они получили надежную защиту от враждебных соседей, и поэтому они сами призвали к себе афинянина («старшего» Мильтиада). С ним вместе пришло небольшое число других афинян, которые рассматривали это предприятие как своего рода колонизационную экспедицию. Так возник один из тех греческих форпостов, которые опирались в первую очередь на основание прочного и долговременного личного господства над аборигенами и из которых еще один находился близ Трои, в Сигее, и был основан Писистратидами. По представлениям греков, это были своего рода тирании, и, как таковым, им было не тяжело признать персидскую власть, когда персы пришли в их область во время похода на скифов.

То был именно наш Мильтиад, который приумножил наследие своего дяди не одной только строгой организацией дел и осмотрительными связями с фракийскими царями – из этого круга происходила жена Мильтиада, – но и безболезненным переходом в вассальную зависимость к персам. Так все и шло в рамках типичных для того времени отношений. Но потом события отклонились от привычного русла. Хотя политическая логика диктовала ему, как «тирану», примкнуть к персам во время Ионийского восстания, он, вопреки всякой логике, принял в нем участие. Тогда или немного позже имела место знаменитая история, если верить которой грекам не надо было больше бояться Дария. Он не смог бы прежним путем вернуться из скифского похода, поскольку моста через Дунай больше не существовало, так как его якобы, по совету Мильтиада, разрушил отряд греков. Решение, принятое Мильтиадом, заставило его бежать от победоносного варвара. Он отправился в путь очень богатым человеком, нагрузив четыре корабля доверху своими сокровищами, собранными на протяжении нескольких десятилетий, вернувшись в Афины, где его семья, разумеется, тоже владела собственностью, и, естественно, он сразу занял определенное положение во внутриполитической игре своего родного города. Никто не выразил радости (чему, естественно, не следует удивляться) по поводу неожиданного появления нежданного гостя, а противники – скорее всего, это были Алкмеониды – не стеснялись в средствах, стараясь морально его дискредитировать. Судебный процесс по поводу тирании, под которой имелось в виду княжество, основанное Филаидом в Херсонесе, должен был привести к падению Мильтиада. Оправдательный приговор сделал его победителем в этом опасном судебном споре, и Мильтиад смог занять место во главе консервативных кругов, которые с времен свержения тирании, когда они под водительством Исагора попытались устроить мятеж, были лишены персонального руководства. Этим твердолобым Мильтиад сумел вдолбить в голову, что компромисс с персами невозможен, и смог добиться создания единого фронта разнородных и разнонаправленных сил. Понятно, что это создало ему преимущество перед другими соперничавшими с ним политиками, и, помимо этого, он, как первый «знаток» персидской проблемы – он знал персов, как ни один афинянин, – обладал особым авторитетом в этой области. Не только Алкмеониды, но и Фемистокл должны были уступить место Мильтиаду.

Тем не менее стратегическая инициатива оставалась в руках персов. Способному полководцу Мардонию, зятю Дария, кроме окончательного подавления восстания была доверена миссия присоединения европейской Греции к владениям великой персидской державы. На этом поприще Мардоний проявил выдающуюся гибкость в действиях, причем он избегал механической реставрации, а старался, где это возможно, завоевать на свою сторону бывших противников. Не везде к власти снова приводили тиранов. Мардоний предоставил некоторую свободу и оказавшимся под его властью демократиям. Другие задачи, естественно, встали перед ним в уже устоявшихся в политическом отношении покоренных европейских областях. После потрясения, вызванного Ионийским восстанием, персидскую власть в Европе следовало укреплять заново, надо было восстанавливать старые союзы, например, с Македонским царством. Но с военно-географической точки зрения это был подходящий путь, поскольку только он позволял в полной мере использовать необходимое взаимодействие сухопутных и морских сил. По зрелом размышлении Мардоний не рассчитывал на особенно сильное сопротивление. Должное воздействие должно было оказать уже одно только присутствие персидской армии. Но эти расчеты были опрокинуты не только человеческой ошибкой, но и вмешательством природной стихии. Флот, огибая гористый мыс Атос, попал в шторм и погиб (492 до н. э.). Поход пришлось отменить, а Мардоний был смещен с поста командующего.

Однако это печальное происшествие не заставило Дария отказаться от планов военного похода в Элладу. Теперь, правда, за дело надо было взяться по-другому и сберечь силы, избежав обходного марша через Фракию и Македонию. Этот план соответствовал ожиданиям, которые питал еще Мардоний, относительно того, что не стоит бояться сильного и массированного сопротивления. Правового признания персидской власти решили на этот раз добиться по-иному. В греческие государства были направлены персидские послы с требованием земли и воды, знака покорности. В большинстве случаев они получили требуемое. Тем немногим, кто отклонил ультиматум, грозила высадка экспедиционного корпуса, доставленного на кораблях через Эгейское море к самому центру материковой Греции. К немногим строптивым государствам относились Спарта и Афины. В обоих городах убили персидских послов, что было нарушением обычного права и религиозных норм, о чем потом греки вспоминали со стыдом и угрызениями совести. В тот момент эти преступные насильственные действия означали чрезмерную строгость к самим себе. Хотели полностью и в настоящем, и в будущем исключить всякую возможность капитуляции. Перед лицом угрозы оба государства, естественно, начали относиться друг к другу с большей симпатией. Положение Афин осложнялось дружескими отношениями Эгины с персами, ибо этот остров лежал в непосредственной близости от берегов Аттики. Афины, в силу своего традиционно враждебного отношения, воздержались от прямого вмешательства, побудили к этому Спарту, которая, используя свой авторитет, вынудила Эгину к выдаче десяти высокопоставленных заложников под угрозой обвинения в измене Элладе, что подчеркивало отношение к Элладе как к единому политическому целому, что едва ли было мыслимо ранее.

Руководство походом было поручено Дарием мидийцу Да-тису и персидскому князю Артаферну. Эти последние не спешили выступать главными силами и ограничивались нападениями на различные острова. Афины, против которых в первую очередь были направлены эти маневры, не должны были пасть жертвой внезапного нападения, напротив, персы старались ожиданием опасности измотать и подорвать моральный дух афинян. В персидском флоте находился Гиппий, который должен был по договору с Персией снова стать афинским тираном. Он, естественно, не думал уничтожать город, а лишь только дать волю мести за участие в Ионийском восстании; это при условии, что на фоне предстоящего военного столкновения она мало что прибавила бы.

Расчеты, однако, не оправдались. Противник встал на якорь близ Марафона и устроил лагерь на равнинной прибрежной полосе на значительном удалении от города, чтобы лагерь не мог быть разрушен при любом исходе маневра. В Афинах царило состояние повышенной готовности. Требовалась концентрация всех сил, и в войско были взяты даже рабы. Нервное напряжение нарастало. Элементарный инстинкт самосохранения требовал дожидаться нападения противника за городскими стенами. Мильтиад, однако, настоял на другом решении – вывести войска из города и встретить врага за его пределами, чтобы избежать деморализации воинов в случае, если среди городского населения возникнет паника. В Спарту послали гонцов с просьбой прислать обещанную подмогу. Помощь, правда, несколько запоздала, так как в это время был религиозный праздник, во время которого запрещалось брать в руки оружие. Развязка наступила, правда, раньше, чем ее ждали. И здесь отличился Мильтиад. Его с полным правом можно считать победителем в битве при Марафоне, хотя при этом не были продемонстрированы какие-либо особые стратегические достижения, и командование, которое он осуществлял (правда, командовали десять стратегов, одним из которых был Мильтиад), было свидетельством не только его личного величия. Военную победу при Марафоне одержали аттический гоплит и нерушимый железный строй фаланги.

Такая дисциплинированная форма военного противостояния была до сих пор неизвестна персам. Марафонское сражение поэтому не могло стать бойней, так как преследование противника неизбежно ломает строй. Персидская армия и персидский флот также понесли относительно небольшие потери и отступили в почти нетронутом состоянии; персы могли даже думать о том, чтобы, сделав по морю обходной маневр, обрушиться с другой стороны на незащищенный город. Так как ошибка была замечена и победители при Марафоне достигли города раньше, то персы прервали поход и вернулись в Малую Азию. Покорение Греции снова стало программой на будущее.

Саламин и Платеи

Победа при Марафоне никоим образом не улучшила международное положение Греции. В глазах персов это поражение было досадной мелкой неудачей, которое ни на йоту не изменило соотношение сил противоборствующих сторон. Скорее случилось противоположное: до Марафонской битвы персидская политика, невзирая на все свое честолюбие и амбициозные устремления, могла рассматривать Грецию как второстепенную проблему; после же неудачной попытки такой подход был уже маловероятен. Победоносное сопротивление должно было поднять престиж противника в глазах персов и стать для них настоящим вызовом. Прежде всего надо было освободиться от утративших силу «законов» политической психологии, чтобы не возобладало чувство «вины» и волевое стремление немедленно сточить образовавшуюся досадную зазубрину. Это показала и непосредственная реакция на поражение старого Дария. Он ответил на Марафон небывалой подготовкой к новой войне. «Три года гремела и сотрясалась от них вся Азия», – пишет Геродот. Военные приготовления были прерваны только восстанием в Египте, а в 485 году до н. э. умер Дарий и оставил царству нелегкую задачу выполнить передачу трона.

Наследнику Дария Ксерксу, старшему сыну второй жены Дария Атоссы, дочери Кира, пришлось вначале подавить египетское восстание, прежде чем он смог вплотную заняться греческими делами. То, что он занялся этим всерьез, он истолковывал для себя категорически и считал своей обязанностью, не только и не исключительно в духе наследственного долга. Здесь в игру вступало еще и его особенное, личное честолюбие. Ксеркс находился под живым впечатлением обоих своих предшественников, основателей царства Кира и Дария, и он пока не ощущал усталости, которая стала столь характерной для политики этого могучего колосса в последующее время. Здесь, в Греции, он теперь видел – и не без основания – специально скроенную для него программу будущей деятельности. Ему могло и должно было удаться нечто такое, к чему либо даже не приступали предыдущие поколения, либо обо что они споткнулись и потерпели неудачу. Итак, история дала ему в руки возможность и шанс стать вровень с обоими великими властителями и довести до последнего свершения их притязания на мировое господство. Наряду с этим сознательное продолжение греческой политики Дария, по его представлениям, вело к ужесточению и закреплению греко-персидского противостояния. Возникла, несомненно, извращенная, мысль о том, что персы не могут отныне оставить греков в покое. И наконец, Ксеркс из общения с греками вывел для своих приближенных некоторое узаконение греческой манеры для своего империализма: исторические источники якобы свидетельствуют о том, что претензии Востока к Западу обоснованны и именно греки своим разрушением Трои совершили неправедное дело, чем еще больше заслужили жестокое возмездие. Такие идеи проникли и в общество. Контраргументы греческой стороны носили такой же характер, так что даже возникла настоящая дискуссия, которую несколько десятилетий спустя вкратце суммировал Геродот, чтобы начать с нее свое большое историческое сочинение. Соответственно были возобновлены крупные военные приготовления при энергичном участии Мардония, коего прежняя его неудача превратила в ярого поборника войны и который уже видел себя во главе покоренной Греции.

В том, что касалось координации сил, по сравнению с мировой державой, с ее принимаемыми в центре решениями, неукоснительно исполнявшимися на местах, Греция оказалась в незавидном положении. Все то, что персы делали как нечто само собой разумеющееся, опираясь на свою организацию власти и управления, в Греции делать не могли. У греков не было наперед планирующей инстанции, которая могла бы действовать, взяв на себя всю полноту ответственности, и предпринимать в случае необходимости надлежащие меры. Не единожды говорилось о том, что на фоне длительной непрозрачности положения дел в Персии вследствие смены власти политическое состояние греческой стороны, особенно в свете последующих событий, просматривалось буквально насквозь. Непосредственно после Марафонской битвы у обоих наиболее авторитетных греческих государств – Спарты и Афин, должно быть, сложилось впечатление, что внешняя опасность окончательно миновала, и впечатление это перевесило страх перед новой угрозой. В Спарте длительно тлевший правительственный кризис разгорелся с новой силой и достиг своего апогея. Напряженность в отношениях царя Клеомена с другими правительственными органами, и прежде всего с эфорами, привела к открытому столкновению и устранению Клеомена. В Мессении началось восстание илотов, Третья мессенская война – разумеется, ни по длительности, ни по своей опасности она не могла сравниться с предыдущими войнами, и восстание было относительно скоро подавлено.

Также в Афинах – и это было еще примечательнее – политика развивалась так, словно Марафона вообще не было. Знаменательно, что афиняне начали с устранения марафонского победителя Мильтиада. После неудачного нападения на остров Парос, когда, доверившись опыту Мильтиада, за ним последовали многие афиняне, он утратил свой былой престиж и был привлечен к суду его противниками Алкмеонидами. С большим трудом Мильтиад избежал смертного приговора, но умер от раны, полученной во время неудачного десанта. Его сын Кимон был вынужден заплатить гигантский штраф в пятьдесят талантов. Этот успех снова привел Алкмеонидов к власти. Верные своей традиции, они снова придали демократическому развитию аттического государства новый значительный импульс.

Появился и лозунг: до основания разрушить остатки сословно-аристократического порядка. Следующей жертвой пало архонтство, то есть девять архонтов – создаваемый каждый год на основании выборов коллективный афинский орган власти. При этом безнравственным и предосудительным – в меньшей степени, чем классовая ограниченность этих выборов и ограничение избирательного права высшими, установленными еще Солоном, цензовыми классами, – воспринимался тот факт, что выборы вообще проводились и тем самым решение определялось традиционными обычаями. Введенное Клисфеном для многих других должностей основание абсолютного равенства шансов и получения этих должностей по жребию должно быть применено и при назначении архонтов. Следствием явилось то, что в Афинах перестало существовать формальное требование компетентности правительства, и по сути теперь все зависело от того, кто сумеет утвердить себя в глазах народного собрания как «народного вождя» («демагога»), опираясь только на свой внешний вид и внешнюю привлекательность, то есть на качества, которые современная социология именует словом «харизма». Конкурентная политическая борьба при этом становится жестче и беспощаднее, а возможности достижения компромисса уменьшаются. Это было структурной неизбежностью. Она в том же году привела к проведению остракизма, «суда черепков». Эта процедура утверждалась на референдуме народного собрания и проводилась, по его решению, через два месяца после его принятия. Если по меньшей мере шесть тысяч голосов – приблизительно столько же, сколько в Афинах было граждан, имеющих право голоса, – были единодушны в отношении какого-либо одного имени, то этот человек подвергался остракизму и должен был на десять лет покинуть Афины без поражения в правах и без конфискации имущества. Он подвергался, так сказать, голосованию наоборот, которое свидетельствовало о том, что он является самым перспективным соперником наиболее популярного в настоящее время демагога и должен своим длительным отсутствием очистить ему дорогу.

Этот, несмотря на свое прозрачное целевое предназначение, чудовищный институт мог быть введен только в момент наивысшего напряжения и широкого возбуждения общества, и прошел почти год, прежде чем Алкмеонидам удалось добиться отрешения от власти архонтов и расчистить дорогу реформам. Обстановка для такого энергичного удара была особенно благоприятна еще и потому, что политический противник – один из удаленных родственников Писистрата, которые до сих пор после Марафона представляли существующую группу тиранов, и поэтому решительные и радикальные меры против тирании были оправданны. В этом году другие из их сторонников подверглись остракизму, и это было необходимое очищение политической атмосферы, поскольку снова надвигалась угроза персидского нападения. Как бы то ни было, Алкмеонидам не удалось этими мерами укрепить свои собственные позиции. В это же время они сами пали жертвами того механизма, который сами изобрели для борьбы со своими противниками, и, как следствие, в самые решительные и переломные годы мы не видим их на политической сцене.

Разумеется, это, по сути, было решение всей Греции, и историк должен поэтому в первую очередь спросить, не изменилось ли в условиях и отношениях что-то существенное после марафонского кануна.

Теперь, разумеется, при обдумывании основополагающих факторов все выглядит также не особенно благоприятным. «Национальная» готовность к обороне, которая была распределена по отдельным государствам, попросту не существовала, а о воодушевленном подъеме в стиле XIX века говорить вообще не приходится, так как уловить его следы просто невозможно. На усредненном срезе моральное состояние греческого общества выглядит вообще из рук вон плохо. И это ни в коем случае не касается только тех, кто с самого начала решил заключить мир с персами, а когда прибыли их послы, отдали им землю и воду. Даже те, кто проявил решимость защищаться, были скорее малодушны, нежели уверены в себе. Общее настроение было подавленным. Одни возносили хвалу миру и спокойствию, другие придерживались известной житейской мудрости и прятали голову в песок, не думая о завтрашнем дне. Они были сыты по горло, им надоело заранее бояться перса и ради этого страха лишать себя всех радостей жизни. Высшая общегреческая инстанция, дельфийское жречество, не делала никакой тайны из того, что настроено пораженчески и считает всякое сопротивление бессмысленным. Консервативные слои, которые задавали тон во многих, если не в большинстве, государств, держались, как и прежде, в соответствии со своими интересами, курса на дружбу с персами, независимо от того, демонстрировали они это явно и открыто или нет. Значительная часть могла еще указать на географическое положение, которое определяло направление первого натиска персов, при этом чаще всего имели в виду остров Эгина, все еще не покоренный персами. Нейтральные государства, такие как Аргос, симпатизировали персидскому превосходству, другие оказались «перестраховщиками», которые выжидали, как повернется дело, чтобы в случае неизбежного поражения Греции переметнуться к противнику. Обычно такое двоедушие мало кому открывали. Наконец, были и такие греки – отнюдь не самая малочисленная группа, – жившие по большей части на западе материковой Греции, которые были пока не охвачены как следует общностью греческой истории и которые вообще вследствие этого не обращали внимания на войну, которая, впрочем, вообще не попала в поле их зрения.

Без сомнения, было бы совершенно превратно и недопустимо рассматривать собственно Грецию в войне с персами как «политическую нацию». В этом отношении ждать было нечего, как и не приходилось рассчитывать на то, что есть какие-то специфические источники сил, которые откроются в нужный момент. Все зависело только от отдельных государств, политическое положение которых уже предписывало каждому из них заранее определенное место. Так же как перед 490 годом, основными государствами были только Спарта и Афины. Платеи в Беотии, вследствие противостояния с Фивами, были давно и прочно связаны союзом с Афинами, так же как Фокида, которая враждовала с Фессалией, давно засматривавшейся в сторону персов. Были и другие периферические малозначительные фигуры. Однако перед 480 годом до н. э. Спарта и Афины находились уже не в том состоянии, как это было десять лет назад. Тогда Спарта так и не вступила в войну, да и Афины не принимали каких-то особых мер для усиления обороны. Длительное время, выпавшее обоим государствам на подготовку к войне, пошло им на пользу. Спарта сумела мобилизовать военные силы Пелопоннесского союза, и на этой основе значительная и важная часть греков была введена в единый фронт. При всей рыхлой организации этой федерации и при существовавшем внутри ее серьезном напряжении нельзя было исключить брешей (например, в союз не вошла Аркадия), но основное бремя взяла на себя Спарта, а также богатый и могущественный Коринф со своими сателлитами в Западной Греции, а это было немало. Если признанная всеми в качестве первой державы Греции Спарта заняла ясную и недвусмысленную позицию, то это должно было произвести должное впечатление на тех, кто не принадлежал Пелопоннесскому союзу.

Готовились к войне и Афины, но эта подготовка велась в совершенно иной плоскости. Афины заново упорядочили свои внутренние силы, и прежде всего нашли личностную силу, которая одна уравновешивала целое войско: политическое руководство было поручено Фемистоклу. Чего хотел этот человек, Афины знали уже на протяжении десяти лет, когда он требовал, чтобы Афины готовились к войне на море. Тогда он не смог одолеть Мильтиада, и, учитывая ту незаменимую роль, какую сыграл в той войне Мильтиад, это не нанесло Афинам ущерба. И теперь находились такие, кто считал, что надо держаться прежней линии, и не хотел слышать о подготовке военного флота. Во главе этой партии стоял Аристид, ранее, вероятно, бывший сторонником Мильтиада, но Фемистокл сломил его сопротивление и добился того, что Аристида подвергли остракизму (482 до н. э.). За счет государства с привлечением серебра, добытого в руднике Лавриона, которое должно было быть распределено между гражданами, был в кратчайшие сроки построен флот из ста кораблей, укомплектованный экипажами из самого низшего класса афинского общества – из фетов, которые не были обязаны служить в сухопутном войске. Теперь у Афин было больше кораблей (если считать и те, которые уже были), чем у всех остальных греческих государств. Греческая сторона была, таким образом, подготовлена и к морской войне, и не надо было бояться повторения жалкого зрелища сражения у Лады, когда при достаточном количестве кораблей им не хватало твердого и уверенного руководства. То, что предстоящий поход персидской стороны будет комбинированным, что это будет одновременно и морская и сухопутная экспедиция, ни для кого не было тайной, но то, что Греция сделала из этого соответствующие выводы, стало заслугой одного Фемистокла. Он представлял себе войну как единое целое и должен был доказывать это неоднократно уже в ходе боевых действий. Однако самые сложные задачи ему приходилось решать в Афинах, и здесь речь шла не об осмотрительности или военной технике; здесь требовалось мужество и доверие. Почти единственным источником этой моральной силы в годину самых тяжких испытаний был один этот человек.

Главное отличие между обеими фазами персидской войны, между Марафоном и Саламином, заключалось, однако, в успешной попытке Спарты и Афин не только сохранить сложение антиперсидских сил, но и создать по всей форме нечто похожее на единую волю греческого мира в целом. Коринф созвал на Истме собрание представителей всех тех греческих государств, которые не желали попасть под власть персов, или, как выражались в то время, «эллинов, обладавших наибольшим благоразумием». Юридически оформленным учредительным актом был основан военный союз, все члены которого были связаны между собой взаимной клятвой. Этот «клятвенный союз против Персии» был торжественно провозглашенным греческим единством перед лицом надвигавшейся войны. Институционально он был разработан весьма слабо. Правила его были ограничены только необходимыми условиями и обстоятельствами. Так, все государства должны были воздерживаться от враждебных действий в отношении друг друга, а военное руководство, причем в первую очередь имелось в виду ответственное командование войсками в сражении, получило компетентное обоснование. Не могло быть никаких сомнений в том, что эту функцию можно было поручить только Спарте, как самому авторитетному из греческих государств. Политические решения – они касались общего положения дел и стратегических планов военных действий – должны были приниматься в рамках всего союза от случая к случаю в виде выработанной единой воли участников. Это было не очень много, но тем не менее достаточно для того, чтобы проводить известные мероприятия, такие, например, как производить совместные действия и от имени союза призывать оставшиеся в стороне государства вступать в союз или послать разведчиков в Малую Азию для наблюдения за военными приготовлениями персов (разумеется, эти разведчики попали в руки противника, но были отпущены и отправлены обратно в Грецию, чтобы сообщить о невиданном масштабе подготовки к войне и деморализовать эллинов).

Этот союз, однако, подчинялся не только законам технической целесообразности. Он одновременно задумывался как орган политико-морального права и нравственного долга. Союз притязал на то, чтобы выступать от имени всей Эллады, и присвоил себе право осуждения добровольных (не покоренных персами) союзников и друзей врага; сегодня мы назвали бы эти государства «коллаборационистскими»; в те времена их называли изменниками, проникнутыми мидийскими настроениями, или просто мидийски настроенными, медисмос, причем равнозначность мидянина и перса восходит еще к тем временам, когда персы находились под властью мидян. Изменникам угрожало страшное наказание: уничтожение общины. Из добытых при этом средств одну десятую предполагалось пожертвовать дельфийскому Аполлону. Это была смелая попытка наполнить обычное греческое право, которое до того едва ли было чем-то большим, нежели суммой формальных установлений, национальным содержанием. Греческое национальное сознание, каковое в течение прошедших столетий стало убеждением в общности рода, само по себе не содержало эффективных импульсов к совместному действию. Отдельные, немногочисленные попытки сообщить ему таковые в целом всегда терпели неудачу в прошлом, как, например, это доказали воззвания малоазийских греков к метрополии. Только когда по поручению Афин Спарта провела карательную операцию на Эгине, произошло фактическое падение этой нормы. Можно предположить, что и теперь, в свершившейся актуализации эллинского национального сознания, главная заслуга принадлежала Афинам и стоявшему во главе их Фемистоклу. Именно, во время войны ухватились они за иное понятие коллектива, апеллируя при этом к солидарности ионийских племен. Этот современный образ мысли, к которому они пришли, в конечном итоге поддержав Ионийское восстание, соответствует методу ранней аттической политики, согласно которому переплавлялись политическая целесообразность и идейные программы.

Успех этого призыва к эллинской солидарности не замедлил последовать. Фиванцы, которые уже давно склонялись на сторону персов, теперь не рисковали с самого начала демонстрировать цвета своих знамен. Отдельные острова избегали теперь изъявлять покорность персам, а во время войны приняли участие в боевых действиях на греческой стороне. Но прежде всего Эгина явила пример поразительного поведения. Незадолго до описываемых событий, уже после Марафона, в 486 году до н. э. она сумела сделать то, чего не удалось сделать в иных местах, – отразила натиск Афин и сохранила свое аристократическое устройство. Теперь Эгина имела все основания, сославшись на напряженные отношения с Афинами, повернуться к ним спиной, но, несмотря на это, Эгина с тридцатью боевыми кораблями вступила в единый греческий фронт. Политика общегреческой солидарности едва ли смогла бы найти пример более бескорыстного резонанса, чем этот, основанный на чистой «идее» поворот в действиях Эгины.

В основе похода Ксеркса 480 года до н. э. лежал подробно разработанный план, да и подготовка к нему была проведена с большой осмотрительностью и тщательностью. Военачальники с самого начала не собирались нападать на греков врасплох и не планировали стремительных военных операций. После столь длительных приготовлений об этом не могло быть и речи. Ксеркс рассчитывал обеспечить максимальную безопасность похода, насколько это вообще было возможно. Военный поход должен был превратиться в триумфальный марш непобедимой армии. Поэтому царь решил лично принять участие в походе, хотя и не отличался никакими полководческими талантами. Но уже сама диспозиция однозначно гарантировала успех, так что, по сути, вся стратегическая операция должна была пройти гладко, как хорошо отрепетированный спектакль. Были устранены все технические трудности. Для перехода сухопутной армии построили два понтонных моста через Дарданеллы, чтобы не потерять много времени на переправе. Через полуостров Халкидика был прорыт канал, чтобы избежать обхода вокруг мыса Атос, обхода, который оказался роковым для Мардония в 492 году до н. э. Ксеркс шел во главе армии, обладавшей значительным численным превосходством, хотя ее численность, с которой оперирует античная традиция, была фантастически преувеличенной, как это давно установлено современной критикой, и прежде всего Гансом Дельбрюком в его знаменитом военно-историческом исследовании. В сухопутных войсках находилось от шестидесяти до ста тысяч человек, в состав же флота входило от шестисот до семисот судов. Обе части чудовищной, по меркам того времени, армии должны были продвигаться в постоянном взаимодействии друг с другом, чтобы буквально прочесать Грецию в направлении с севера на юг. Естественно, что, так же как десять лет назад, на первый план выдвигался деморализующий фактор, и Ксеркс надеялся, что сопротивление будет сломлено без реального боевого соприкосновения войск. Впечатление, которое испытали греки, было действительно обескураживающим. Говорят, что при виде переходящей Геллеспонт персидской армии один грек воскликнул: «Зевс, почему хочешь ты покарать Грецию в образе Ксеркса во главе всех этих людей, если ты мог бы сделать так и без этого?»

В противоположность Ксерксу греки не имели никакой возможности следовать законам стратегического и политического благоразумия, настолько ясными и однозначными были сведения, которыми они располагали. Надо было бросить объединенные военные силы греков на север для того, чтобы, во-первых, запереть Ксерксу горные перевалы, открывавшие доступ в собственно Грецию, и тем самым, во-вторых, удержать колеблющихся и привлечь на свою сторону дружески настроенных к персам северян. Перспективы эти были не столь уж неблагоприятны. Фассалийцы ждали только удобного случая, чтобы подняться против проперсидски настроенных Алейядов, правивших в Фессалии. Помимо этого, известно, что надо как можно скорее перехватить инициативу, чтобы противник не навязывал свою тактику и стратегию.

Но такие суверенные мероприятия в той политической ситуации, в какой находились греки, были совершенно немыслимы и невозможны. Способы призыва в греческое ополчение не допускали свободного перемещения в произвольных направлениях больших объединенных масс войск. Боевая готовность такого войска требовала некоторого пространственного ограничения, войска должны были сражаться перед станами города или, по меньшей мере, недалеко от него. Здесь-то и выявилась определенная половинчатость. Основная масса армии осталась стоять на Истме, и лишь весьма небольшая часть личного состава – приблизительно десять тысяч человек – могла быть выделена для решения стратегических задач, требовавших общих действий. Как и бывает в подобных случаях, одна ошибка влечет за собой другую.

На северной границе Фессалии, в горном перевале Темпе, должны были исходно существовать давно построенные заграждения. Когда прибывший греческий корпус хотел занять там оборону, выяснилось, что в этом месте берег моря отвесно крут и не может служить пристанью для флота и что персы, скорее всего, обойдут этот перевал. Вследствие этого весь маневр, отказавшись от фессалийского варианта, следовало перенести на южную границу Фессалии, к Фермопильскому ущелью. Греческими войсками командовал спартанский царь Леонид. Перед ним встала тяжелая и ответственная задача, ибо третьей оборонительной позиции не существовало, и если греки уступят Фермопилы, то персам откроется не только Центральная Греция, но под их власть попадут горцы этого района, которые до сих пор с большим доверием участвовали в общем греческом деле, не говоря уже о (большей части, во всяком случае) беотийцах, которые вступили в объединенный фронт греческих государств против воли.

Вследствие узости прохода защищать его было нетрудно, что должен был понять и Ксеркс, после того как были предприняты две безуспешные попытки прорыва в надежде, что греки в конце концов обратятся в бегство. Когда этого не случилось, персы решили совершить обход и ударить грекам в тыл. Примечательно, что это им вполне удалось, хотя Леонид учел такую возможность, зная и обходной путь. Он расположил там фокийцев, приблизительно тысячу человек, так как они хорошо знали местность и сами изъявили готовность выполнить поставленную задачу. Однако они не справились с ней и бежали в кусты под градом персидских стрел; при этом Леонид не принял никаких мер, чтобы своевременно узнать о том, что персы совершили обходной маневр. Очевидно, он недооценил степень опасности и вероятности такого обхода. После того как положение греков в Фермопилах стало безнадежным, среди них началась паника, грозившая превратить войско в безмозглую толпу, которая могла стать легкой добычей для неприятеля. В этот момент Леонид принимает решение, пожертвовав собой и лакедемонским контингентом, состоявшим из трехсот полноправных граждан Спарты, задержать врага у входа в ущелье, чтобы дать возможность остальным грекам отступить, сохранив порядок. Тем не менее в целом это была военная и политическая катастрофа. Только после окончания войны было понято величие поступка, которое вскоре отразилось в существующем и поныне мифе о царе Леониде.

Приблизительно в это же время на море, а именно недалеко от Фермопил, произошло первое морское столкновение персов с греками у северной оконечности Эвбеи, то есть у Артемисия. Исход этого морского сражения нельзя было назвать поражением греков, так же как это была и далеко не победа. Следствия, которые надо было вывести из этого события, особенно после трагического исхода сухопутного сражения, были не более радостными, чем выводы из результатов фермопильского несчастья: греческий флот был вынужден отойти к югу, позволив персидским кораблям выйти на оперативный простор.

Положение Греции чрезвычайно ухудшилось, Центральная Греция была потеряна, Дельфы оказались в руках персов. Естественно, со святилищем не произошло ничего плохого, ибо со стороны персов было бы непоправимым безрассудством вредить собственной пропаганде. Задним числом множество последовательных и логичных событий были расцвечены разными чудесами. Фиванцы открыто переметнулись к персам, были оставлены Афины. Этот ошеломляющий факт едва не привел афинян к отчаянному шагу – окончательно оставить город и искать на западе для себя новую родину. И они сделали бы это, если бы не Фемистокл, который воспротивился этому со всей своей силой, выказав при этом большое мужество и невероятную изобретательность. И так, под его руководством была проведена лишь временная эвакуация населения в близлежащие города.

В обезлюдевших Афинах персы расположили свою ставку и свели туда сухопутное войско и флот. Исходом проведенной кампании они могли быть довольны. Все вышло именно так, как рассчитывал Ксеркс: Северная и Центральная Греция были у него в руках, при этом противник не оказал упорного сопротивления. Теперь недоставало только сражения в открытом поле, которое позволило бы поставить победоносную точку в покорении материковой Греции и триумфально завершить поход. Для оптимизма были все основания. До сих пор греки не проявили себя равным противником. Пока они терпели одну неудачу за другой. О каком-то боевом духе вообще нельзя было говорить. Надо было теперь как можно скорее нанести решающий удар, чтобы уничтожить греческие вооруженные силы. Это надо было безотлагательно делать еще в этом году, так как огромные массы войск, собранные в одном месте, нечем было кормить и снабжать. Пришлось бы перемещать войско на север, что, между прочим, могло бы перечеркнуть весь достигнутый успех. Вообще было бы очень неприятно, если бы грекам удалось с их войском уклониться от персидского натиска. В первую очередь стоило побеспокоиться по поводу их мобильного и маневренного флота. Он ускользнул от персов еще в Артемисии. Но теперь возникла оправданная возможность запереть греческий флот и лишить его преимущества в маневре, так как он как раз находился в нужном месте, у аттического побережья близ острова Саламин.

Оценка, данная грекам Ксерксом, была в основном верна. Моральный дух не отличался высотой. Дело шло к тому, понятно, что подсознательно, следуя почти животным побуждениям, люди стремились собраться вместе, сбиться в кучу и прилепиться к естественным складкам местности. Это означало сдачу всей страны и моря с его островами, по крайней мере тех, что находились за пределами Пелопоннеса, и концентрацию всех сил, сухопутных и морских, на узком входе в Пелопоннес, то есть в коринфском Истме. Разумеется, это повторное отступление стало задачей борьбы для всей Греции и одновременно производило впечатление предательства по отношению к тем городам по эту сторону Истма, которые продолжали сохранять верность греческому делу. Было и тяжкое подозрение в отношении Афин, которые без борьбы, без единой попытки остановить противника сдали город. Без холодного разума Фемистокла, обладавшего незаурядной интеллектуальной мощью, способной подавить мотивы к соучастию, вероятно, такой эвакуации бы не произошло. Но дальше так продолжаться не могло, и осознание этого, которым прониклись именно афиняне после принесенной ими жертвы, должно было всем их весом ударить по близорукой тенденции непрерывного оставления поля боя противнику. В конце концов, спартанцы также были в состоянии просчитать, что будет с греческим флотом, если Афины будут брошены своими союзниками на произвол судьбы. Кроме того, условия мореплавания и сражения для более многочисленного и обладавшего лучшими мореходными качествами персидского флота были бы у южного побережья Истма более благоприятными, чем в тесной бухте между Саламином и Афинами. Так, решение осталось прежним – оставаться в бухте и выжидать. В греческом сознании, разумеется, это обстоятельство всего несколько лет спустя выразилось в ставшей знаменитой легенде, вероятно, в самой старой из всех подобных, которая с редкой силой показала колоссальную фигуру Фемистокла: Фемистокл якобы послал к Ксерксу своего раба Сикинна с тайным посланием, в котором говорилось, что греческие корабли хотят ускользнуть, и если царь хочет ими завладеть, то он должен немедленно запереть Саламинский пролив.

Блокада пролива действительно имела место, только персы провели ее самостоятельно, в то время как греки не доставили им такого удовольствия, как свой выход из бухты в открытое море, то есть в Саронический залив, и поэтому Ксеркс был вынужден настигать греческие корабли в узком проливе, после того как Перс обложил греческие корабли, ночью и незаметно для греков, корабли которых должны были быть раздавлены флотом персов. Спектакль уничтожения он решил смотреть лично, с берега, со специально для этого построенного помоста. То, что ему пришлось увидеть, оказалось его собственным флотом, запертым в тесном пространстве и лишенным свободы маневра, а афинские корабли обрушивались убийственными атаками на его правое крыло: там стояли лучшие корабли Ксеркса – финикийские суда. Не успевали они оглянуться, как им навязывали ближний абордажный бой, уклониться от которого они не могли, а мужество отчаяния афинских воинов, для которых на карту было поставлено буквально все, не позволяло персам отразить их натиск, несмотря на личное присутствие великого царя, который своими глазами видел и постигал именно эту часть боя. Отступив, правый фланг потеснил левый фланг собственного флота, и там тоже началась неразбериха. После двенадцатичасового сражения вся поверхность моря была усеяна обломками кораблей и трупами. Изрядно потрепанный и поредевший персидский флот вечером отошел в аттическую гавань Фалерон. Было потеряно материальное превосходство, но, что еще хуже, и моральное. Чтобы при таких обстоятельствах возобновить сражение, нужна личность Кира, Александра или Цезаря, то есть человека, способного компенсировать неизбежные последствия поражения своим невероятным мужеством. Так как Ксеркс не был слеплен из такого крутого теста и сам, зная об этом, именно потому так тщательно готовился к походу, полагаясь на автоматически действующую техническую надежность, то ему не оставалось ничего другого, как в этом году – стояла осень, конец сентября – прервать все предприятие с надеждой в следующем году снова напасть на Грецию с новым, воссозданным флотом. После этого можно было проводить всегда тесно связанные с морскими операциями, обреченные на успех сухопутные военные действия. В настоящий момент нельзя было с уверенностью ожидать успеха, он стал хотя бы отчасти сомнительным. Особый ужас вызвало у Ксеркса видение того, как греческий флот, подгоняемый попутным ветром, достигает Геллеспонта и разрушает мост – такое предложение Фемистокл действительно сделал, но, естественно, не смог осуществить его, так как греки воспротивились. Ксеркс отвел свои войска – сухопутную армию в Фессалию, где ее легче было снабжать провиантом, чем в бесплодной Центральной Греции, а флот к Самосу, где он мог держать в страхе малоазийских греков и охранять вход в Геллеспонт (греческий флот расположился у Делоса). Сам же Ксеркс направился в Сарды, чтобы быть ближе к событиям, находясь на персидской почве.

Мардоний, главнокомандующий сухопутным войском, использовал зиму для дипломатического наступления, имевшего целью вырвать Афины, чье центральное значение для общего греческого сопротивления он хорошо осознал, из единого греческого фронта. Но этим он сыграл лишь на руку противнику, ибо его заманчивые предложения и обещания (мир и дополнительные территории) не принесли, естественно, никаких плодов, но зато указали греческому союзному собранию, что продолжать ту же уступчивую, всегда на грани пораженчества, вечно лавирующую стратегию дальше невозможно и что в следующем году должно начаться энергичное наступление греков, по возможности раньше, чем новый персидский флот поднимет свои паруса. Эта вероятность превратилась в неизбежность, когда Мардоний ранним летом усилил давление на Афины, повторно заняв город (который жители, перезимовав там, вторично успели покинуть), чтобы, измотав Афины, принудить их к сепаратному миру, в ответ на что Афины усилили давление на своих союзников. Следствием стало выступление греческого войска под началом спартанского царя (точнее, регента) Павсания и переход через Истм до того, как успели закончить возведение стены, за которой первоначально планировали отсидеться.

Вследствие этих политико-стратегических предпосылок дело, в конце концов, в разгар лета 479 года до н. э. дошло до битвы при Платеях в Беотии, куда Мардоний был вынужден отвести войска из Афин, чтобы не получить от греков удар в спину, и оказался отрезанным от своих тылов. Местность там благоприятствовала действиям персидской конницы. Греки вышли навстречу Мардонию с войском численностью сорок-пятьдесят тысяч человек, собрав вооруженные силы, равных которым по мощи нельзя было найти во всей доэллинской истории. Казалось, победа была хорошо подготовлена.

Однако битва развивалась отнюдь не на основе планомерного и разумного использования этих воинских масс. Победа при Платеях оказалась поспешной, навязанной Павсанию импровизацией при тактически неудачном построении греческого войска; вследствие этого греческие контингенты выступили не в запланированном порядке, а все сражение распалось на отдельные стычки, никак между собой не связанные. Развязка наступила после непосредственного столкновения ядра персидского войска с лакедемонским, спартанским отрядом; персами командовал Мардоний, спартанцами – Павсаний. Павсаний сумел закрепиться на местности, которая не давала развернуться персидской коннице. Мардоний, хорошо это понимая, думал тем не менее воспользоваться другими выгодными для себя обстоятельствами: путаница в рядах противника, невозможность ввести в бой всю армию (две трети войска Павсаний использовать непосредственно в сражении не мог), что снижало боеспособность греков. Но Мардоний не учел дисциплину спартанцев, которая могла гасить колебания настроения и эмоции и, вне зависимости от внешних факторов, гарантировала бесперебойную работу хорошо отлаженного военного механизма. Вдобавок ко всем бедам, Мардоний, хорошо заметный издалека на своем белом коне, пал в самом начале сражения, и поэтому стратегическое уравновешивание тактических недостатков стало невозможным и попросту было исключено (большая часть персидского войска вообще не смогла участвовать в боевом столкновении). Поражение, вопреки всем ожиданиям, оказалось тотальным, особенно после того, как афиняне, обратив в бегство сражавшихся под персидскими знаменами беотийцев, присоединились к спартанцам, и они совместно штурмом взяли персидский лагерь. Персы смогли лишь собрать остатки своих сил и поспешно отступить в Малую Азию. Материковая Греция была освобождена. В Платеях состоялись торжественные похороны павших в сражении, а потом каждые пять лет устраивались празднества в честь освобождения – элефтерии. Теперь можно было посчитаться с предателями, выступившими во время войны на стороне персов. Но в действительности все ограничилось формальным осуждением лидеров фиванских аристократов.

Приблизительно в то же время, когда завершилась битва при Платеях, закончились военные действия и на море. Греческий флот в Делосе и персидский флот у Самоса находились недалеко друг от друга. По логике вещей именно персы должны были возобновить войну. Но такой инициативы не чувствовалось, видимо, энергия противника была парализована. Напротив, когда греческий флот вышел из Делоса и встал на якорь у Самоса, персы прекратили войну и разоружили флот. Финикийские корабли были отправлены домой, чтобы не подвергать их опасности, а ионийские корабли вытащили на берег, так как их размерам нельзя было доверять. На мысе Ми-кале они находились под охраной персидских войск, стоявших там для наблюдения за малоазийскими греками. Таким образом, сами персы войну закончили. Но греки признали этот факт только после того, как высадились на берег и сожгли персидский лагерь вместе с кораблями (битва на Микале). Но для греков, вопреки взгляду на это дело персов, война на этом не закончилась. В этот момент греки нашли основание для новой политики, которая, разумеется, мотивировалась уже не угрозой материковой Греции со стороны Ксеркса.

Химера

Одна – не современная – античная традиция сообщает, что Ксеркс в ходе подготовки к войне заключил союз с Карфагеном, чтобы натравить его на сицилийских греков и, таким образом, с запада тоже взять Грецию в клещи. Это утверждение вряд ли, однако, соответствует истине, и его не стоит использовать в исторической науке; но факт остается фактом: ведя войну с персами, греческому миру пришлось одновременно отражать опасный натиск Карфагена на греческую Сицилию.

Разумеется, предпосылки следует искать только в местном, сицилийском раскладе сил, а в более общем смысле в геополитическом положении западных греческих колоний. Консолидация карфагенской державы (наряду с этрусской) начала проявляться уже с середины VI века, и понятно, что продолжилась и в V. Причем в данном случае, естественно, речь идет не об империализме, сходном с таковым Персидской державы. Мощь Карфагена развивалась не на основе односторонних притязаний, скорее становление консолидированного Карфагена было взаимно выгодно обоим партнерам.

В своей существенной части мощь Карфагена определялась политическим и общественным состоянием Сицилии. Сицилия была местом очень плотной греческой колонизации, и территориальная ограниченность приводила здесь к более высокой концентрации греческого населения, чем где-либо еще. Эта скученность никоим образом не действовала как сплачивающий фактор, а, напротив, усиливала трения и напряженность в отношениях между отдельными греческими городами. Правда, кое в чем устремления греческих городов совпадали, и прежде всего это касалось отношений с местным населением. В других местах обширность земли создавала условия для мирного и дружеского улаживания отношений. На Сицилии естественная тяга греков к экспансии приводила к сужению территории местного населения, а значит, и к военным столкновениям с ним. В контексте общего положения это создавало нестабильность, которая еще более усиливалась оттого, что ей сопутствовала также нестабильность внутренняя.

Так же как и остальная полисная Греция, Сицилия прошла стадии правления аристократических родов, потрясения движением демоса, возникшей в результате этого брожения тирании и дальнейшей дифференциации на классы; но все это происходило в то время, когда в других местах общественные отношения в том или ином смысле уже до некоторой степени консолидировались; здесь же эта консолидация только начинала свой неумолимый путь. Поглощение местного населения, которое, поскольку оно вынуждалось к этому, было оттеснено на нижнюю ступень социальной лестницы, а потом время от времени прием новых греческих переселенцев – этот приток был обусловлен Ионийским восстанием и волнениями в Мессении, – которые терпеть не могли хозяев, все это привело к тому, что на Сицилии консолидация находилась в зачаточном состоянии, что создало предпосылки к тому, что там поздним, или, лучше сказать, запоздалым, цветом распустилась тирания. Эти сицилийские тираны очень мало делали для того, чтобы ослабить внутреннюю напряженность и примирить противоборствующие стороны, сгладив противоположности; напротив, они проявляли склонность сталкивать между собой несовместимые элементы и использовали неопределенность внутреннего порядка для экспансионистской державной политики. Они были кровно заинтересованы в том, чтобы политическое устройство оставалось неопределенным и текучим, а их жестокое вмешательство в него делало необходимым существование сильных политических и военных рычагов.

Руководствуясь такими принципами, в первом десятилетии V века до н. э. тиран Гиппократ из семейства Гелы решил совершить поход далеко за пределы своего южносицилийского города и присоединить большой участок земли в восточной части острова. Он не только отнял у сикулов несколько местных городов, но и подчинил себе некоторые греческие населенные пункты. Гиппократу не хватило совсем немногого для того, чтобы ему покорились и Сиракузы. Только внешнее посредничество (Коринфа и Коркиры) спасло Сиракузы от уступки тирану их сателлита, города Камарины. Для достижения своих целей Гиппократ не гнушался самыми низкими и подлыми методами. С Занклом (ныне Мессина) он находился в союзнических или дружественных отношениях, что на практике означало, что он отнял его у Регия (на противоположной стороне Мессинского пролива), с которым он ранее также поддерживал союз, чем чувствительно задел тамошнего тирана Анаксилая.

После битвы при Ладе по приглашению занклского тирана Скита на запад прибыли самосцы и немногочисленные милетяне. Планировалось основать для них, естественно за счет вытеснения или покорения сикулов, «город ионийцев». Пока план приводили в действие, новоприбывшие наслаждались гостеприимством одного из городов на южной оконечности Италии, расположенного неподалеку от Регия. Анаксилай увидел в этом возможность восстановить свое влияние в Занкле и подговорил беженцев захватить Занкл, в котором из-за военного похода не было в тот момент боеспособных мужчин. Так все и произошло, и так как теперь жители Занкла обратились за помощью к Гиппократу, то тот немедленно поспешил туда, но предал своих друзей ради того, чтобы поделить добычу (в том числе и землю) с ионийскими захватчиками.

По этому эпизоду, ставшему случайно нам известным, можно судить о положении дел в западной части тогдашнего греческого мира, а особенно в Сицилии. Дальнейшее развитие событий поэтому не может удивить. После смерти Гиппократа его власть унаследовал некий Гелон, не уступавший ему в низости и бессовестности, но зашедший еще дальше. Для начала он обманул сыновей Гиппократа, отстранив их от власти, а потом ему удалось нанести успешный удар по Сиракузам. Вероятно, если следовать уже устоявшейся традиции, он вмешался в революцию, в ходе которой народ и туземные подданные подняли руку на крупных землевладельцев, на «жирных» (пахеис), на стороне богатых и путем интервенции подчинил себе город. С тех пор этот город стал его базой – Гелу он оставил в управление своему брату Гиерону – и в нем была проведена полная реорганизация. За счет ликвидации многих окрестных городов и насильственного переселения части жителей Гелы население Сиракуз сильно увеличилось, а значительная часть «народа» была продана в рабство за пределы Сицилии. Значительная часть Сицилии, таким образом, оказалась под властью Гелона, а Сиракузы стали ее столицей, резиденцией правителя. Единственным противовесом Сиракузам мог бы стать крупный город Акрагант, но Гелон нейтрализовал его, породнившись с его тираном Фероном, и при взгляде со стороны могло показаться, что Гелон – единственный, кто представляет греков в Сицилии.

Эту непомерную – по греческим понятиям – концентрацию власти, по понятным причинам, заметили те, кто почувствовал в ней угрозу. Это были Анаксилай Регийский, несмотря на успех, которого он добился поселением мессенцев в Занкле и изгнанием зависимых от Гелона самосцев, и Терилл из Химеры (расположенной на севере Сицилии). Оба держались вместе и приходились друг другу свойственниками. Выжидательную позицию внимательного наблюдателя занимали, естественно, и карфагеняне, так как давление греческих городов могло в конечном итоге направиться и на них. Уже в начале правления Гелона, приблизительно во время Марафонской битвы, у них была с ним незначительная стычка, которую этот последний с помощью спартанцев охотно превратил бы в более широкомасштабные боевые действия, если бы он получил спартанскую помощь и они прислушались бы к его фантастическим предложениям, чего они, впрочем, не сделали, так же как десять лет назад в отношении ионийских городов и Аристагора.

Но когда теперь уже Ферон из Акраганта изгнал Терилла из Химеры и тем самым еще больше увеличил размеры сиракузского блока и его влияние в сицилийских делах, поиск помощи изгнанным, за которым стоял его свойственник Анаксилай из Регия, который подтвердил свою верность заложниками, привел к интервенции со стороны Карфагена. Этот последний послал на Сицилию своего лучшего и испытанного полководца Гамилькара с колоссальным наемным войском. Гелон оказался в такой опасности, что не только отказал в помощи грекам перед Саламинским сражением – вероятно, он сумел сделать это, связав свою поддержку с неприемлемым условием предоставления ему права командования, – но и вознамерился в случае персидской победы искать покровительства у Ксеркса. К счастью, все эти предосторожности оказались излишними и не потребовались. Битва у Химеры произошла в один год с Саламинским сражением (480 до н. э.) и закончилась невиданным разгромом карфагенян. От отчаяния и стыда карфагенский полководец покончил с собой: как говорили карфагеняне, он принес себя в жертву богам, бросившись в костер.

Победа греков у Химеры стала не только блестящим военным шедевром, но и произвела знаменательный и самый крупный из мыслимых политических эффектов: на два поколения Карфаген повернулся спиной к греческим делам и не давал втягивать себя в них самыми соблазнительными перспективами. Греки Сицилии и вообще западный греческий мир получил возможность не нарушаемого Карфагеном развития, какой он не получал никогда в последующие периоды истории. На Сицилии воцарилась сытная и роскошная жизнь. В Акраганте, благополучие которого умножилось благодаря торговле с Карфагеном, в течение всего V века до н. э. господствовали корыстолюбие и роскошь, равной которой не знал весь остальной греческий мир.

Самые непосредственные выгоды извлек из этих событий, как и следовало ожидать, победитель Гелон. Он был достаточно умен, чтобы не продолжать войну и ограничить себя тем самым проблемами обороны от натиска Карфагена. Поэтому он не трогал владения Карфагена на Сицилии, но удовольствовался тем, что наложил на них тяжелую контрибуцию; об этом говорят его щедрые посвятительные подношения Дельфам и Олимпии. Еще дороже стоила моральная выгода. Режим Гелона был диктатурой чистой воды. Но эта тень развеялась светлым воодушевлением сицилийских греков, которое охватило их после победы. Те греческие города и тираны Сицилии, которые раньше строили ему козни, а также сторонники карфагенской ориентации наперебой спешили теперь выказать свою верность и лояльность, и Гелон мудро навел мосты, приняв их под свою опеку, формально сделав их своими союзниками. С тех пор Гелон мог свободно ходить по Сиракузам среди людей как частное лицо без охраны и без оружия, не боясь нападения. Когда он – всего два года спустя после Химеры – умер, весь народ провожал его в последний путь, тот самый «народ», который он незадолго до того называл не иначе как «сбродом». На его гробнице ему воздавали почести, как герою, то есть ему приносили жертвы, которые возвышали его из положения простого смертного и ставили в один ряд с основателями городов и мифическими героями.

Власть без всяких затруднений унаследовал его брат Гиерон, а вместе с властью и тот блеск, который сообщил ей Гелон. Сам Гиерон также заслужил почетный титул тем, что разбил этрусков, еще одних, помимо Карфагена, противников Греции на Западе, в морском сражении у Ким и освободил этот город от этрусского гнета (474 до н. э.). Но это не изменило основных принципов правления. Как и прежде, господствовал принцип, что люди являются всего лишь объектами, неодушевленными предметами в руках тирана, дальше продолжалось насильственное переселение жителей и изменение правовой формы существования городов, продолжалось изменение структуры населения с целью укрепления режима власти. В этот процесс после победы у Химеры и внутриполитического умиротворения влились также массы наемников, с которыми действовали тираны и которые были демобилизованы после войны. При такой политике снабжения многие переселенцы из материковой Греции также могли попытать счастья в Сицилии. Но над всей неизбежно связанной с такой политикой жестокостью все еще широко разливался примиряющий свет великого освободительного подвига, а там, куда не доходил этот свет, подходило другое идеальное зеркало.

Тирания Диноменидов из семейства Гелона придерживалась известного консервативного стиля правления. При дворе в Сиракузах чувствовалась атмосфера архаической эпохи. Для ветра демократического свободомыслия, который дул с материковой Греции и был порожден победоносными Афинами, эта атмосфера была непроницаема. Такие люди, как поэты Пиндар, Эсхил и Симонид, которым современные направления в городе и обществе были неприятны, привольно и хорошо чувствовали себя в Сиракузах не только из-за щедрости богатых правителей. Можно было радоваться авторитарному духу, который сохранялся в народе благодаря дисциплине и порядку, радоваться вновь обретенной старомодной добродетели. Все это хорошо вписывалось в рамки «дорического» порядка, символом которого был консервативный образ жизни спартанского общества.

С помощью такой «мировоззренческой» подпорки и питаясь капиталом, нажитым Гелоном вследствие победы у Химеры, сиракузская тирания смогла сохранить свою «старомодность», которая была характерна для нее с самого начала, надолго в течение V века до н. э. Несмотря на это, дни ее были сочтены, но продолжалась она тем не менее вплоть до шестидесятых годов, во всяком случае, она немного пережила годы правления Гиерона (468–467 до н. э.) и просуществовала до смены декораций на политической сцене, что произошло, соответственно запоздалости этого события, без особой борьбы.